Гуд бай, Арктика!..

Луна не только светила, она меняла оттенки от медового до снежно-белого, могла мерцать, туманиться, яснеть и серебриться по мановению руки ее создателя. Так на шхуне воссиял двухметровый месяц, мистер Moon, чему все несказанно обрадовались. А Леня еще и стихотворение сочинил, посвятил этому волнующему событию:

Луну построил В небо гвоздик вбил Завтра вывешу ее и зажгу.

Братия толпилась, грудилась вокруг Лени с его народившимся месяцем. Каждый тут испытал на своей шкуре, что значит иметь дело с мистерией в ее мельчайших проявлениях. Но больше всех радовался Баклэнд — ведь это была его идея, чтобы Леня захватил с собой в Арктику Луну.

Невзирая на гордый английский профиль, Дэвид чем-то неуловимо смахивал на короля джаза Дюка Эллингтона, у которого был тайный ключ к сердцу музыканта, иначе биг-бенд сто раз бы развалился. Говорили: Эллингтон распоряжался музыкантами, как опытный картежник управляется с колодой. Недаром после смерти Дюка его сын Мерсер, отличный трубач, обнаружил в больнице записку: «Мне легко угодить. Нужно только, чтобы все было по-моему»…

По щучьему велению, по Дэвидову хотению Луна прямым курсом движется к 80-й широте, спустилась с неба и осветила кубрик, сделав его если не еще уютней, то во много раз теснее. По этой причине Лене пришлось вытащить ее на палубу, так как столы на корабле — большая ценность, на них обедают, пишут поэмы, рисуют и — хотела написать «играют в карты», но никаких настольных игр у нас не практиковалось, ни шахмат, ни лото, ни карт. Даже в «морской бой» никто не играл.

Вообще никто ни во что не играл — все так уставали за день, что после ужина, хлопнув стаканчик, — нет, не ложились спать, а шли на лекцию: каждый вечер устраивались презентации. То Спуки рассказывал взахлеб, что поднебесной управляют течения и волны и первыми Северный полюс открыли черные люди, кстати, не убедив никого ни первым, ни вторым заявлением. На сей раз Боб Дэвис собирался поведать об экологических домах в лесопарках Канады, поэтому мы взяли за рога Луну и вынесли ее на палубу.

Там Леня положил ее на красный ящик, торжественно возвышавшийся посередине палубы. Андрей посоветовал привязать — вдруг разразится шторм, и она вылетит за борт, так и не выполнив свою миссию. Но привязать лучше к другому ящику, вот к этому. А красный ящик, закрученный шурупами, нам надо оставить на берегу.

— Это, знаешь, что за коробка? — спросил Андрей. — Какой-то незнакомый парень подбросил в Лонгьире. «Слушай, — говорит, — возьми, закинь мой ящик…» «Куда?» — «Ну, в западной части Шпицбергена брось где-нибудь. Куда-нибудь туда!.. — показывает мне на карте. — Тут или тут, мне все подходит. Там у меня жратва, закрученная шурупами. Говядина, хлеб, вода… Отвертку захвачу с собой. Сейчас последние осенние рейсы. Выброси где-нибудь на островах и скажи где. А мы весной пойдем с Северного полюса…» Дождутся света и по солнышку пойдут, — уютно говорил Волков. — Зимой темно, — рассуждал он. — Я сначала не понял, думал, это продукты для нас. Мы с Афкой как раз загружались едой и водой. Она у меня спрашивает: «Андрэй! Мы на сколько идем? Дней на пять?» Я говорю: «На двадцать пять!» Знаешь, как она прореагировала на это сообщение? Просто бросила мимоходом: «Да? Тогда пойду куплю еще сигарет».

Глава 20

По следам Виллема Баренца

На ночь мы встали на якорь в Магдалена-фьорде, открытом Баренцем в 1596 году во время его третьей полярной экспедиции. Стоило Виллему Баренцу этот залив нанести на карту — сюда сразу ринулись китобои. Построили поселок (на берегу чернело какое-то разрушенное строение), установили печи-салотопки — одним словом, возьми с полки «Моби Дика».

Добыча в гиперборейских водах была огромная, барыши баснословные. С величайшей осторожностью лавировали суда меж китовыми стадами. На взрослых самцов китоловы редко отваживались нападать. Божественный и грозный призрак Белого Кита, бессмертного и смертоносного чудовища, витал над всеми, кто жаждал приобщиться к чести и славе китобойного промысла. А чтобы отпугивать кшатриев китового войска, охотники на борту вельбота жгли известь, навоз и можжевельник.

