Гуд бай, Арктика!..

— Мало, хотелось бы еще, — с готовностью поддержал разговор Леня. — А ты, Миша, наверное, много?

— В нефтяные годы набегало, а сейчас — никакого сравнения, — отвечал с грустью Миша. — Помнится, нам с братом отвалили приличный гонорар в Стратфорде-на-Эйвоне, на родине Шекспира. После премьеры актеры быстрей зрителей побежали занимать места в паб «Dark and Dirty». Колоритное местечко — стриптиз-бар, мулатки ходят с силиконовыми грудями. Славка, брат, спустился в туалет, а там огромный негр — намочил ему руки и спрыснул одеколоном. Так Славка все ему деньги с перепугу и отдал.

Разгребая льдины веслами, мы причалили на «зодиаке» к берегу, который приветливо встретил нас беленьким снежком, песчаным пляжем, залитым прозрачным солнечным светом.

Был отлив, поморы говорили: «Вода кротка». Мы даже забоялись бросать около моря спасательные жилеты. Саймон поинтересовался у Волкова, когда, собственно, прилив? И на всякий случай посигналил на корабль, чтоб Афка присматривала в бинокль за нашими вещами на берегу.

— Okay! — отозвалась Афка. — I wish you a nice walk!

Странно было осознавать, что у нас под ногами расстилается дно Ледовитого океана.

Я говорю:

— Миш, а вообще, как пьесы пишутся? По какому принципу?

— Пьесы пишутся так, — отвечал Михаил Дурненков, шагая по спутанным ламинариям и лужам, прошитым вдоль и поперек иглами кристаллов, и это все поскрипывало, похрустывало под его сапогами, простыми, резиновыми, без утеплителя, которые Миша по случаю отхватил в Лонгьире.

Вокруг спокойствие, умиротворенность, лоскутные горы, влажные пески…

— Запомни, драматургия, — звучал посреди этой безмятежности одинокий голос Миши, — работает по схеме. Герой боится одного. Хочет другое. А получается абсолютно третье. А ты преграды ему ставишь на пути. И обязательно существует второй план. Например: перегорела в доме лампочка. Герой собрался в магазин. А женщина его не отпускает, задерживает, находит новые и новые предлоги, чтоб он остался. Он: нет, нет, нет (неуверенно)… И наконец: все, я ухожу.

Миша сказал это решительно и безвозвратно. С такими серьезными глазами. Я даже вздрогнула, настолько бесповоротно он произнес эти слова. И тут же — нейтрально:

— То есть, ты поняла, да? Ему надо в магазин лампочку купить. А речь о том, что — я ухожу. Но он это скажет в конце. Или, — говорил Миша, — из сибирской деревни в Москву приезжает отец. И вот он сидит все время — кемарит и безучастно смотрит в телевизор. Затормозился в городской квартире. Так, правда, было с моим папой. И я представил, если б я пришел домой, а его нет? Герой подумал бы: отец вернулся к себе, и поехал искать, а там, пока ездил по всяким БАМам, Якутиям, документы потерял, жил под чьим-то именем чужим и в результате исчез, растворился. Понимаешь? Он выскочил во двор — кликнуть отца. И чем это оборачивается.

— А отец-то нашелся? — спрашиваю, будто посмотрела пьесу, прониклась судьбой героев, исстрадалась за них душой и позабыла, что тут происходит мастер-класс, а не театральное представление.

— Отец просто забурился куда-то, он потом вернулся. А герой — нет, — бросил Миша и направился к циклопической величины камню, возлежавшему на дороге. — Главное, — прозвучало уже издалека, — смутное ощущение второго плана, которое внезапно обнаруживается в финале!

…Это был грандиозный колобок. Прикатил он сюда откуда-то с небесных гор — кто его слепил, какой великан? Только видно, что этот валун проделал изрядный путь, чтобы здесь оказаться. Гладкий весь, отшлифованный, всего-навсего царапины остались после движения ледника, кривобокий, обрывистый — «бараний лоб», высотой метров двадцать, не меньше. Миша приблизился к нему, похлопал по теплому от солнца шершавому боку, словно богатырского коня.

— Кстати, сегодня вечером у меня премьера пьесы «Хлам» в Хельсинки. Разворачивается некая драма, даже трагедия, — говорил он уже неизвестно кому. — А в конце сценаристу заявляют: «Что за ерунду ты написал? Брось к чертям и напиши-ка снова — о том, зачем ты родился на свет. На все про все тебе два часа!»

