Помоги проекту - поделись книгой:
Но жизнь оказалась хорошим учителем, а большевики во главе с Лениным умели учиться на своих ошибках. Они, хотя и не сразу, постепенно, но начали осознавать утопический характер уравнительного подхода к проблеме оплаты труда.
Одной из первых в повестке дня оказалась задача привлечения буржуазных специалистов к работе на национализированных предприятиях. Решению этой задачи препятствовало то обстоятельство, что большевики последовательно проводили в жизнь принцип, в соответствии с которым оплата труда бывших буржуазных специалистов не должна превышать заработок среднего рабочего. Этот принцип вполне соответствовал логике представлений о будущем социалистическом обществе, в котором сознательное отношение к труду всех его членов, ставших собственниками средств производства, лишит актуальности проблему стимулирования труда, как квалифицированного, гак и неквалифицированного. В условиях переходного периода от капитализма к социализму, поскольку “они свое знание профессора, учителя, инженера — превращают в орудие эксплуатации трудящихся”[10], принцип социальной справедливости также требовал, чтобы оплата труда специалиста была приравнена к заработку среднего рабочего: знание не должно служить средством эксплуатации. При наличии равенства оплаты квалифицированного и неквалифицированного труда Ленин предполагал привлечь буржуазных специалистов к работе на социалистических предприятиях через достижение “такой степени организованности, учета и контроля, чтобы вызвать поголовное и добровольное участие “звезд” буржуазной интеллигенции в нашей работе”[11]. Таким образом, в отношении буржуазных специалистов главная ставка делалась не на материальные или моральные стимулы, а на принуждение к труду под административным контролем. Ленин полагал, что введение всеобщей трудовой повинности, реализация на практике коммунистического принципа “Кто не работает, тот не должен есть” и концентрация распределения продуктов в условиях карточной системы, сложившейся к 1917 г., в руках государства заставят в конце концов буржуазных специалистов работать на Советскую власть.
Однако жизнь показала, что действительно, можно заставить человека работать, но нельзя заставить его хорошо работать. Большевики достаточно быстро осознали всю пагубность недооценки проблемы стимулирования труда высококвалифицированных специалистов. Поэтому уже с первых месяцев Советской власти пришлось установить специалистам повышенные оклады, хотя в этот период Ленин, все еще оставаясь в плену старых представлений, постоянно подчеркивал вынужденный и временный характер этой меры, а также “развращающее влияние высоких жалований… на рабочую массу”[12].
Однако рабочую массу развращали не столько высокие заработки специалистов, сколько отсутствие при уравнительной системе распределения эффективных стимулов к высокопроизводительному труду. Уже в январе 1918 г. Ленин призывает дать решительный отпор тем, кто относится к фабрике, перешедшей в собственность народа, по-прежнему с точки зрения единственного помышления: “урвать кусок побольше и удрать”[13]. Он сетует, что “отлынивают от работы многие наборщики в Питере, особенно в партийных (то есть не частных. — Ю. А.) типографиях”[14].
Какие методы борьбы с этим явлением могла предложить экономическая система, с самого начала породившая мощную тенденцию уравнительности распределения? Только меры административного принуждения и морального воздействия. Большевики в духе революционного романтизма преувеличивали влияние самого факта обобществления средств производства на сознание человека, на психологию работника, на воспитание в нем чувства хозяина предприятия и страны. Они пытались заменить буржуазную дисциплину труда, которую Ленин определял как “дисциплину голода, так называемого вольного найма”[15], социалистической дисциплиной, основанной исключительно на высоком самосознании трудящихся. Предполагалось, что рабочие, осознав себя хозяевами предприятия и спаянные в единый коллектив чувством трудовой солидарности, не будут нуждаться в дополнительной мотивации к труду.
Было бы слишком поспешным утверждать, что эти взгляды были проявлением чистой социальной фантастики и совсем не отражали жизненных реалий. Например, в патриархальной крестьянской семье особый характер взаимоотношений между ее членами, их заинтересованное и сознательное отношение к общему коллективному труду снимают необходимость какого бы то ни было стимулирования их активности. Тот же фактор сознательного отношения к труду лежал в основе массового трудового энтузиазма, который в дальнейшем сыграл огромную роль в истории СССР. Но в конечном итоге практика, как известно, показала недостаточность опоры только на сознательность трудящихся для нормального функционирования современной экономики. Не удивительно, что эпоха лозунгов и призывов началась чуть ли не на следующий день после революции.
Как мы теперь понимаем, моральные стимулы не могут в полной мере компенсировать недостаток других стимулов, прежде всего материальных. Ликвидация капиталистической частной собственности и замена ее общенародной не сделала работника реальным владельцем конкретной собственности. Связанные с этим проблемы проявились сразу же после установления Советской власти.
Характерно, что первыми попытались исправить положение профсоюзы, наименее идеологизированная и самая близкая к производству часть политической системы. Уже в апреле 1918 г. ВЦСПС предложил на всех государственных предприятиях страны установить нормы выработки и учет производительности труда, внедрить сдельную оплату труда и систему премий за превышение норм. Это предложение шло вразрез с характерным для большевиков пренебрежительным отношением к проблеме материального стимулирования труда.
Диалектический характер мышления Ленина проявился в том, что, увидев, как утопизм теории не выдерживает проверки реалиями жизни, он не стал цепляться за теоретические догмы, а полностью поддержал предложение профсоюзов ввести “соразмерение заработка с общими итогами выработки продукта”[16].
Таким образом, утопическая политика большевиков в вопросе оплаты труда постепенно отступала под натиском объективной реальности. Однако разразившаяся гражданская война вынудила переход к политике военного коммунизма. На первое место выдвинулась борьба за само выживание Советского государства, и вопросы повышения эффективности экономической системы надолго отступили на второй план.