Я, кстати, долгое время, толком не читая Мелвилла, гордо заявляла налево и направо, что это у меня самая любимая книга, чем просто всех поражала. Поэт Еременко за кружкой пива сказал мне, что «Белый Кит» — лучшая в мире книга, и я повторяла за ним, как попугай. Недавно прочитала ее до конца и ужаснулась нескончаемым эпизодам, в самом деле, мастерски прописанным, как дозорные на мачтах замечают великого Левиафана, гонятся за ним по водным пашням и забивают его в бездонной лощине, затем швартуют у борта и обезглавливают, как вываривают китовую тушу, и над кораблем, словно над целой слободой кузниц, поднимаются адские клубы дыма. От дыма салотопок все поручни покрыты копотью и сажей, матросы ходят, с ног до головы пропитанные маслом. Как это масло, точно горячий пунш, разливают по шестибаррелевым бочкам и спускают в трюм…

Леня кричит:

— Немедленно убери Мелвилла из туалета! Видите ли, это ее любимая книга! Я вообще ничего не хочу даже слышать о китобоях. Тоже мне, романтическая профессия![4]

Нет, я и теперь восхищаюсь писательским гением Мелвилла, да и Ереме не доверять нет никаких оснований, но все ж эта книга никак не вяжется с моим агрессивно «зеленым» мировоззрением. Последней, кого я эпатировала «Моби Диком», была художница Айрис Хослер, которая мудро ответила мне:

— Разве можно сказать — какая книга любимая? Когда на свете есть столько прекрасных книг….

От себя же скромно воскликну в поздний след: что может быть пучите чтения «Суттапитаки» Будды, или «Дхаммапады», или «Сутры сердца»? Я иногда смотрю на людей и вижу, как мало осталось времени у всех у нас, а они едут в метро и читают черт-те что.

Залив Магдалены окружал «Ноордерлихт» высокой чашей, шхуна застыла в центре чернильных вод, опоясанных грядами гор, справа на берег вываливался белый язык ледника, а над полоской песчаного пляжа высился курган с могилами китобоев.

В китобойном ремесле, говорил Измаил, смерть дело обычное. Мало кто возвращался на том же судне, что отправлялся в путь. А поднимать острогу на такое чудовище, как спермацетовый кит, значило сразу же оказаться вышвырнутым в текучую вечность.

Над кладбищем розовым светом сиял закат. Солнце скрылось, но акварельный охряный след тянулся за ним, как хвост кометы. В сентябре в полярных широтах мирно соседствуют глубокая звездная ночь на востоке, румяный день на западе, а над головами — синие облака, чуть тронутые красноватым.

Леня заволновался, заходил по палубе кругами, выписывая орбиты вокруг своей Луны, и стал кричать:

— Вот он, этот пейзаж для первого кадра! Все здесь приспособлено — и тишина, и синий свет, и острые верхушки гор, и вода, отражающая горы, и тихое кладбище как будто специально возведено для съемки романтического фильма. Скорей, скорей, надо торопиться, хватать все приспособления — и на берег! Только нужен аккумулятор. Тед! Есть аккумулятор?

Тед молча вытащил из каюты автомобильный аккумулятор со свинцовыми перегородками, который Лене — с его плечевым суставом и позвоночными дисками, радикулитом, артериальным давлением, коленной чашечкой и… не стану продолжать, чтобы не утомлять читателя, — нельзя было поднимать ни при какой погоде. Не говоря уже о том, что чрезмерные физические нагрузки имеют пагубные последствия для эрекции, он мог просто пупок надорвать этой батареей.

Опять же возраст! О чем Леня и слышать не хочет. Как раз перед отъездом мы узнали по радио, что «Rolling Stones» отправились в мировое турне. Парням под шестьдесят: собрались, сосредоточились. Однако в самом начале поездки Кит Ричардс упал с пальмы, повредил позвоночник и сорвал гастроли!

По радио говорят:

— Ну, конечно, все-таки возраст…

— Что значит возраст? — воскликнул Леня. — Он же как-то туда залез???

Пока степенный Тед спускал на воду зодиак, Леня проверил, работают ли диоды, присоединил провода к аккумулятору. Луна нежно вспыхнула желтым светом, расколов прозрачный морской воздух двухметровой радугой.