…И тут мы увидели, как Миша карабкается по склону вверх, нарушая закон земного тяготения. Ибо это был не перпендикуляр, но очевидный отрицательный угол, что ясно видно на фотографии Лени: Боб Дэвис замер, упершись руками в округлый скальный холм, якобы закатывая его в гору, а тот навис над Бобом, грозя сорваться.

Через секунду Миша стоял наверху, яркий свет растворял в воздухе его профиль. И все вместе это напоминало сказку Андерсена про храброго портняжку, который победил великана. Никто не понял, каким образом Миша попал туда, как взобрался на крутой взлобок без всякой лестницы, альпенштока или веревки с крюком. Похоже, сам камень, словно добрый слон, который берет погонщика хоботом и сажает себе на холку, так и он, этот каменный гигант посадил себе на спину русского драматурга Михаила Дурненкова, чтобы тот ему рассказал что-нибудь, а то ведь скучно лежать тысячу лет на одном месте без друзей и попутчиков.

Перед подъемом на ледник возникло озеро, покрытое толстым слоем чистого льда — вода, видимо, схватилась недавно, ее не успел припорошить снег. Мэтт взял небольшой камень и бросил на лед, как бросают «блинчики» на тихую воду. Камень заскользил по ледяной глади, а озеро, точно огромный бубен, заухало, зазвенело, запело. Звук возникал между льдом и водой, отражался от берегов, множился в котловине между гор. Баклэнд выхватил из-за пазухи микрофон, встал на замерзшее озеро, а мистер Уайнрайт — оператор — настроил видеокамеру. По знаку Дэвида-дирижера мы начали бросать на лед камни. Маленькие звенели, как бубенцы, большие гремели, будто литавры, плоские скользили с виолончельным гулом. Выдержав паузу, шоумен Пол Миллер бросил последний тяжелый булыжник, он закружился на середине озера, загромыхал, как басовый барабан, и нас накрыла невероятная тишина. Такой тишины мы с Леней не встречали ни в Больших Гималаях, ни у нас в Уваровке темными осенними ночами. Лишь в отдалении охал и вздыхал ледник.

Среди крошева льдин во фьорде Сорг виднелась черным пятнышком наша маленькая шхуна, стоявшая на якоре. А на голубой поверхности льда лежали безмолвные камни, напоминая разбредшихся по степи людей — вот они где-то жили, но их вдруг сняли с насиженных мест и вывели на степную ширь, заставили спеть песню и оставили. Так и эти камни остались, одинокие, на ледяном раздолье. Придет лето, лед растает, и они погрузятся в озеро, воссоединятся с другими камнями и снова станут как все.

На подступах к вершине открылся белый простор ледника Дунар. Как будто мы влезли на крышу ледяного дома, старого, потрескавшегося, укрытого черепицей из льда. Вечный удел ледника — величие, сказал Рокуэлл Кент, и он распространяет свой удел на окружающий мир, возвышая все вокруг.

Тишков охватил взглядом покуда еще державную ледяную панораму, снял рюкзак и вытащил оттуда аккуратно упакованный флаг, причем не флаг России, что было бы естественно предположить, а совсем незнакомый для непосвященных флаг Абсолютного Даблоида. Быстрым профессиональным движением Леня развернул его, и сразу стало понятно, что именно этот флаг должен поставить точку в нашем восхождении.

Красный даблоид сиял на желтом атласе, переливался в лучах арктического солнца, полотнище затрепетало от порыва ветра, белые, голубые, серебристые снежные тона обступили его и сделали контрапунктом пейзажа. Даблоидный стяг, водружаемый Леней на всех покоренных им вершинах мира, по крайней мере на склонах или у подножия — куда получится забраться. Он реял на горах Аннапурна в Непале, Нанда-Дэви в Индии и на вулкане Фудзи, его созерцал самый большой на свете Будда в Камакуре, его разворачивали на пороге Парфенона и в музее Энди Уорхола в местечке Меджилаборцы, под светлым месяцем, под чистыми звездами.

Водружая его над Арктикой, художник Леонид Тишков исключал ее принадлежность тому или другому государству. Под флагом Абсолютного Даблоида она опять становилась ничей, как и была миллионы лет, когда здесь спокойно жили и соседствовали киты, медведи, чайки, моржи, вокруг простирались свободные льды, плескалось независимое море, а над ними проплывали свободные облака.