Возвращаясь к представлению экономики страны в виде гигантской фабрики, можно отметить, что уже в первые месяцы Советской власти сказалась присущая марксистам прошлого и настоящего переоценка роли приводных ремней (абсолютизация административно-командных методов управления в рамках плановой экономики как альтернативы рынку), но недооценка роли двигателя (упование на социалистическое соревнование, призванное заменить конкуренцию производителей в качестве побудителя развития экономики) и источника энергии (трудовой мотивации).
ХЛЕБНАЯ МОНОПОЛИЯ
Итак, капиталистическому рынку большевики противопоставили повсеместный учет и контроль за производством и распределением в рамках централизованной плановой экономики, конкуренции производителей социалистическое соревнование, а при решении проблемы трудовой мотивации упор был сделан в основном на моральные стимулы. Эти факторы сформировали основы существовавшего в первые годы Советской власти способа производства. Наряду с ними огромное влитие на судьбу страны оказала государственная хлебная монополия, особенно в связи с теми ее следствиями, которые нашли свое продолжение в трагедии гражданской войны.
Государственная хлебная монополия и осуществлявшаяся в ее рамках с 1919 г. продразверстка представляли собой способ решения продовольственной проблемы в стране с разрушенной империалистической, а затем и гражданской войной экономикой, пережившей к тому же смену общественно-экономической формации.
Проблема обеспечения населения хлебом возникла еще до Октябрьской революции. Принципиальным является то обстоятельство, что и до революции, и после нее в стране имелось достаточное количество хлеба для удовлетворения потребносгей населения. Но хлеб находился в деревне, в основном у кулаков и частично у середняков, и проблема состояла как раз в том, как, каким способом изъять у них хлебные запасы для снабжения городского населения.
Царское правительство решало продовольственную проблему в рамках свободной рыночной торговли между городом и деревней. Но в условиях военной разрухи и падения промышленного производства в гражданском секторе экономики, город мог предложить селу все меньшее количество товаров. По словам Ленина, “мировая война… привела к массовому разрушению материальных ценностей, к истощению производительных сил, к такому росту военной промышленности, что даже производство безусловно необходимого минимума предметов потребления и средств производства оказывается невозможным”[17]. При бестоварье хлеб оставался единственной “твердой валютой”. В результате цены росли, а помещики и кулаки придерживали хлеб в ожидании дальнейшего их повышения. Продовольственное снабжение городов постоянно ухудшалось. Возникла угроза массового голода.
Голод был не редкостью в России. При царе неурожаи и голодовки повторялись через каждые 3–4 года. Особенно грандиозными были голодовки 1891 и 1911 годов. И позже, при Советской власти, случались “голодные” годы 1921, 1933, 1946.
Традиционный капиталистический метод свободной торговли в условиях вызванного войной бестоварья стал неэффективным. Поэтому Временное правительство в первый же месяц своего правления, еще весной 1917 г., приняло закон о государственной хлебной монополии. Ленин подчеркивал объективную неизбежность этого шага: “Невиданные тяжести и бедствия войны, неслыханная и самая грозная опасность разрухи и голода сами собой подсказали выход”[18] — хлебную монополию. Суть государственной хлебной монополии заключалась в запрещении всякой частной торговли хлебом, в закупке и распределении его только через государственные органы. Однако Временное правительство оказалось неспособным последовательно воплотить принятый закон в жизнь, так как он противоречил интересам капиталистов, помещиков и кулаков — социальной опоре Временного правительства.
После Октябрьской революции левые эсеры, выражая интересы кулаков, предлагали отменить хлебную монополию и вернуться к свободным рыночным ценам на хлеб. Ленин обоснованно возражал им, что свободные цены на хлеб могут на порядок превысить твердые государственные цены и потому окажутся недоступными для подавляющего большинства населения городов, обнищавшего за годы военного лихолетья. Следствием свободных цен был бы неизбежный массовый голод, угроза которого неотступно преследовала и царское, и Временное правительства.
Большевики, в противовес попыткам решить продовольственную проблему рыночными методами, главной мерой предотвращения голода считали контроль, учет и регулирование сферы распределения продуктов со стороны государства. Они ужесточили и довели до логического завершения государственную хлебную монополию. Крестьяне в принудительном порядке обязаны были сдавать государству по твердым, нерыночным ценам все излишки (сверх установленных норм на личные и хозяйственные нужды) хлеба. Спекуляция хлебом жестоко преследовалась.
Таким образом, свободная торговля хлебом в стране (за исключением незаконных спекуляций) была ликвидирована. Ее заменила строго централизованная государственная система заготовки и распределения продовольствия. Ликвидация хлебного рынка, принудительное изъятие всего товарного, то есть произведенного для продажи, хлеба вызвали недовольство среди крестьян и имели тяжелые последствия для нашей страны.
Государственная хлебная монополия досталась Советской власти в качестве “наследства” от Временного правительства вместе с разрухой промышленности и транспорта, бестоварьем, карточной системой и инфляцией, исключавшей привлекательность “твердых” государственных цен на хлеб дня крестьян. Даже сейчас с высоты полученного исторического опыта нам трудно судить, существовала ли альтернатива хлебной монополии государства и жестким административным методам решения продовольственной проблемы в стране. Но историческим фактом является то, что большевики, придя к власти, и не искали эту альтернативу, поскольку все предпринятые в рамках хлебной монополии меры соответствовали представлениям классического марксизма о несовместимости товарного производства и товарно-денежных отношений с социализмом.
СОЦИАЛИЗМ И ТОВАР
Капиталистическое производство является товарным. Это означает, что производимый продукт рассматривается его изготовителем как товар, то есть изначально предназначен для продажи. Каждый товар имеет стоимость, выраженную в денежной форме, и субъекты рынка вступают между собой в товарно-денежные отношения.