— Ну, такой я прямо рукастый! — самодовольно сказал Тишков.

— Предупреждаю, — зашипела я ему в самое ухо, — если ты схватишь этот стопудовый генератор и бросишься с ним в глубь Шпицбергена, я устрою дикий скандал и опозорю тебя перед всем честным народом.

Что за комиссия, Создатель, — оберегать Ленину усердную ревностную жизнь! В походах вечно случаются непредвиденные трудности — в дальних краях проще простого заболеть разной дрянью, могут напасть враги или дикие звери, в пути приходится переносить страдания и лишения, мерзнуть в горах, голодать в степи, ночевать в лесу… Только благодаря разумным мерам предосторожности и военным хитростям мне удается оградить его от смертельных опасностей, особенно когда он входит в раж в сиянии своей Луны.

В памяти жив еще ненастный январь, когда Леня в летнем плаще своего заоблачного отца и льняной шляпе не то что НА, а прямо-таки НАД крышами Парижа снимал Луну под снегом и дождем. Холодно, мозгло, мокро, нас всех колотит, старожилы не припомнят таких ледяных ночей. На вторые сутки Тишков был уже с собачьим кашлем, температурой, но часами позировал в плаще на рыбьем меху, невзирая на мои дебоши с обратной стороны Луны — ночи напролет, скрючившись, я подпирала ее собой, чтоб она не шлепнулась в Сену, не свалилась с крыши, не покатилась кубарем с лестницы на Монмартре, и вопила, что этот скудельный сосуд решил оставить меня вдовой, неважно, каким способом — простудившись, надорвавшись, переутомившись или уморив себя голодом…

— Пойби, — он гундосил, заходясь в кашле, — такова жиздь худождика. А тем, кто выбирает легкие пути, де дадо пережить сабих себя.

Напрасно я убеждала его, что все, все в конечном итоге растает без следа. И надо, не цепляясь за настоящее, покоиться в безмятежности неба. В результате я категорически отказалась ехать с ним в Париж на вторую съемочную сессию.

— Как? — возмутился он. — У меня уже билет куплен на тебя! Нет, ты теперь будешь все время ездить в Париж, хочешь ты этого или не хочешь! — Он был в ужасе, потому что сдавать билет очень хлопотно, а пропадет — жалко денег.

— Мне уже во! где этот Париж, — я гордо отвечала. — Ты недостоин такого спутника по романтическим путешествиям, как я. С тобой рядом солнце, а ты только и глядишь на свою Луну.

На Новый год я подарила ему книжку «Любовь и секс после 60» доктора Маккарти — на будущее.

«Недостаточно сказать «Я люблю тебя», — рекомендовал американский сексолог, — перечислите, что именно вы в ней любите, говорите почаще, что она прекрасна, читайте ей стихи, запишите для нее кассету с песнями о любви…»

Автор советовал мужьям, прежде чем заняться сексом, найти в женах пять привлекательных черт и поговорить о том, как они все это любят и как восхищаются. А после соития сразу не отключаться, а как-то продлить дружеское общение, ну, например, затеять шутливую драку подушками…

Нет, понятно: Ленина голова — центрифуга идей, земля горит под ногами — фестиваль современного искусства в Выксе, фестиваль современного искусства в Самаре, в Челябинске, в Ярославле, в Перми, Воронеже, Сургут зовет, открытие Центра современного искусства в Нижнем, биеннале «Глубь» грядет в Красноярске.

— Ты совсем недавно летал в Красноярск, у тебя там дважды украли постельное белье!..

— Тогда была «Даль», — объясняет Леня, — а в этом «Глубь»! Умеют они затронуть струны моей души!.. Позвольте нам, говорят, спустить вашу Луну в Енисей? При великом стечении народа в полночь мы зажжем Луну под водой. Настоящие водолазы будут выуживать ее оттуда… Представь: жемчужный свет Луны, проникающий из-под воды, я плыву на лодочке, а два водолаза поднимают ее, кладут на корму, и мы уплываем с Луной куда глаза глядят. А потом, так и быть, пускай забирают по заявкам — в забой, в шахту, или на ГРЭС… А в земле, — размечтался он, — будет гореть звезда — семиконечная, чтобы вопросов не было: не звезда ли она Давида? Не могендовид ли? Выроем колодец на площади — метров пять глубиной, туда я помешу свою звезду, она воссияет в земле, прикрытая матовым стеклом, чтобы окурки и бутылки не бросали, потому что люди — недостойны доверия!..

