Гуд бай, Арктика!..

— Обычный полярный медведь, — сказал Андрей, нащупывая на поясе ракетницу в кобуре. — Здоровый самец! Идет, как все равно крюками загребает. У него и удар — сокрушительный хук сбоку. Надеюсь, на всех подействовало?

Мы давай выяснять — не организовал ли вышеописанную композицию сам Волков, дабы придать веса своим бесчисленным опасениям?

Но Волков, с винтовкой на одном плече и рацией на другом, ответил, что он тут всё организовал, однако советует держаться к нему поближе.

— Андрей, а ты хорошо стреляешь? — встревожился, наконец, DJ Спуки.

— Be sure! — ответил Волков — дескать, не сомневайся.

— Значит, сколько раз увидишь, столько убьешь?

— Последовательность обычно такая, — терпеливо объяснял Андрей. — Сначала палишь из ракетницы. Не помогло — в ружье у меня два дула, одно заряжено резиновой пулей: мол, отвали. А если уж явная агрессия со стороны медведя — тогда стреляем по-настоящему. Но убийства пытаемся избежать, пока он кого-нибудь не сцапает. Тут на двоих полярный медведь напал, — рассказывал Волков. — Хотели пройти вокруг Шпицбергена на каяках. Вечером высадились, поставили палатку и оба легли спать. А ночью пришел медведь, одного прихватил и вытащил. У другого шок, но все равно парень молодец, сумел собраться, схватил ружье и убил медведя. Потом они долго были в больнице — одному медведь скальп подснял, но ему повезло — череп и позвоночник целые, его зашили и выписали. А второй очень долго в себя не мог прийти…

Выслушав эту историю, Пол пять минут следовал за Волковым, опасливо озираясь. После чего все-таки прибавил шагу, обогнал Андрея и бросился бежать.

Море, простор, ширь, свет, я понимаю его, он иначе не мог. Наверное, мы ему казались какими-то слишком нордически сдержанными. Пол же с первых минут знакомства норовил всем и каждому дать вкусить плоды своего искусства, показать, как он искромсал разных выдающихся композиторов, а главное, режиссера Дзигу Вертова. Мы только и слышали от него: Дзига Вертов, Дзига Вертов…

Пол ждал восхищения, демонстрировал, с кем он сотрудничал, какие у него крутые знакомые. Вот он продюсер Йоко Оно — стоит с ней на фотографии и улыбается во весь рот. А вот с ним в обнимку еще несколько почтенных и уважаемых фигур.

Все культовые музыканты в Нью-Йорке работали с Полом Миллером или, по крайней мере, мечтали о сотрудничестве. Такой он человек, незаменимый в мире музыки.

Нам даже показалось, композитор Джон Кейдж приходится Полу родным дядей. Легко представить, как великий музыкант изрекает, хлопая по плечу Пола:

— Слушай меня, малыш, и запомни на всю жизнь: даже в звуке жарящейся яичницы можно услышать музыку сфер!

А теперь с ним работает Дзига Вертов, ну, то есть, наоборот, — Пол где-то обзавелся хроникой «Киноглаз», перелопатил ее как следует, добавил музон своего кореша Чака Ди из группы «Паблик Энеми», опять изрезал, перемешал и выдал продукт, которым собирался сразить наповал Музей современного искусства в Нью-Йорке.

На все в этом мире Пол смотрел как на рабочий материал. Словно китайский повар — с ножиком, DJ Спуки не расставался с айпадом, на котором чистил, шинковал и перемешивал музыку с фильмами, а потом предлагал дегустировать чудеса своей заморской кухни.

— Вот, смотрите, — показывал он нам драматические кадры суда над троцкистами, скитания беспризорников на Курском вокзале или голод в Поволжье, — сейчас я такое месиво из этого сделаю, что маму родную не узнаете.

Сердца наши падали куда-то в бездну, когда мы глядели на эти горчайшие документальные кадры нашей многострадальной истории, но оптимистичный Пол хватал нас за нос и снова окунал в экранчик своего компьютера.

Мы думали, он молодой, поэтому немного без царя в голове, и были поражены, узнав, что Полу сорок лет. И он так носится, сломя голову, потому что боится потолстеть за время плавания.

Пол делил жилище с англичанином Мэттом, оба они совершенно лысые, скрывать им нечего было друг от друга, так что Мэтт Полу прямо говорил:

— Я вообще не понимаю, зачем на Земле существуют диджеи, они только небо коптят. Композитор старается, пишет музыку, вкладывает туда свои мысли, переживания, или режиссер снимает фильм. Адиджей тут как тут: все перевернет с ног на голову, порежет — и давай прославляться и деньги загребать. Только в суд можно подать на такого акустика, а не восторгаться почем зря.