На определенной стадии развития производительных сил товарное производство, обмен и товарно-денежные отношения, по мнению основоположников марксизма, вызывают дифференциацию производителей и неизбежно рождают буржуазию и пролетариат. В рассматриваемый период В. И. Ленин был согласен с ними. Он считал, что в современных условиях наличие обмена товаров однозначно характеризует способ производства как капиталистический, так как из свободы торговли, товарного обмена между производителями “неизбежно вытекает деление товаропроизводителя на владельца капитала и на владельца рабочих рук, разделение на капиталиста и на наемного рабочего”[19]. В силу этой логики классический марксизм рассматривает товарное рыночное производство как неотъемлемый атрибут капитализма.
Анализируя будущее коммунистическое общество, Маркс и Энгельс показали несовместимость его принципов с товарно-денежными отношениями. Действительно, товарное рыночное производство порождает массу трудноустранимых противоречий, в частности, периодические экономические кризисы. Основоположники марксизма рассматривали товарный характер капиталистического производства в качестве одного из факторов, тормозящих развитие общественных производительных сил. В этой связи организация коммунистического производства на основе планомерного развития представлялась им естественным решением проблем экономики. Маркс и Энгельс пришли к выводу, что при плановом производстве и распределении производимый продукт перестает быть товаром, так как “в обществе, основанном на началах коллективизма, на общем владении средствами производства, производители не обменивают своих продуктов”[20]. Раз исключается обмен и продукт уже не является товаром, отпадает необходимость в рынке, как сфере обмена товаров, и обслуживающих его товарно-денежных отношениях. Функции рынка при коммунистическом способе производства выполняют специальные общественные органы, которые планомерно регулируют потоки сырья, продуктов и рабочей силы.
Как выше уже неоднократно отмечалось, основоположники марксизма рассматривали социализм как первую фазу коммунистического общества. Это позволило им автоматически распространить представления о будущем бестоварном производстве и на социализм. Осуществление социалистического принципа распределения по труду, согласно К. Марксу, должно быть основано на том, что каждый работник за выполненную работу “получает от общества квитанцию в том, что им доставлено такое-то количество труда… и по этой квитанции он получает из общественных запасов такое количество предметов потребления, на которое затрачено столько же труда”[21]. Маркс особо подчеркивал, что эти квитанции не являются деньгами, так как не совершают обращения.
В. И. Ленин полностью воспроизвел эту схему нетоварного и безденежного производства и распределения в своей книге “Государство и революция”[22]. Он определял капитализм как товарное производство на высшей ступени его развития. Тем самым он подчеркивал, что товарное производство является неотъемлемым признаком капитализма и, наоборот, подразумевал, что социализм должен представлять собой нетоварное производство. Ленин разделял мнение о несовместимости рынка и товарно-денежных отношений с социализмом, считая, что в условиях товарного производства невозможно устранить порождаемые им противоречия.
Естественно, что, придерживаясь подобных взглядов, большевики и не искали альтернативы государственной хлебной монополии. Ее введение Временным правительством они рассматривали как проявление объективных законов развития общественного производства, определяющих его переход от анархии капиталистического рынка к плановому производству и распределению.
В принятой позже, в марте 1919 г., программе партии напрямую ставилась задача: “В области распределения… неуклонно продолжать замену торговли планомерным, организованным в общегосударственном масштабе распределением продуктов”[23]. Кроме того отмечалось, что, “опираясь на национализацию банков, РКП стремится к проведению ряда мер, расширяющих область безденежного расчета и подготовляющих уничтожение денег…”[24].
Целью большевиков было заменить товарно-денежные отношения между городом и деревней прямым натуральным (без посредства денег) продуктообменом промышленных товаров на продовольствие. Такая попытка была предпринята в период военного коммунизма, но она окончилась неудачей.
Усиление государственного вмешательства в экономику и увеличение роли административных методов управления в периоды кризисов и общественных катаклизмов являются объективной необходимостью. Поэтому в условиях беспрецедентного кризиса, переживаемого Россией, попытка решить продовольственную проблему административно-принудительными методами в противовес рыночным была в целом оправдана. Если и можно критиковать политику в отношении крестьянства, проводимую в рамках государственной хлебной монополии, то только за несоблюдение меры. При этом теоретическим основанием для стремления полностью ликвидировать рынок продовольствия, фактически реквизировать весь товарный хлеб и ввести натуральный продуктообмен между городом и древней служил неправомерный перенос атрибутов коммунистического общества на социализм.
Последствия хлебной монополии не замедлили вскоре сказаться в разразившейся буре гражданской войны.
ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА
Нынешние ниспровергатели всего и вся могут сколько угодно называть Великую Октябрьскую социалистическую революцию Октябрьским переворотом. Если она и была переворотом, то только несколько часов, поскольку уже в ночь с 26 на 27 октября (с 8 на 9 ноября) 1917 года 2-ой Всероссийский съезд Советов принял “Декрет о земле”, кардинальным образом изменивший отношения собственности в аграрном секторе. С этого момента переворот стал революцией.
Как опытные революционеры, большевики нисколько не сомневались, что социалистические преобразования в стране вызовут бешеное сопротивление буржуазии. Буржуазия и помещики, лишившись власти в результате событий октября 1917 года, не могли отдать без боя вековые привилегии и собственность, составлявшие основу их процветания. Их мир рушился, и они защищали его с отчаянной яростью обреченных.
В дореволюционной России эксплуататорские слои составляли 16,3 % населения. Но это цифра включает в себя и самую многочисленную их часть — сельскую буржуазию, кулаков. Кулаки — это крупные (по сравнению с другими крестьянами) земельные собственники и арендаторы, систематически использовавшие наемный труд батраков. Через-сдачу в наем рабочего скота и инвентаря, кабальные займы они эксплуатировали и бедняцко-середияцкую часть деревни. Однако в массе своей кулаки занимались крестьянским физическим трудом и мало отличались по уровню культуры и быта от других крестьян.