Это мгновение явно имело отношение к нашей эволюции в бесконечной жизни. Поэтому Леня передал мне фотоаппарат и попросил запечатлеть его для грядущего торжества даблоидизации Вселенной.

Ветер заполаскивал желтый атлас, красный даблоид на ветру зябко поджимал пальцы.

Леня ругался:

— Все не в фокусе! И зачем ты обрезаешь мне ноги? Не соблюдаешь золотое сечение! Я тебе сто раз говорил: треть под ногами и две трети над головой! Мельчишь! А теперь слишком крупно! Переделывай!

Тишков может кого угодно замучить своим даблоидом — даже на краю Земли среди вечных льдов, когда явно пришла пора подумать о жизни и смерти, а не об искусстве.

Почему-то мне в плавании по Ледовитому океану все вспоминается моя незаметно промелькнувшая юность, как мы восходили в Закарпатье на вершину горы. А настала пора возвращаться — побросали вниз рюкзаки, легли поперек склона и покатились.

Рюкзаки, подскакивая на ухабах, летели с ветерком к подножию горы.

Самих так раскрутило — не остановишься.

Хлеб и вареные яйца в рюкзаке превратились в сплошное крошево.

Полуденный зной, трава сухая, выгоревшая на солнце, ни скал, ни камней, терпкий запах трав, нагретой земли и острое ощущение счастья.

Сегодня, ступив на Дунар-брин, на самом краю ледника мы увидели вмерзшую в лед книгу. Корешок вморожен, а страницы шевелил ветер, это был дневник какой-то женщины, видимо, китаянки, книга была открыта на главе: «В привилегированном обществе тысяча золотых украшений».

«В 1958 году, когда моя мама впервые повела меня в школу, меня одели в розовый жакет, зеленые брюки, а в волосах у меня был огромный красный бант».

— Она описывает свое детство, школу, как все равно ты, — сказал Леня. — Звали ее Сян-Син-Сяо. Она читала стихи, занималась каллиграфией… Другие ученики смеялись над ней, подложили в парту лягушку… Просто невероятно читать здесь подобный дневник. Как он сюда попал? Главное, вы с ней почти ровесницы!..

Безмолвие гор простирало над нами лиловые знамена. Снега сияли на вершинах. Кругом было только небо, снег и горы вдалеке, с вершин стекал туман, дымные тучи заволокли солнце. Но оно вырвалось и засияло. И я пошла всему этому навстречу нетоптаными полями, вверх, вверх, по снежной целине.

Внезапно послышался грохот. Казалось, что массы льда обрушились в море. А это было дыхание ледника. Он медленно полз к океану, треща и громыхая. Утробный рокочущий гул доносился из его глубин, это тяжелым молотом колотил по камням бог Тор.

Тут Леня спохватился и давай кричать, чтоб я немедленно вернулась. И Андрей с карабином на плече стал кричать. И Дэвид.

Тогда я легла поперек склона и покатилась.

Точь-в-точь как это со мной было сорок лет тому назад.

На что мой учитель Нисаргадатта Махарадж заметил:

— Единственный способ быть юным — это быть вечным.

Глава 23

Встань на цыпочки и стучи зубами

В полночь хватила нас непогода. Стук, скрип, треск!

— Ты что там — рвешь бумагу??? — кричит Леня сверху.

В каюте холод — руку из-под одеяла невозможно высунуть. Стенка ледяная, из иллюминатора тонкой струйкой на Леню текла вода. С вечера мы прилепили клейкой лентой Луну к моей шконке, а началась качка, Луна стала отклеиваться. Сменился атмосферный фронт, мы попали в арктическую воздушную массу. После шторма повалил снег и закрыл толстым слоем всю палубу, потом поднялась вьюга, и, просыпаясь, мы видели все то же свинцовое небо, белые берега, бьющие в борт льдины да легкие хлопья снега, облепившие такелаж.

Наш папас Дэвид Баклэнд на завтраке рассказал, что в бухте Саллихамма, где мы ночевали, месяц назад выбросило на берег тушу кита, потом его смыло волной, теперь кит лежит на мелководье, и белый медведь его ест, уже доедает.

— Мы не будем смотреть это зрелище, — твердо сказал Леня.

Но все повскакали с мест, набросили первые попавшиеся куртки, побежали наверх. А мы что? Лысые? Мы тоже выбежали на палубу. Колючая снежная крупа, копоть, моль слепила глаза, дул-задувал отец густых снегов Борей, а на берегу, весьма каменистом и высоком, бродили медведица с медвежонком. Медвежоночек палевый, мокрый, поджидал медведицу на суше. А она входила в море, ныряла. И выныривала с китовым мясом в зубах.