Мы с Леней симпатизировали Полу: в сущности, нет ничего плохого, если человек видит чистую возможность все без разбору, что только под руку попадется, перепахать и сделать из этого микс.

К тому же черный Пол потрясающе смотрелся во льдах, в лимонной куртке и в сотне ярчайших шапочек немыслимых фасонов и расцветок, элегантных беретах, кепках-восьмиклинках, модных у нас в 20-е годы, — головных уборов у него было пруд пруди.

— Потому что я безволосый, — объяснял Пол. — Мне надо голову сохранять при комнатной температуре.

Леня нарисовал DJ Спуки, окруженного белыми медведями. Тот показывает им свой айпад и, тыча пальцем в экран, говорит:

— А это Дзига Вертов!

Правда, малодушно прятал эту карикатуру от Пола — побаивался, вдруг у того отсутствует самоирония.

— Рука не поднимается смеяться над Полом, — говорил Тишков, хотя накатал уйму дружеских шаржей на всех без разбору, включая нашего сурового и неулыбчивого капитана. — Понимаете, — объяснял он, — музыканты не любят, когда над ними смеются. Они любят, когда их возвеличивают.

Солнце прорывалось сквозь клочья тумана, освещая каменистую гряду, куда Волков направил стопы. Мы сложили горку из спасжилетов и устремились в глубь острова. Андрей шпарил в сапогах-скороходах, а я за ним — в норвежских ботиночках для трекинга — не жмут, не трут, щиколотку держат! Вообще, у меня экипировка идеальная. (Но и она не шла в сравнение со снаряжением канадки Джой Гийемо, у которой ботинки были с подогревом! Температуру в своих ботинках Джой могла регулировать в зависимости от того, куда ее забросила судьба.)

— Ну, как в штанах, уютно? — спрашивал у меня Леня.

— Это не штаны, а райское наслаждение!

— Я тебя одел, как куколку, — самодовольно говорил Леня. — И вывез на Шпицберген. Первое — многие делали, а чтоб и первое и второе — редкий случай. Даже не знаю, было ли что-либо подобное?..

Будто нескончаемые крутые лестницы к индийским храмам, вели к ледникам Шпицбергена ступени валунов и обломки скал. Срезанные, сколотые, заштрихованные ледниковым потоком, обкатанные и отшлифованные талыми снегами, камни шевелились под ногами — громадные ограненные гальки.

Я всегда любила скалы, камни, я насквозь пропитана горами этой Земли. Говорят, что камни нам главные родственники, наша основа основ, то, на чем мы стоим. В нас живет глубокая ностальгия по состоянию минерала до рождения жизни, когда все еще было спокойно и неподвижно.

И мне часто снятся камни — с причудливым узором, плоские, как письма. Один и тот же сон: кто-то, не видно — кто, их вынимает из шкафа и подносит к моим глазам на большущей ладони.

Вокруг высились моренные холмы и груды щебня, оставленные ледником. Сухие валуны сменились подтаявшей вечной мерзлотой, глиной, галечником — лужи, слякоть, все заскользили на рифленых подошвах по хляби ледяной, едва удерживая равновесие. Внезапно повеяло стылым дыханием, будто распахнули холодильник, причем морозилку — и оттуда дохнуло.

…И пришел хлад от снежных гор, сказал бы поэт Тимур Зульфикаров, и пришел опасный хлад речной от ледовитых волн…

Мы очутились у предела древнего ледника Галли-брин, у его изорванной окраины с очертаниями лап сфинкса, погрузившего пальцы в песок и каменное крошево. Всем стало страшно всходить на вытянутые лапы спящих вод. Один вид ледника, излучавшего волны покоя, один только вид его, царившего на поверхности бытия вопреки взбаламученному миру, казалось, мог избавить от привычных уз времени и пространства.

Вот мы стоим и пытаемся взглядом охватить литое тело ледника — до самых до его истоков — остроконечных снежных гор, прорезанных фиолетовыми скосами и наплывами. В глубине фьорда пики сдвинулись теснее, а седловину самой высокой горы укрывал ледник, разлившийся на множество бирюзовых рек.

Ну как ты опишешь странный минерал, возможно, занесенный когда-то на Землю кометой из космоса, — живой и мертвый, теплый и холодный, хрупкий и ползучий, как дрожжевое тесто. Спокойно тающий на поверхности, он взрывается, когда его поднимают из глубин.