Кулак наиболее ярко отражал двойственную природу крестьянина как хозяина, собственника, с одной стороны, и труженика — с другой. В соответствии с этим марксистским тезисом большевики не ставили цели экспроприации мелкого собственника, в том числе и кулака. Предполагалось путем медленного преобразования крестьянского индивидуального хозяйства осуществить его постепенную интеграцию в систему социалистического хозяйства. Даже в конце гражданской войны, в которой кулаки сыграли далеко не последнюю роль, Ленин продолжал придерживаться той же принципиальной точки зрения: “…экспроприация даже крупных крестьян никоим образом не может быть непосредственной задачей победившего пролетариата”[25], допуская конфискацию земли лишь в случае сопротивления кулаков Советской власти. Лозунг “экспроприировать экспроприаторов” к кулакам не относился. Кулак, в отличие от капиталистов и помещиков, не был изначально отнесен к идейным врагам Советской власти. Конечно, принадлежность его к эксплуататорам исключала идиллические отношения между Советской властью и кулаком. Например, позже, во времена нэпа в отношении кулаков проводилась политика ограничения и вытеснения (обложение повышенными налогами, ограничение аренды земли и найма рабочей силы и т. д.). Но взгляд на кулака не только как на собственника, но и труженика исключал проведение по отношению к нему политики конфискации и экспроприации.
Как следствие этой разумной политики, “Декрет о земле” отвечал интересам всего крестьянства — и бедняков, и середняков, и кулаков. Было ликвидировано помещичье землевладение, и крестьяне получили 150 млн. гектаров земли, экспроприированный инвентарь, скот, освободились от уплаты помещикам ежегодной арендной платы за землю в размере 700 млн. рублей золотом, от ипотечной и другой задолженности банкам в 3 млрд. рублей[26].
Национализация земли была единственным средством покончить с сохранившейся как наследие крепостничества запутанностью российского землевладения чересполосицей, арендой, отсталостью правовой сферы. Поэтому сами крестьяне, от бедняков до кулаков, требовали отмены частной собственности на землю. Это требование содержалось в общекрестьянском наказе о земле, вошедшем в качестве составляющей части в “Декрет о земле”. Наказ был составлен эсерами на основании 242 местных крестьянских наказов, принятых на прошедших по всей стране сельских сходах. В соответствии с пожеланиями крестьян частная собственность на землю была отменена. Вся земля была национализирована и передана в безвозмездное и вечное пользование крестьянам.
Показательно, что в аграрном вопросе большевики, реально оценивая ситуацию и идя навстречу требованиям крестьянства, сознательно отступили от своего идеала — общественной обработки земли и приняли “Декрет о земле” в эсеровской редакции, закреплявшей преимущественно индивидуальный способ хозяйства.
Два декрета — о земле и мире обеспечили Советской власти в первые месяцы ее существования поддержку подавляющего большинства населения, в том числе, и со стороны кулачества. Одновременно эти декреты лишили буржуазную контрреволюцию массовой базы. Сбывалось предоктябрьское предвидение В. И. Ленина, утверждавшего, что никакая сила не свергнет правительство, давшее народ) мир, а крестьянам — в стране с огромным аграрным перенаселением — землю без выкупа. Он предполагал, что “сопротивление буржуазии… конечно, неизбежно. Но, чтобы сопротивление дошло до гражданской войны, для этого нужны хоть какие-нибудь массы, способные воевать и победить Советы. А таких масс у буржуазии нет и взять их ей неоткуда”[27]. Таким образом, соотношение сил в октябре 1917 года исключало крупномасштабную гражданскую войну.
Дальнейшие события подтвердили этот прогноз Первые месяцы после революции представляли собой, по словам Ленина, “сплошной триумф Советской власти”. К началу марта 1918 г. Советская власть была установлена практически на всей территории огромной страны, за исключением Закавказья, причем малой кровью. В начале февраля советские войска взяли Киев, свергнув господство Центральной Рады. Попытки Каледина и других царских генералов поднять донское казачество против Советской власти также потерпели крах. По свидетельству В. И. Ленина, к этому времени был сломлен даже экономический саботаж буржуазных специалистов[28]. То, что все эти победы на внутреннем фронте дались сравнительно легко, объясняется главным образом отсутствием у буржуазной контрреволюции опоры в массах населения. В январе 1918 г. Ленин отмечал, что “почти все рабочие и громадное большинство крестьян, несомненно, стоит на стороне. Советской власти”[29].
И вдруг летом 1918 г. разразилась крупномасштабная гражданская война. Толчок ей был дан 25 мая мятежом чехословацкого корпуса, который был создан еще до Октября из военнопленных австро-венгерской армии. Сам мятеж не представлял серьезной военной угрозы. Однако он явился как бы сигналом дня целой серии контрреволюционных восстаний, в результате которых Советская республика уже летом 1918 г. потеряла 3/4 территории страны, на которой возникли многочисленные белогвардейские и буржуазнонационалистические правительства. Безусловно, большевики переоценили свои успехи и силу Советской власти и поэтому в определенной степени “прозевали” начало гражданской войны.
Эти успехи контрреволюции не могут быть объяснены ни усилением натиска уже разбитых ранее буржуазно-помещичьих элементов, ни интервенцией государств Антанты, которая до выхода Германии из войны в ноябре 1918 г. носила локальный характер: в самом конце 1918 г. на территории нашей страны находилось только около двухсот тысяч иностранных интервентов, тогда как численность Красной Армии уже осенью того же года достигала 1 млн. бойцов.
Главная причина того, что Советская республика оказалась в кольце фронтов, заключается в том, что буржуазная контрреволюция к лету 1918 г. получила массовую базу, которой не имела в 1917 г.