— Мы сюда собираемся высаживаться? — спросила Даша.

— Нет! — ответил Волков.

— Ну, они же уйдут!

— Они здесь живут и никуда не уйдут, — сказал Андрей, — просто залягут за камни. Она скрип снега под нашими ногами услышит метров за двести, а тюленя на льду почует за три километра, даже сквозь плотный снегопад.

Медведи насытились и давай подниматься в гору. Сбоку — медведь и медведь, а со спины присмотреться — человеческая фигура. Поморы говорили, мол, там человек — под шкурой самца, мужик, безграничной стихийной силы. Ко льду припадет и прислушивается. Почует плывущего подо льдом тюленя — пробьет лапой лед и вытащит его. Такая силища.

Белый медведь — чернокожий. И мех у него — не белый, а совершенно бесцветный, но так преломляет свет, что кажется белым. Каждый волосок — прозрачная полая трубочка, через нее солнечное тепло проникает к медведю и согревает его.

Грумант изобилует преданиями об ошкуе. Ошкуй звали тут медведя. Да и сам архипелаг в его честь именовали Ошкуем. Медвежьи зубы считались верным средством против обмана, коварства, опасностей и злоключений, медвежьи когти — способными привораживать любимого. А лакомиться медвежьими лапами боялись — освобожденные от меха, они поражали охотников невероятным сходством с человеческой ногой.

Леня достал камеру, чтобы сфотографировать эту колоритную парочку, но объектив его «Кэнона» не был рассчитан на такое дальнее расстояние.

— Может, подойдем поближе? — спросил он у Волкова.

Андрей настроил свой фотоаппарат с линзами для съемки диких животных.

— Если получится — скачаешь у меня мишкины портреты, — благодушно сказал Андрей. — Медведя лучше близко не снимать, издали спокойнее. Есть такое местечко в Канаде, Черчилл, там фотографы арендуют специальные домики с узенькими окошками — бойницами для съемки полярных медведей. Вот арендовали такой домик американский фотограф и мой знакомый швед Стефан. Пришел медведь. Американец камеру закрепил на штатив, объектив из окошка высунул, а Стефан с руки снимает. Медведь обернулся — и как бросится на них. Стефан отскочил от окна, а тот не может быстро спрятаться, надо ж хватать аппаратуру и бежать внутрь, а он закрепился, да еще объектив наружу торчит, медведь зацепил лапой камеру, вытащил на снег и — вдребезги. Американец кричит: «Десять тысяч баксов, десять тысяч баксов!!!» А Стефан все это снимает!..

Мы находились на самой северной точке нашего путешествия — тысяча километров оставалось до полюса, всего-то пятьсот с чем-то миль. Из снежной мглы надвинулся на нас исторический остров Чермниседоя. В 1928 году здесь останавливался русский ледокол «Красин» после того, как он снял с льдины экипаж потерпевшего крушение дирижабля «Италия».

Возглавлял экспедицию великий географ Рудольф Самойлович. По дороге они обследовали морские просторы между Шпицбергеном и Землей Франца-Иосифа, мерили океанические глубины и впервые составили карту рельефа дна высоких широт Арктики.

С 1921 по 1927 год Самойлович провел пять арктических экспедиций по изучению Новой Земли.

В 1928 году был награжден орденом Трудового Красного Знамени за спасение экспедиции Нобиле.

В 1931 году руководил научной частью международной воздушной экспедиции на дирижабле «Граф Цеппелин».

В 1938 году его обвинили в шпионаже и антисоветской деятельности.

А в 1939-м — расстреляли.

С грохотом опускается якорная цепь, в это время Волков пристально оглядывает землю в морской бинокль. Если на берегу лежит медведь, он обязательно встанет или хотя бы поднимет голову: что за шум? Острова маленькие, хозяин Арктики бродит по всей прибрежной полосе и может очутиться в любом месте в любое время.

— Если бы он встал, когда загрохотала цепь якоря, — объяснял нам Андрей, — я сразу бы его увидел, и тогда бы мы не высадились. Во всяком случае, в той части острова, где мы высадились, его в этот момент не было. Правда, он мог посмотреть, что за шум, не вставая. Или привстать, но потом лечь опять…

Короче, там пошли уже такие дела, что даже когда Леня просто приближался к задраенному иллюминатору, я говорила ему: Леня, надень куртку! А выход на палубу вообще был равнозначен выходу в открытый космос.