Бывают ледники вогнутые и выпуклые, живущие каждый своей особенной жизнью. Пористые и плотные. Однако тонкие водяные лучи, похожие на веточки снежинок или цветочные лепестки, пронизывают даже самые непроницаемые слои ледяной плоти.

По венам и капиллярам его всегда циркулирует вода. Теплятся, струятся, шевелятся лазоревые реки, вытачивая во льду карманы, полости, гроты, ледниковые пещеры, и наконец, гигантские колодцы, по которым вода обрушивается на ледниковое ложе — подвигая ледник на грандиозные события: пульсации, вибрации, ледоломы, лавины, ледопады, прорывы ледниковых озер.

С ужасным грохотом ползет раскореженный поток, взрываемый продольными, диагональными и поперечными трещинами, сливаясь по дороге с ледяными притоками в колоссальную древовидную стремнину, — двухъярусную, многоярусную, — там уже все непредсказуемо. Случается, что одна ветвь такого ледника наступает, тогда как другая отступает неспешно. И разные другие чудеса. Например, из трещин начинают хлобыстать фонтаны.

Похожее ледяное плато — пока что устойчивое снаружи и бушующее внутри, с буграми и грядами, полями фирна, сетью трещин и разломов, — лежало перед нами. В его объемах слышался то неясный гул, то беспрерывный треск, то как все равно колокольчики звенят. И тут же где-то вдалеке взметались к небу столбы ледяной пыли, и раздавалось подозрительное громыхание.

Доктор Иглесиас-Родригес — глядя бездонными глазами махи с полотен Гойи на то, как Даша Пархоменко, которая только что в поисках нехоженых дорог забурилась куда-то вбок, застряла среди камней и жалобно взывала: «Help! Somebody, help», и вот опять летит, скользя по ледяной корке, сам DJ Спуки ей не брат, — возроптала:

— Andrey, it is not a good idea to go to the glacier!

Дескать, куда ты прешь, черт бородатый, не видишь — люди сплошь неподготовленные, того гляди, загремят в расщелину.

Так наше корабельное содружество, можно сказать, нерушимый монолит, взойдя на Галли-брин, раскололось надвое: люди бывалые, те, кому коварство ледников знакомо не понаслышке, наотрез отказались бороздить его буераки, ухабы и рытвины.

Порой эти трещины метров по двадцать-тридцать глубиной, а то и пятьдесят, и поглубже, перекрываются рыхлыми снежными мостами, поэтому ходить по леднику в одиночку, а не в связке, поддержала доктора биологии альпинистка Нина Хорстман, жутко опасно. Можно ухнуться — ой-ой-ой.

«Север не любит слабых», часто говаривал Волков (после чего обязательно случалось какое-нибудь кошмарное происшествие, вплоть до угрозы кораблекрушения, нам даже пришлось обратиться к нему с воззванием прекратить талдычить эту присказку), а ледники не любят легкомысленных.

В конце позапрошлого века один швейцарец, проходя по Гриндельвальдскому леднику, упал в трещину, проскользил чуть не две сотни метров, но каким-то чудом уцелел. В кромешной тьме он стал искать выход из лабиринта и, продвигаясь на ощупь вдоль туннеля, обнаружил его! Подледные коридоры обычно заканчиваются у края ледника в едином сводчатом гроте, откуда из самых недр ледяных низвергаются талые воды — истоки ледниковых рек.

Я предпочла бы последовать за Андреем, я вижу людей и чую: его интуиции можно доверять. Но Волков не покинул альпинистов и естествоиспытателей, которые в силу своего жизненного опыта замешкались у ледяного порога, он встал возле них с карабином, охраняя от белых медведей, словно Прометей прикованный — ни туда, ни сюда. Блестело необъятное ледяное зеркало, оглашенное лебединым ячаньем Волкова, жалобно умолявшего тех, кому все по барабану, не разбегаться и не исчезать в полосе неразличимости.

— Андрей, а можно есть снег? — издалека кричал ему Пол.

— Можно, — отвечал Волков. — Но только не ешь желтый снег. Мой друг из Великобритании учил меня: Андрей, никогда не ешь желтый снег.

— А почему?

— Туда кто-то пописал!

Мэтт Кларк вдохновенно приступил к съемке ледника для выставки «High Arctic» в Лондонском Национальном Морском музее. Словно под микроскопом, чувствительная камера Мэтта исследовала структуру льда и его неожиданную палитру, вморозившую в себя небесные оттенки: вдруг в объективе заиграл лимонный да светло-осиновый, от изумрудного, через брусничный, клюквенный до беспросветно черного!..