Фактором, коренным образом изменившим ситуацию за такой короткий период, быта проводимая Советской властью жестокими методами политика Государственной хлебной монополии. Своим острием она была направлена преимущественно против кулаков и, лишь частично, против середняков. Дело в том, что кулаки, составляя в Российской империи 15–20 % (около 2 млн.) крестьянских дворов, производили 50 % товарного, то есть поступающего на рынок, хлеба[30].
Ликвидация помещичьего землевладения еще больше увеличила относительную долю кулаков в производстве продовольствия. Поэтому именно кулаки являлись главными держателями и продавцами хлеба.
Особенно значительной кулацкая прослойка была среда казаков. Если больше половины крестьян в Европейской части России имели до 8,8 гектаров земли на двор (этого количества земли было недостаточно для содержания семьи при существовавшем уровне развития сельскохозяйственного производства, и крестьяне были вынуждены идти в “отход” или наниматься на сезонные работы), то казаки имели в среднем 54,7 гектара на двор[31].
Кулаки очень хорошо нажились в период свободного рынка хлеба, когда он являлся единственной “твердой валютой”. Хлебная монополия лишила кулака права торговли хлебом. Более того, Советская власть обязала его сдавать весь товарный хлеб по твердым ценам, которые” были на порядок ниже спекулятивных рыночных, а с учетом быстрого обесценивания денег — практически безвозмездно. Естественно, что такое положение подрывало самые основы кулацкого хозяйства и благосостояния. Укрывательство хлеба кулаками приняло массовый характер. Таким путем кулаки рассчитывали со временем принудить Советское государство восстановить свободную торговлю хлебом. Пышным цветом расцвела незаконная спекуляция хлебом.
В результате угроза массового голода в промышленных центрах — при наличии достаточного количества продовольствия в стране — стала реальной. Во многих местах, в частности в обеих столицах, к маю 1918 г. сложилась крайне тяжелая, чрезвычайная ситуация. Возникла перспектива падения Советской власти в результате голодных бунтов. если она не сможет решить продовольственную проблему. А до нового урожая оставались еще июнь, июль и август. Трудности большевиков, возникшие в связи с угрозой массового голода, снова подняли упавший было боевой дух российской контрреволюции.
Но Советская власть не собиралась капитулировать. Логика развития событий привела к принятию 13 мая 1918 г. так называемого “Декрета о продовольственной диктатуре”. Поскольку продовольственные комитеты, доставшиеся в наследство от Временного правительства, не справлялись с организацией изъятия излишков хлеба у кулаков, декрет предусматривал организацию и отправку им на помощь продотрядов. Еще Временное правительство посылало вооруженные отряды в дерёвню. Первые продотряды из рабочих и матросов были посланы в некоторые хлебные губернии в ноябре 1917 г., но только после декрета это движение приобрело массовый и организованный характер.
Был объявлен “крестовый поход в деревню за хлебом” против кулаков, удерживающих излишки хлеба и срывающих хлебную монополию. Резкое ужесточение хлебной монополии оборачивалось для кулаков фактической конфискацией производимого ими продовольствия.
Задача всех мероприятий по “Декрету о продовольственной диктатуре” состояла в том, чтобы силой заставить кулака подчиниться государственной хлебной монополии. Но даже в чрезвычайных условиях мая 1918 г. большевики не объявляли кулака врагом Советской власти и не ставили вопрос об его экспроприации.
Однако к тому времени кулаки уже перешли на позиции, враждебные Советской власти. Мятеж белочехов сыграл роль лишь спускового механизма, приведшего в движение назревшие общественные процессы, летом-осенью 1918 г. кулачество открыто выступило против Советской власти под лозунгом восстановления свободной торговли хлебом. Пи стране прошла волна кулацких восстаний, в результате которых Советская Россия оказалась в кольце фронтов.
Кулачество стало основной социальной опорой контрреволюции, оно, наряду с зажиточным казачеством, составило массовую базу белых армий. В. И. Ленин констатировал: “самый многочисленный из эксплуататорских классов восстал против нас в нашей стране”[32]. Компромисс стал невозможным: гражданские войны заканчиваются или победой одной из сторон, или полным истощением сил. Уже в августе 1918 г. Ленин имел все основания заявить, что “кулаки — бешеный враг Советской власти. Либо кулаки перережут бесконечно много рабочих, либо рабочие беспощадно раздавят восстания кулацкого, грабительского меньшинства народа против власти трудящихся. Середины тут быть не может”[33].
Именно переход кулачества в стан непримиримых врагов Советской власти и явился главным фактором, предопределившим возникновение крупномасштабной гражданской войны, ее продолжительность и ожесточенность. Другие причины — сопротивление лишенных собственности и привилегий капиталистов и помещиков, вмешательство интервентов со всего света, от американцев и англичан до греков и японцев — сыграли свою роль только в связи с выступлением кулачества против Советской власти.
Вспомним, что взаимная несовместимость Советской власти и кулаков не была предопределена заранее и не вытекала из теории большевизма: Советская власть мирно уживалась с кулаком позже в период нэпа и в сталинское время, вплоть до коллективизации. Но падение промышленного производства в результате империалистической воины, бестоварье привели к резкому росту цен на сельскохозяйственную продукцию. Сохранять в таких условиях свободную торговлю хлебом означало обречь на массовый голод обнищавшие пролетарские слои населения. В то же время хлебная монополия государства за короткое время превратила кулака в “злейшего врага” Советской власти и, по сути, привела к крупномасштабной Гражданской войне.
Сыграли свою роль и колебания середняка. Середняк был признателен Советской власти за полученные в соответствии с “Декретом о земле” помещичьи земли. Когда же она потребовала от крестьян продажи государству товарного хлеба по твердым, нерыночным ценам, середняк стал выражать недовольство. Экономические интересы середняка были затронуты хлебной Монополией в меньшей степени, чем интересы кулака. Однако колебания середняка также способствовали росту контрреволюции.