Что ж, я сама ему записываю кассету с песнями о любви. И регулярно твержу, раз в три дня — обязательно:

— Я люблю тебя, Леня!..

— Я тоже, — он отвечает, позевывая.

Я — миролюбиво:

— Тебе надо было сначала ответить, а потом зевнуть.

А он:

— Это случайно получилось такое совпадение.

Его счастье, что в какой-то момент — на бегу, на скаку — он придумал для моего исторического романа блистательный поворот: мол, один ученый из Института экспериментальной медицины в 1923 году предложил заморозить В.И. Ленина, пока тот был еще жив, чтобы через пятьдесят лет, когда наука сможет победить склероз, отморозить Ильича и донести до потомков в живом виде, а не в таком, как сейчас. И уже у него якобы успех был на этом пути — замороженная мышь оттаяла и дальше стала шебуршиться, правда, не совсем какая была, слишком много спит, квелая, но все равно.

— Ладно, я поеду, — сказала я тогда, — с условием, если ты пообещаешь, что в Париже будешь щедро дарить мне любовь и сочинять мой роман.

— Договорились, — обреченно сказал Леня. — Мне только бы с твоим билетом не возиться.

Никто никогда не оценит мою беззаветную преданность. А я хочу одного: чтобы Тишков и после шестидесяти оставался энергичным, подтянутым и как можно дольше сохранял живость ума. Но этому многое препятствует: загрязнение окружающей среды, сотовая связь и главное — его всепожирающая страсть к искусству.

Хорошо, плащ со шляпой остались дома, я предупредила, что эти аксессуары отправятся в Арктику только через мой труп. (На что Леня зловеще отозвался: «Ну что ж…»)

Так теперь — аккумулятор, дьявол его дери!

Я взяла с Тишкова страшную клятву, что к неподъемной чугунной хреновине он не притронется. С ней вызвались помочь русский богатырь Волков и Миша Дурненков, хотя у Андрея побаливала шея, у Мишки вся жизнь еще была впереди. А эта автомобильная бандура могла бы и Добрыню Никитича пригробить.

Тед спустил на воду шлюпку, мы в нее погрузились, и с нами еще человек семь поехали проветриться и поглазеть, как будет проходить съемка.

Песчаный пляж, кулички бегают по мокрому песку, камешки, вечерок, все тихо, спокойно, ни ветерка, абсолютная нирвана.

Накачанный валерьянкой, Леня держался десять минут. Пока Андрей высаживал на берег наблюдателей, Тишков мало-помалу заводился, набирал обороты и в считаные минуты достиг такого перевозбуждения, что наплевал на свои обещания, схватил аккумулятор — Миша еле успел подскочить, вцепиться с другой стороны, — и они потаранили его, как реактивные, к едва проступающей в туманной дали развалюхе.

И вот — на фоне островерхих гор, по берегу изрезанного волнами фьорда движется процессия из фильма Феллини: впереди на полусогнутых чешет Леня с аккумулятором, не видя и не слыша ничего, кроме своих необузданных фантазий, с ним в цуге — мужественный драматург Михаил Дурненков. За ними мы с Волковым, едва поспевая, тащим Луну на электропроводе.

Я — рвала и метала: хотя бы два раза в неделю этот гусь-гуменник выполнял упражнения с гантелями, начиная с умеренных нагрузок, постепенно увеличивал вес, наращивал мышечную массу, очищал пищеварительный тракт, провел бы курс профилактики заболеваний предстательной железы — тогда бы и тягал автомобильные батареи!

Андрей — ружье на плече, вполне благодушный, однако нельзя терять бдительность: голодные медведи прячутся повсюду. Каких-то несколько месяцев назад на этом тихом бережке белый медведь убил, оттащил в сторонку и съел австрийского туриста.

А уж за нами — пританцовывая, в прекрасном расположении духа следовали наши попутчики, готовые безудержно всем восхищаться. Лишь на песке под черной скалой зажглась Луна и осветила кладбище китобоев, а по воде до самого «Ноордерлихта» побежала золотая дорожка, послышалось:

— Ах, лавли, эмейзинг, марвелос, бьютифул, перфект, найс, брильянт, маджик, фантастик…

Они летели на огонь, как мотыльки из мглы Шпицбергена. Пока Леонид не крикнул им сердито — на русском языке:

— Стоп! Стоп! Стоп! Ну-ка никому сюда не ходить! И ничего не топтать! Это будет такое необитаемое место, где еще не ступала нога человека!!!