И совершенно другими глазами смотрела на это сокровище мира, богатейшую кладовую Земли, где бережно хранится самая чистая вода, обладательница волшебных ботинок Джой Гийемо, молодой, но очень серьезный и вдумчивый наблюдатель Всемирной организации здравоохранения, которая буквально не вылезает из командировок в «горячие» точки нашей планеты — в прямом смысле этого слова, поскольку Джой посылают в жаркие страны собирать сведения о природных катастрофах.

Наводнение и вспышка холеры в Индии — туда едет Джой. Землетрясение на Гаити, засуха в Конго или цунами в Индонезии… Джой берет рюкзачок, складную тросточку и улетает, не раздумывая, из мирной благополучной Женевы куда-нибудь в Зимбабве, где подробно описывает жизнь людей в эпицентре засухи, эпидемий, после тайфунов и ураганов, посылая срочные донесения во Всемирную организацию здравоохранения: так, мол, и так, нужно то-то и то-то. А уж отовсюду летят в пострадавшие районы по зову Джой спасатели и врачи с лекарствами, еда, вода, гуманитарная помощь.

Тем временем эта маленькая кареглазая девушка, немного похожая на медвежонка Тэдци, уже строчит рекомендации королям и президентам — как бороться со стихией и выжить в этих условиях, несмотря ни на что.

Джой — специалист по адаптации населения в обстановке изменяющегося климата. Высыхают моря, исчезая с географической карты, оскудевают великие реки — Брахмапутра, Ганга, Нигер, Колорадо, Желтая, Меконг… И это в густонаселенных Китае, Индии, Таиланде, в странах Африки, Ближнего Востока, в Южной Австралии, на западном побережье США и в ее родной Канаде…

Вырубают тропические леса — мелеет самая полноводная Амазонка.

А реки, увеличивающие сток, текут на север — в места, непригодные для жизни.

— Люди недооценивают значение льда в жизни планеты, а между тем все взаимосвязано в этом мире, — говорил нам Дэвид Баклэнд.

Мы были ошеломлены, когда Джой показала на экране диаграммы, где отчетливо прослеживается связь роста малярии, наводнений в Пакистане, засухи в Малайзии и в Республике Чад — с таянием арктических ледников.

Джой смотрела на ледник Галли-брин и думала о своих подопечных в жарких странах, где глоток мутной теплой воды куда дороже золота. Хотя такая вода в момент может заразить холерой и разными другими эсхатологическими заболеваниями, которые, по статистике Всемирной организации здравоохранения, каждый год уносят жизни трех миллионов человек.

При этом лесов на Земле ежегодно исчезает семьдесят три тысячи квадратных километров. Зато пустыня Сахара расширяется на полкилометра в месяц и уже помышляет охватить целиком север Африки.

— В эту самую минуту, — говорила Джой, — миллиард людей не имеет свободного доступа к безопасной пресной воде. Для следующего поколения эта цифра может удвоиться. Через какие-нибудь пятьдесят лет спрос на воду превысит водоснабжение на сорок процентов, что повлечет за собой голод, болезни, политическую нестабильность, даже вооруженные конфликты! Мы уже используем накопленные тысячелетиями планетарные запасы, которые никогда не возобновятся. Но большинство стран и в ус не дуют. Да еще загрязняют промышленными отходами уникальные источники пресной воды, такие, как озеро Байкал. — И она строго посмотрела на нас с Леней, а мы виновато понурили головы. — Если отношение к водным ресурсам останется прежним, — грозно сказала крошка Джой, — через двадцать пять лет недостаток воды ощутит все человечество.

Существует ли перспектива у полярных льдов? Нам известно множество вещей: мы знаем, за какой срок Земля обращается вокруг Солнца, мы знаем время наших часов, но мы не знаем мировых часов. Кто владычествует над Вселенной? Кто ее Создатель, Хранитель и Разрушитель, и какие у него планы насчет нашей, скорее всего, абсолютно уникальной планеты.

Мы строим планы искусственной жизни на Марсе или на Луне, мечтаем перенести на Луну экологически вредное производство, присоединить ее к промышленности Земли, добывать на Меркурии полезные минералы, регулировать потоки Солнца специальными парусами и солнечными задвижками — пока непонятно, куда их ставить, но это дело времени… Хотим научиться управлять климатом — если не всей планеты, хотя бы в отдельных областях…

И тут же, у нас на глазах тает полярный ледовый панцирь, который спрессовывался веками, хранилище пресной воды, равное всепланетному стоку рек за последние семьсот лет! Ну, разве это не главное сейчас — подумать о том, как регулировать таяние льдов, найти способ возобновления этих запасов идеально пресной воды и холода?