В борьбе против кулака Советская власть задействовала свой главный козырь — классовую борьбу. По свидетельству В. И. Ленина, раскол крестьянства по классовому признаку произошел только летом-осенью 1918 г. Ранее в событиях 1917 г. против помещичьего землевладения крестьянство выступало единым фронтом, как единый класс-сословие. В. И. Ленин отмечает, что в этот период “классовое деление внутри крестьянства еще не назрело, еще не вылезло наружу”[34]. Переход помещичьей земли к крестьянам, удовлетворив их самые насущные экономические требования, должен был замедлить, хотя бы на время, процесс социальной поляризации деревни. Однако уже летом 1918 г. Ленин отмечает признаки разгорающейся классовой борьбы на селе.
Дело в том, что после ужесточения режима хлебной монополии после Октября часть изъятого у кулаков хлеба (до 25 %) стала раздаваться на месте деревенским беднякам, которые традиционно страдали от недостатка продовольствия. Поэтому беднейшие слои деревни оказались заинтересованы в осуществлении государством политики хлебной монополии. Советская власть использовала эту заинтересованность, издав в июне 1918 г. декрет об организации комитетов бедноты (комбедов). Комбеды сыграли огромную роль не только в реализации хлебной монополии (наряду с продотрядами), но и в подрыве экономических основ влияния кулачества путем его частичной экспроприации (в период гражданской войны кулаки лишились 50 млн. из 80 млн. гектаров, которыми они владели до революции)[35].
Классовая дифференциация крестьянства, безусловно, является результатом объективных процессов, но одного этого фактора было недостаточно для того, чтобы в деревне разгорелась бескомпромиссная классовая борьба, тем более после того, как в октябре 1917 г. крестьяне получили землю. В. И. Ленин не отрицал, что государство дало толчок классовой борьбе на селе, создав для этого в лице комбедов организационную структуру: “… мы были вынуждены в рамках государственной организации положить в деревнях начало классовой борьбе, учреждать в каждой деревне комитеты бедноты полупролетариев и систематически бороться с деревенской буржуазией”[36]. Логика политики хлебной монополии потребовала изоляция кулака на его собственной территории — в деревне и мобилизации бедняцкого слоя на борьбу с ним.
В лице бедняков Советская власть получила мощную социальную опору. Но словам В. И.Ленина, оформился военный союз пролетариата и крестьянства за Советскую власть: крестьяне получили землю и защиту от помещиков и кулаков, а рабочие получили продовольствие[37]. Так хлебная монополия инициировала процесс классовой борьбы в деревне.
Итак, гражданская война стала возможной вследствие раскола народа на две соизмеримые по величине части, разделенные социальной и классовой ненавистью. Однако отнюдь не передел собственности, произошедший в результате революции, стал главной причиной крупномасштабной гражданской войны: зажиточное крестьянство, получив землю от Советской власти, воевало не за собственность, а против реквизиций и за свободу торговли излишками своей продукции.
Существовал ли проход между Сциллой свободной хлебной торговли с неизбежным массовым голодом в промышленных центрах и Харибдой государственной хлебной монополии и порожденной ею гражданской войны? Возможен ли был ввод продналога уже в 1917 г. на волне признательности крестьян за полученную землю? Вопросы риторические, история, как известно, не знает сослагательного наклонения. Во всяком случае, предпринятая осенью 1918 г. попытка ввести продналог на крестьян не увенчалась успехом, гак как собрать его тогда, в разгар войны, не удалось и пришлось вернуться к методам продовольственной диктатуры. Путь к продналогу пролег через гражданскую войну, по завершении которой крестьяне уже с готовностью и облегчением восприняли эту меру Советского правительства. Исторический факт в том, что с помощью хлебной монополии, режима продовольственной диктатуры и продразверстки Советское государство сумело обеспечить население и Красную Армию продовольствием, избежало массового голода, даже несмотря на длительное отторжение хлебных областей.
В конце концов, Советская власть одержала победу в бескомпромиссной и яростной борьбе потому, что рабочие сельские бедняки и середняки не захотели возврата капитализма. История гражданской войны свидетельствует, что после тесного знакомства с буржуазно-помещичьей контрреволюцией, приносимой на штыках белых армии, крестьяне делали совершенно однозначный выбор в пользу Советской власти[37a].“Хождением по мукам” гражданской войны трудящиеся массы выстрадали свой выбор. Даже- военный коммунизм с его уравниловкой, карточным распределением и продразверсткой оказался для них предпочтительнее памятных им буржуазных порядков. Капитализму в “стране, которую мы потеряли”, они предпочли социализм в стране с разрушенной двумя войнами экономикой.
ВОЕННЫЙ КОММУНИЗМ
Экономическая политика времен гражданской войны (лето 1918 г. — весна 1921 г.) получила характерное название “военный коммунизм”. В данном случае название вполне отражает сущность этого периода.
В советской науке было принято разделять период относительно мирного развития (до лета 1918 г.) и военный коммунизм. Причем утверждалось, что естественный, нормальный ход социальных преобразований первых месяцев Советской власти был нарушен гражданской войной и иностранной интервенцией, и поэтому военный коммунизм с его “несоциалистическими” чертами противопоставлялся предшествовавшему периоду. На самом деле, как мы сейчас увидим, если и имеются социально-экономические различия между этими периодами, то не качественные, а только количественные, определяемые прежде всего достигнутым уровнем национализации промышленности, то есть относительной долей социалистического сектора в многоукладной экономике Советской России.