Не знаю, что они там поняли из его тирады, но остановились испуганно и замерли.

Тишков примеривался, искал ту единственную точку отсчета, чтобы в кадр вошла вся панорама фьорда Магдалены — белоснежные пики со звездами на глади вод, маленький кораблик вдали, прибрежные мели, поломанные ветром кресты, бугры земли и доски опустевших гробов, Луна, присевшая на камни, выступающие из воды, — луды, и востроносые кулички, снующие по лунным бликам.

Один глаз у него дальнозоркий, другой близорукий, каждый видит что-то свое, особенное, объективную картину с таким зрением отобразить невозможно, не помогут никакие оптические приборы, только третий глаз выручает Леню, реликтовая шишковидная железа между бровями, которая у него на редкость распахнутая, пышет жаром и светится в темноте.

И когда он сверхчеловеческим усилием воли настроил фокус и приготовился сделать снимок, предназначенный потрясти этот мир, мне, как ни прискорбно, в соответствии с предварительной договоренностью, пробил час приниматься за обещанный скандал.

К неописуемому изумлению наших спутников я подошла к горящей Луне с нацеленным на нее объективом фотоаппарата и с мрачной решимостью истоптала «мак-бутами» все это его «необитаемое место».

Так люди пришли посмотреть лирическую мелодраму, а попали на шекспировскую трагедию.

— Ты что наделала? — возопил он, глядя на меня испепеляющим взглядом. — Ты зачем истоптала?

Обычно Леня тих, кроток и чист, но тут он до того обиделся и разозлился, наверное, мог и плюнуть, и сказать ядовитые слова, я не знаю, что было бы, если б не вмешался Миша.

— Лень, — он сказал ему, — не расстраивайся. Скажешь — это следы Виллема Баренца.

Вернувшись на шхуну, Леня привязал пеньковыми тросами Луну, взял бутылку вина и спустился в капитанскую рубку — поблагодарить за помощь Теда и Андрея. Спуск на воду «зодиака» и высадка десанта в ночи были чисто дружеским жестом со стороны капитанов.

Остальные угощались чипсами, попкорном и веселились в кают-компании — мне было видно в оранжевые иллюминаторы, как они болтали и смеялись. Кто виски брал в баре, кто коньяк, кто джин или вино — и аккуратно ставили галочки. «Дринк» отмечаешь, или «ботл». А в конце путешествия аккордно оплачиваешь выпивку.

Только я совсем одна стояла на палубе у бортика, свесив голову в своем башлыке.

Когда Леня едет куда-нибудь, он всегда меня спрашивает:

— Ну, чего тебе привезти?

Я всегда отвечаю:

— Башлык и бушлат, — почему-то мне кажется, что в крутой моряцкой экипировке я достойней держусь на плаву.

Я глядела на воду и представляла, как они сидят — настоящие мужики после трудового дня, любуются лунным небом с настоящей Луной и калякают. Не помню, может, я плакала или пела, объятая тьмой. Вдруг меня кто-то еще обнял, кроме тьмы.

— Марин, — послышался голос Лени, — а ты будешь в своем романе описывать похороны Ленина?

— Что ты! — ответила я. — Разве мне осилить такую многофигурную композицию?

— Тут надо так! — Он сказал. — Мороз, все люди идут, и над каждым — облако пара изо рта. И только у одного нет пара изо рта — над телом Ленина кристальная пустота. Как у меня в стихотворении: Облачком пара душа отошла…

— Беру! — сказала я, утирая слезы.

Мы обнялись и пошли ночевать в нашу каморку.

— А все-таки, — сказал Леня, паря в вышине, — все-таки, знаешь, Марин, — послышался надо мною глас небесный, — если меня пригласят с Луной на Луну, — бормотал он, уже засыпая, — я тебя обязательно оставлю дома.

Глава 21

«А это Дзига Вертов!..»

На другой день, уже при свете солнца мы высадились опять на тот же берег и обнаружили тянущуюся на песке цепочку таких огромных вмятин косолапых — полметра в диаметре, не меньше, и еще дымящуюся, пять минут назад наваленную кучу.

— Это кто, мамонт? — пришли в ужас мы.