Льда еще достаточно, чтобы восполнить недостающую воду на Земле. Взять хотя бы вон тот купол ледника, нависший над океаном. Джой представила, как он обрушивается в воду, становится айсбергом. И пять огромных аэростатов с баллонетами, наполненными легким газом, поднимаются вверх, увлекая за собой серебристые паруса, заякоренные во льдах. Айсберг разворачивается и пускается в путь — на сей раз не хаотически, следуя закону морских течений, а строго по направлению к экватору, в тропики, в засушливые районы Африки. Несколько недель спустя, почти не потеряв массы, он оказывается у берегов Нигерии или государства Сомали, половина которого проглотила пустыня Сахара.

Там айсберг нарезается на куски, ледяные глыбы скатывают на платформы, и под палящими лучами солнца они тают, наполняя резервуары древней прозрачной водой, откуда растаявший лед побежит по трубам в удаленные уголки саванны и африканские деревни. Подойдут к цистернам высокие худые женщины с глиняными кувшинами и наберут до краев чистейшую в мире воду, чтобы напоить своих детей.

Так, умирая, айсберги возвращают жизнь позабытым богами потрескавшимся землям, которые задыхаются от засухи, жары и эпидемий.

…В юности я мечтала стать полярником и дрейфовать на льдине. Я даже написала письмо в Ленинградский университет на океанографический факультет: не помешает ли мне тот факт, что я девица, живу в Москве и совершенно не знаю физики?

Вскоре пришел ответ в большом конверте из крафта на официальном бланке. Там было написано одно слово:

«Помешает».

— Не грусти, — утешал меня мой папа Лев. — Что тебе далась эта Арктика? Выйди во двор, сядь в сугроб, подрейфуй немного — и домой!

С тех пор я перечитала горы книг разных мудрецов, и все они твердили мне об одном: надо осторожно мечтать, потому что Существование рано или поздно исполнит все наши желания.

Папа! Видишь? Твоя непутевая дочь сидит на леднике Галли-брин, где сам Баренц останавливался на пути к бессмертию и славе, всего в шестистах милях от Северного полюса, — и тихо поет песню, которую ты когда-то напевал, подыгрывая себе на аккордеоне:

…И-ивушка зеленая, Над рекой склоненная, Ты скажи, скажи, не тая, Где-е любо-овь моя?

Глава 22

«В привилегированном обществе тысяча золотых украшений»

— Ой, — сказал драматург Михаил Дурненков, — опять красота. — Он вчера сочинял пьесу допоздна про изменение климата, поэтому вышел на палубу невыспавшийся, в тапочках и с чашкой кофе.

За бортом проплывали айсберги, голубые в синеву, а за плавучими льдами огромной стеной вставал фронт ледника, вдоль которого, метрах в тридцати, распустив паруса, почтительно и осторожно, как при встрече с китами, плыл «Ноордерлихт», не нарушая тишины, настолько медленно, что казалось, корабль стоит, а ледник проплывает перед нами во всей своей мощи и великолепии. Такого количества льда мы сроду не видели.

Лед был всюду, он окружал нас полупрозрачным куполом, излучая сверкание и колоссальную энергию. Эта энергия обладала огромной проникающей силой: она очищала и наполняла тебя от макушки до пяток, делая соучастником своих таинств.

Для пущей торжественности Пол DJ Спуки всем по очереди давал слушать ораторию Горецкого, попутно инструктируя, как надо совмещать музыку с живым арктическим пейзажем. Льдины отражались в небе, северные капитаны такой белый отблеск зовут «ледяное небо».

Увековечивая игру взаимных отражений, Леня перевел фотокамеру в режим видео, чтобы наши дети и внуки, а когда появятся, и правнуки, могли часами наблюдать эту медитативную картину, сосредоточившись на ощущении Вечности. И чтобы в конце концов доконать их этим зрелищем.

— Идет корабль во льдах и распространяет запах коричного печенья, — заметил Леня. — Нерпы думают: «Елки-палки, какая жизнь-то у них там, где маленькие светлокожие тюлени плывут на красной льдине».

— А представляете, как тут будет, когда нас не будет? — отозвался Миша.

— И не будет этого запаха печенья, — добавила я.

— Запах печенья за спиной дает ощущение жизни и уверенность в том, что мы существуем, — сказал Леня.

— Совершенно работать не хочется в такой обстановке, — вздохнул Миша. — Только циничное сознание должно спасти нас от необратимого преображения. Давайте поговорим о деньгах. Вот вы сколько получаете?