В. И. Ленин прекрасно понимал роль капиталистов как организаторов производства. Он отдавал себе отчет, что быстрая и тотальная национализация промышленности приведет к ее краху, так как пролетариат, придя к власти, не имея ни опыта управления хозяйством, ни органов государственного управления, способных взять в свои руки руководство экономикой.
Поэтому с ноября 1917 г. до лета 1918 г. было национализировано относительно небольшое количество крупных предприятий и синдикатов. Большая часть промышленности и торговли оставалась в частной собственности, но декретом Советской власти за деятельностью капиталистов был установлен
Этот сектор промышленности, получивший название “государственный капитализм”, количественно преобладал в первые месяцы существования Советской власти. В этот период В. И. Ленин допускал даже возможность выкупа в дальнейшем у капиталистов предприятии вместо их экспроприации (национализации)[38]. Прагматизм большевиков проявился и в том, что они, придя к власти, не ликвидировали банковскую систему в соответствии с тезисом о несовместимости товарно-денежных отношений с социализмом, а путем национализации банков стали использовать ее в своих интересах для контроля за деятельностью предприятий. Той же цели они подчинили и налоговую систему.
Принципиальный момент состоит в том, что Ленин ставил задачу перехода “через государственный капитализм к социализму”[39], то есть он рассматривал госкапитализм только как путь, способ перехода к социализму, как форму временного использования частного капитала в интересах строительства социализма. Последний же он связывал с господством общенародной собственности на средства производства, господством, исключающим частную собственность, в том числе и госкапитализм.
Начавшаяся гражданская война и обострение классовых противоречий резко изменили ситуацию. Упавший было дух внутренней контрреволюции снова поднялся. Капиталисты применяли методы прямого саботажа, не останавливаясь перед закрытием предприятий.
Тенденция увеличения роли государства в управлении экономикой во время кризисных ситуаций характерна для всех стран. В частности, в кайзеровской Германии закон о хлебной монополии был принят еще в самом начале Первой мировой войны. Свободная торговля большинством товаров была отменена. Правительство контролировало обмен, устанавливало твердые цены и нормировало не только потребление людей путем карточек и пайков, но и распределение промышленного сырья. Таким образом, в воевавшей Германии государство заменило рынок централизованным обменом между отраслями экономики[39a].
В условиях, когда Советская Россия находилась в кольце фронтов и представляла собой осажденный военный лагерь, нельзя было оставлять экономические рычага в руках классово враждебной буржуазии. Сопротивление и саботаж буржуазии, гражданская война, прогрессирующая разруха народного хозяйства, необходимость мобилизовать все наличные ресурсы заставили Советское государство резко ускорить темпы национализации и увеличить централизацию управления.
В конце июня 1918 г. был издан декрет о национализации всей крупной промышленности, и уже к осени 1918 г. количество национализированных предприятии возросло более чем в 4 раза. К концу гражданской войны в собственность государства постепенно перешли не только крупные, но и средние и мелкие промышленные и торговые предприятия. Частная собственность в промышленности была ликвидирована.
Таким образом, летом 1918 г. произошел поворот от политики поощрения госкапитализма к военному коммунизму. В советской науке всегда настойчиво подчеркивался вынужденный характер этого перехода. Одиозные черты военного коммунизма объясняли гражданской войной, разрухой и необходимостью борьбы с голодом.
Вообще военному коммунизму в советской науке уделялось недостаточное внимание, отношение к нему было несколько стыдливое, как к незаконному и нежеланному ребенку. Основной упор делался на то, что гражданская война и иностранная интервенция прервали естественный процесс перехода от капитализма к социализму, начатый непосредственно после Октября, и вынудили политику военного коммунизма. Тем самым военный коммунизм прямо противопоставлялся периоду относительно мирного развития от ноября 1917 г. до лета 1918 г.
Но настолько ли глубоки различия между принципами военного коммунизма и предшествовавшего ему периода, чтобы противопоставлять их друг другу? Характерными признаками военного коммунизма принято считать:
— национализацию не только крупной, но и мелкой промышленности;
— максимальную централизацию управления производством и распределением;
— продразверстку;
— всеобщую трудовую повинность;
— уравнительность распределения;
— свертывание рыночных отношений.
Проанализируем эти признаки с точки зрения сходства или различия военного коммунизма и предшествовавшего ему периода. В рамках политики военного коммунизма в мае 1918 г. был принят “Декрет о продовольственной диктатуре”, узаконивший продотряды. Затем, с января 1919 г., государственные плановые задания по заготовке хлеба и других продуктов стали
Одним из характерных признаков военного коммунизма считается введение трудовой повинности — привлечения к обязательному труду всех работоспособных граждан, вплоть до применения практики трудовых мобилизации. Своим острием это решение было направлено против буржуазии и ставило целью “уничтожение паразитических слоев общества”, а также привлечение буржуазных специалистов к работе на Советскую власть. Однако всеобщая трудовая повинность была зафиксирована еще в “Декларации прав трудящегося и эксплуатируемого народа”, принятой III съездом Советов в январе 1918 г., то есть задолго до начала периода военного коммунизма. Всеобщая трудовая повинность не является атрибутом только военного коммунизма, она была введена в результате стремления большевиков воплотить на практике коммунистический принцип: “Кто не работает, тот не ест”.
Тенденция уравнительности распределения, как показано выше, также было присуща экономической политике Советского государства с первых месяцев его существования. В период военного коммунизма эта тенденция лишь была доведена до логического предела. Л. Д. Троцкий определил военный коммунизм как систему регламентирования потребления в осажденной крепости[40], которую представляла собой Советская Россия во время гражданской войны. По причине крайней ограниченности ресурсов, в первую очередь продовольственных, потребление могло базироваться только на основе принципа уравнительности. Лишь при этом условии государство могло обеспечить выживание населения городов. Это обстоятельство и вынудило большевиков распространить уравнительное распределение далее того предела, который они, возможно, считали допустимым и желательным дня мирной экономики. Однако эти количественные различия не могут скрыть того, что уравнительность распределения является проявлением тенденции, общей для эпохи военного коммунизма и предшествовавшего ему периода.