Первый «зодиак» ушел с Андреем и Афкой, мы наблюдали со шхуны, как они медленно плыли, разгребая веслом увесистые льдины-целухи и смерзшиеся комья снега — колтужник это называют, или колтак. А потом долго чалились около заснеженных скал.

В июне 1928 года, когда эти воды бороздил «Красин», море было сковано двухметровым льдом. Чтобы продвинуться на полторы мили, «Красину» требовалось четыре часа…

«Красин» вышел из Кронштадта 16 июня. Через два дня Амундсен на «Латаме» вылетает на поиски Нобиле из норвежского города Бергена. Вылетает и пропадает.

24 августа после спасения части экипажа «Красин» второй раз пускается в путь вокруг Шпицбергена, теперь уже на поиски Амундсена и унесенного в никуда дирижабля «Италия». Тут-то, наверное, красинцы и заглянули на Чермниседою.

Мы стали спускаться в моторку. Лодка отдельно, штормтрап отдельно. Ветер такой, что даже Афка нахлобучила на свою курчавую шевелюру какую-то лихую норвежскую шапку. Леню залило водой, как выражается гляциолог Топчиев, «по самые помидорки». Покуда шлюпка уткнулась в «бараньи лбы», занесенные снегом, всем досталось — кому плеснуло в сапоги, кому за шкирку.

Снежный ветер штормовой не пускал нас на берег, валил с ног, пронизывал до костей. Укутанные, словно астронавты на Луне, стояли мы перед белой горой, из-за которой хлестала метель, казалось, еще пару шагов — и тебя унесет вместе с сапогами и спасжилетом к черту на рога.

— Сейчас мы пойдем искать исторический монумент, но где он, понятия не имею, — звал нас Андрей в пасмурные дали. — Мне мореманы говорили, что в девятнадцатом веке тут якорь бросило шведское судно, они выложили камнями год прибытия и название корабля. Есть и другие достопримечательности. Я, правда, не знаю, где это конкретно…

Вдруг Миша закричал:

— Идите все сюда, здесь кроме нас еще фашисты были!

На белом снегу выделялись бугорки камней, составленных в свастику, — метра четыре, не меньше, рядом какое-то слово по-шведски и год 1890-й, выложенные камнями, а парой метров выше по-русски было начертано: «U.S.S.R. Красин. Красный медведь. 1928».

Да, первыми на Чермниседое побывали шведские геодезисты, которые увековечили название своего судна, потом ледокол «Красин», а еще через десяток лет, в сороковые, забрела сюда немецкая подлодка — вот и свастика.

Аккуратно оставляли они знаки своего присутствия, не ломая предыдущие, как бы говоря этим: вот на какой крайний свет мы с вами забрались, нету дальше земли, только льды, снег и ветер. В таком месте ты не фашист, не советский человек, не швед полтавский, а еле стоящий на краю вечности сухой тростник, еще немного — и пропадешь.

Все задумались над философской силой этих посланий, а наш неугомонный артивист Кевин отошел в сторонку и тоже стал из камешков складывать пирамидку, намереваясь примкнуть к славным посетителям этого острова. Но зоркий Волков сразу приметил его нелегальную акцию.

— Я тебе задам, Кевин! — крикнул он, перекрывая свист ветра. — Тут заповедник, а все, что нас окружает, — музей!

И страшно негодовал, что люди не понимают, в какую Историю они попали! Где, черт возьми, благоговение перед древностью этого места и его натурой?

Первый раз мы видели такой музей, в котором человек не может продержаться лишние пять минут! Скорей вызвали Афку, и она спасла нас: погрузила, как заледенелые бревна, на «зодиак» и забросила в каюты, где мы упали без сил, но все же плеснули себе пару доз «Джона Уокера», поставив еще черточку на доске за столиком бара.

Стих ветер, умолк мотор. Мы откатили в тишайшую бухту Моссел, подальше от замороженного острова-музея, и легли в дрейф. Недвижимый горизонт, снежные горы, замерзшее озерцо, море — топленый перламутр с нисходящим солнцем.

На расстоянии вполовину пушечного выстрела от «Ноордерлихта» на якоре стояло крохотное суденышко, метров десять от носа до кормы. После многодневных скитаний, когда нам вообще ничего не встречалось, кроме моря, и неба, и абсолютно необитаемых островов, мы его приняли за мираж[5].