Действительное отличие политики военного коммунизма от предшествовавшего периода заключается в ускорении темпов национализации промышленности, отходе от политики госкапитализма и усилении централизации управления производством и распределением. Крине того была предпринята попытка в кратчайшие сроки преодолеть товарно-денежные отношения, что выражалось в свертывании рыночных отношений, уменьшении роли денег, натурализации хозяйства, снабжения и распределения. Место торговли заняло организованное государственное распределение по карточной системе. Однако и в этих случаях речь может идти не об изменении сущности проводимой с октября 1917 г. политики и не о смене вектора социальных и экономических преобразований, а лишь об ускорении темпов реформ.
Таким образом, проведенный сравнительный анализ характерных черт военного коммунизма и предшествовавшего ему периода октября 1917 г. — лета 1918 г. показывает, что политика военного коммунизма полностью укладывается в русло стратегических преобразований общества и экономики, начатых в октябре 1917 г. От предшествовавшего периода относительно мирного развития военный коммунизм отличается только темпами преобразований, но конечная цель этих преобразований одна — социализм, как он понимался большевиками в 1917–1920 гг. А как было показано выше, эта модель социализма включала в себя и тотальное огосударствлении предприятий, в том числе средних и мелких, и жесткое централизованное управление народным хозяйством, и непосредственный натуральный продуктообмен вместо товарно-денежных отношений, и тенденцию уравнительности распределения — все те элементы, которые ставятся в “вину” военному коммунизму.
Политика октября 1917 г. — весны 1918 г. и военный коммунизм представляют собой два взаимосвязанных этапа на пути реализации той концепции социализма, которая изложена в “Критике Готской программы” К. Маркса и является результатом неправомерного переноса на социализм атрибутов коммунистического способа производства. Но если политика первых месяцев Советской власти предусматривала медленный, постепенный переход к социализму, то для военного коммунизма характерно форсирование темпов этого перехода.
Итак, военный коммунизм представляет собой наиболее последовательную попытку реализации на практике принципов социализма, трактуемых в духе классического марксизма. Этот вывод подтверждает такой важный свидетель описываемых событий, как Л. Д. Троцкий. В своей книге “Преданная революция” он пишет, что Советское правительство надеялось и стремилось развить характерные дня политики военного коммунизма методы жесткой регламентации производства и потребления, обусловленные недостатком промышленных и продовольственных ресурсов, непосредственно в систему планового хозяйства. Троцкий подчеркивает, что большевики рассчитывали без нарушения экономической системы военного коммунизма, а лишь путем ее постепенной трансформации, придти к подлинному коммунизму[41].
Политика военного коммунизма длительное время не вызывала дискуссий внутри большевистской партии, поскольку она соответствовала представлениям революционных романтиков начала века о социализме и коммунизме. По мере того, кате проявлялись положительные результаты режима военного коммунизма, — в основном, в части организации снабжения населения и Красной армии продовольствием, — стало формироваться мнение, что таким путем можно осуществить ускоренный переход к коммунистическому производству и распределению. Поэтому политика военного коммунизма была продолжена и даже усилена и после окончания гражданской войны: в декабре 1920 г. — марте 1921 г. вышли постановления о бесплатном отпуске населению продовольствия и предметов широкого потребления, отмене платы за топливо, жилье и коммунальные услуги.
Выступая в октябре 1920 г. на III съезде комсомола со знаменитой речью, Ленин заявил своим слушателям, что через 10–20 лет они будут жить в коммунистическом обществе[42]. понятно, что под коммунизмом в данном случае он понимал его первую, низшую стадию — социализм. Однако принципиально то, что объединение социализма и коммунизма в единую общественно-экономическую формацию приводило к смешению их принципов и черт, к тому, что в представлениях романтических революционеров низшая фаза почти ничем не отличалась от высшей (фактически отличие состояло только в способе распределения).
Грядущее социалистическое общество большевики планировали организовать на тех же принципах, за упомянутым исключением, что и коммунистическое, описанное Марксом в его трудах. Это давало им основание строить свою политику на коммунистических — по их объективному содержанию — принципах. Характерно в этой связи признание Ленина, которое он сделал уже после отказа от политики военного коммунизма: “..Мы сделали ту ошибку, что решили произвести непосредственный переход к коммунистическому производству и распределению. Мы решили, что крестьяне по разверстке дадут нужное нам количество хлеба, а мы разверстаем его по заводам и фабрикам, и выйдет у нас коммунистическое производство и распределение”[43].
В связи с этим не следует преувеличивать вынужденный характер политики военного коммунизма. Представляется очевидным, что необходимость в условиях обострившейся классовой борьбы лишения буржуазии рычагов влияния на экономику вызвала форсирование процесса национализации промышленности и торговли, также как решение продовольственной проблемы при недостатке поставляемых селу товаров потребовало организации продотрядов и продразверстки. С этих позиций политика военного коммунизма должна бьггь признана вынужденной и оправданной в условиях гражданской войны и разрухи мерой.
Но нельзя забывать, что некоторые мероприятия, направленные против кулаков и положившие начало политике военного коммунизма, были приняты
Отдельного объяснения требует относительная легкость, с которой большевики весной-летом 1918 г. приняли решение о переходе к политике жестких непопулярных мер для решения продовольственной проблемы. Их не отягченная сомнениями решимость в проведении силовой политики против кулаков во многом основывалась на уверенности в
Таким образом, попытки представить политику военного коммунизма исключительно как реакцию на гражданскую войну и хозяйственные трудности должна быть признана несостоятельной.
Поделиться книгой: