Гуд бай, Арктика!..

У голубых китов, — они жаловались Лене, — рождается один детеныш в два-три года. Большая редкость — двойни или тройни. В условиях промышленного уничтожения целых видов и продолжения варварской охоты, невзирая на конвенцию 46-го года и мораторий 67-го, в мире совсем не происходит прироста китового населения. Даже неясно, сумеют ли киты оправиться от нанесенного удара судьбы или критический предел уже перейден, и они вымрут, подобно динозаврам. Ведь из десятков тысяч голубых гигантов, еще недавно бороздивших океаны, уцелело всего несколько сотен.

Наши усилия, — сообщали они, — направлены на поддержку биологов и активистов, которые охраняют жизнь всех китов, но ваш кит будет охраняем вдвойне, уж вы, мистер Тишков, не волнуйтесь, ваш кит в надежных руках, в обиду не дадим, папаша, не беспокойтесь!»

К письму прилагалась фотография немного высунутого из бескрайних морских просторов хвостового плавника, слегка покусанного справа и с вертикальной белой царапиной слева. Но нам и этого было достаточно для счастья. Вообще, китов узнают по хвосту — по форме, по узору. Хоть весь Мировой океан обыщи — второго такого хвоста не найти!

У нас еще тогда с Леней не было детей, вот мы повесили эту фотографию в рамочке над кроватью и все глядели на нее, прямо не могли наглядеться.

Потом нам прислали кассету с голосами и песнями китов.

Мы слушали, завороженные.

Казалось, китовое пение затрагивало глубинные вопросы бытия: жизнь в свободном падении или полете. Слов, конечно, не разобрать, сокровенный смысл ускользал и рассеивался. А то немногое, что удавалось ухватить, было неотчетливым и фрагментарным: все, что есть, — это жизнь, они пели, все, что есть, — бытие. Нету никого, у кого бы не было его или оно было, никого, кто бы всем управлял, — никакой судьбы, никакого Бога. Некуда плыть и идти — лишь безвременное бытие, жизнь, которая поет и ликует, заставляя вскипать океан даже в мертвый штиль.

Будто из иных измерений и неуловимых вибраций нарастало и обретало плоть соло, текучее, как река, впадающая в согласный и вольный хор Левиафанов. Подобное оратории или старинному эпосу исчезнувшего с лица Земли поэтического народа, китовое пение длилось часами. Призывная серенада, вакхическая песнь объятий и яростного соития. Брачные пиры. Колыбельная для китенка. Гимны, плачи, псалмы. Молодецкие посвисты взрослых и тучных самцов, собиравшихся в стаи — на состязания или на кормовые поля.

И отдельно — стук сердца кита, с предварительным обращением к Лене, мол, ученые из канадской организации научились выискивать и прослушивать сердцебиение усатых китов.

«Стоит только ему разинуть пасть, — они гордо заявляли, — особенно когда он с открытым ртом проплывает по планктонному морю, — и на целый Мировой океан слышен медленный ритм его пульса!»

В то время нам с Леней часто снился кит ID 1008. Мы свободно плавали — все втроем, — взявшись за плавники. У кита плавники — совсем как наши руки с пальцами, но короткие и в варежке. Влюбленный кит обнимает свою возлюбленную плавниками, как руками.

В ушах у меня, словно в двух морских раковинах, разносился многоголосый рокот океана. И киты, киты окружали меня со всех сторон — будто шлюпку, спущенную с «Пекода» в Зондском проливе между Суматрой и Явой, по которому капитан Ахав был намерен пройти в Яванское море, а оттуда, держа курс на север, проплыть через те места, где, по слухам, изредка появляются кашалоты и где он рассчитывал померяться силами с Моби Диком.

Киты и в дальнейшем не оставляли меня, то отдаляясь, то вновь приближаясь, показывая на своем примере, что за звездное скопление — наше тело, и что все мы — сновидческие персонажи, не имеющие ни плотности, ни границ.

…Я мирно пила чай из новой стальной кружки с крышечкой, которая дольше обычных кружек хранит тепло, а при корабельной качке из нее непросто расплескать кипяток. Другие участники нашей экспедиции в единственном магазинчике в Ню-Олесунне, специально открытом для подвалившего корабля, накупили шкур диких северных оленей, но мы с Леней ограничились кружкой, тем более на ней написано «Ny-Alezund 79 N», и нарисована причальная вышка, откуда стартовал дирижабль «Норвегия» с Амундсеном и Нобилем, а потом уплыла в неизвестность невезучая «Италия».

Вдруг кто-то закричал:

— Кит, кит!

Ударили в рынду. Все кинулись на палубу.

Леня стучит в иллюминатор:

— Скорей! Сюда!!!

И такое у него лицо озабоченное.

Я выскочила, Андрей, как всегда, на корме — с биноклем.

— Ты видела? Видела? — спрашивает Андрей.

— Я не видела, — говорю. — Леня видел, а я вижу Леню, поэтому…

Тут Леня закричал:

— Фонтан! Два фонтана!!!

— Вижу!!! — кричу. — Андрей! Разве у одного кита может быть два фонтана?

— Два фонтана может быть только у двух китов! — рассудительно отвечает Андрей. — Ту блю вэйлз, — переводит он на английский суть нашего научного разговора[3].

И, как бы откликнувшись географу Волкову, совсем близко от нашей притихшей шхуны появилась громадная и почтенная голова, покатая темная спина в пятнах, вспыхнувшая на солнце, потом острый плавник, слегка крючковатый, а через некоторое, довольно долгое время — гигантский хвост, похожий на два распростертых крыла, настолько могучих, что удара этого грозного оружия было бы довольно, чтобы разбить какое-нибудь китобойное судно в щепки.

И все это с таким звуком, вернее, сонмищем звуков, откуда-то изначально известных мне, — та канадская пленка с пением китов? Реликтовая память?

— Пфффвушщхрцффф!!!

Плюс брызги, бульканье, бурленье — на фоне острых пиков тонущего в тумане фьорда, блескучих вод, поморников, голубого льда.

— Надо же, — бормотал Леня, — как же так? Вот мы плывем, а прямо тут, под нами, плавают и живут такие огромные прекрасные животные!

— Я тебе потом расскажу про этих китов голубых, отдельно! — говорил Андрей, и глаза у него блестели каким-то ликующе-арктическим блеском. — Есть зубатые киты, усатые! Я тебе потом расскажу, а сейчас не могу. Даже кэп наш видит их второй раз, хотя бороздит эти воды много лет. В июне увидел и сейчас. Возможно, это знаешь, о чем свидетельствует? О положительной динамике роста!..

Поднимая волны по бокам и вспенивая перед собой море, медленно и плавно изгибая спины — спинной плавник появлялся, когда голова и передняя часть туловища уже скрывались под водой, — вздымая хвостовые стебли с горизонтальными лопастями хвоста, — казалось, они втягивали в себя тонны воды, после чего извергали их к небесам.

Воспользовавшись своими бесшумными парусами, «Ноордерлихт» осторожно приблизился к голубым китам. А мы сгрудились на борту, повисли на правом фальшборте и не могли оторваться от этих широких блестящих тел эфиопского оттенка устрашающей красоты, которые двигались среди глубинных устоев мира, не зная никаких преград.

Потом, сидя в кают-компании, воспарившие духом на самый топ грот-мачты, с сердцами, наполненными благоговением, мы разглядывали на экранах компьютеров фотографии китов. Сверкающие столбы соленых брызг, широкое чело, исполненное спокойствия, роговые усы, крутоверхие головы и горбы, где-то уж совсем сбоку припеку глаз, похожий на жеребячий: неудивительно ли, что столь огромное существо видит мир таким крошечным глазом? И массивное туловище в пятнах, бороздах и морщинах, оканчивающееся горизонтальным плесом.

Леня увеличил на экране хвостовой плавник большого кита, и мы увидели справа полоску, царапину, а слева изрядную покусанность.

— Наш ID 1008! Это же он! — вскричал Леня.

— Не может быть, — говорю. — Как он сюда попал?..

— Да как-как? Проплыл тысячи километров, чтобы встретиться с нами, поприветствовать своего приемного отца, разузнал, что мы плывем, ему сородичи передали ультразвуковым телеграфом — мол, плывут там художники и музыканты, и твой плывет, из Советского Союза, так и передали, из USSR, они же не знают, что случилось. Вот он и приплыл, — сказал Леня, — махнуть мне хвостом.

Глава 19

Мистер Moon

Так день за днем мы двигались прямиком на север, созерцая плоть земли и образы неба, дымящееся море, чистоту горных цепей, высматривая узоры зверей и птиц, пытаясь постичь взаимодействие всего сущего.

Погода тихая, застывшее спокойствие дрожит, колышется, оно оживлено тысячью жизней. Кроме чаек, неотступно летевших вдогонку за шхуной, иногда появлялись над нами как подарок — гагара краснозобая или белощекая казарка.

Нос по ветру держал свирепый поморник: сверкнет в клюве моевки или тупика рыбий хвост — поморник преследует удачливого рыболова, пока тот не выронит трофей.

Крачки, тупики, люрики и гагарки, благодушные чистики, толстоклювые кайры, похожие на маленьких пингвинов, — Андрей с них не сводил влюбленных глаз.

— Андрей, Андрей! Это кто? Пингвины?

— Пингвинов нет в Арктике, — важно отвечал Волков. — Пингвины водятся только в южном полушарии — до экватора!.. Когда вы приезжаете в Антарктику…

— Да! Скажи, скажи, — просил Миша. — Чтоб мы там не облажались!..

— Андрей! А кто там парит над волной?

— Это? Глупыш!

— А это?

— И это глупыш. И это, и вон то!..

Глупыш — тот самый буревестник, воспетый Горьким, символ революции, который гордо реет над седой равниной моря. Глупыш и впрямь реял как-то особенно гордо, покачиваясь из стороны в сторону, то скользя над водой, то внезапно воспаряя в вышину. Минуту назад я видела его за кормой корабля — а он уж точка над горизонтом.

Шелест крыльев приносил Андрею усладу. Его согревало пение птиц.

— А вон та — моевка, с черными полосками на крыльях, — без устали твердил он, поскольку опрометчиво пообещал за три недели выучить Мишу Дурненкова отличать моевку от бургомистра.

Всеми силами Волков пытался разбудить в нас благоговейный трепет перед фантазией Творения.

— Что они там засели в кубрике? — возмущался он, стоя на штормовом ветру, широко расставив ноги в сапогах, весь в вихрях водяной пыли, забрызганный пеной, брови, борода с усами — в снегу. — Почему не выходят на палубу?! ТУТ ТАКОЕ ТВОРИТСЯ, а они уткнулись носами в экраны своих ноутбуков. Что они там видят? Чему радуются???

— Ник сочиняет поэму, — объяснял Леня.

— Поэму? Ха-ха-ха! — покатывался Андрей. — Дома надо поэмы писать!..

Штормовая качка? Хлещет снег и крупа? Воет встречный пронзительный ветер? Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя? Припадок морской болезни? А ты выскочи на палубу, закрепись по-штормовому, ну, вцепись хоть во что-нибудь из последних сил! Крен под сорок пять градусов? Отклонись в другую сторону! И пей, пей полной грудью бодрящий колючий воздух!

Даша Пархоменко обхватила руками бушприт — мчится перед кораблем над волнами без шапки, только огненная грива развевается, и кричит на ветру. Со стороны Дашу можно принять за корабельную носовую фигуру на форштевне. А Миша ее за сапог обратно тянет — уже у него под ногами не твердь, а рыболовецкая сетка, под ними ревет океан, и он тоже кричит, — когда воет ветер, всегда приходится орать, — пытается стащить ее с бушприта.

Потом Леня Мишу спросил:

— Наверно, там было страшно холодно?

— Там было просто страшно, — ответил Миша.

Что здесь еще? Ничего, кроме неба, моря и воздуха, кристально прозрачного, и плавучего льда, эскадры синих айсбергов, откуда-то взявшихся. Вдруг на льдину выскочил из воды маленький усатый тюлень, кольчатая нерпа, улегся, как на кровати, повернул голову к нашей притихшей шхуне и занял наблюдательную позицию. За ним на фиолетовой глыбе плыл тюлень — лахтак, или морской заяц. Он тоже глядел на нас простодушно и внимательно.

Первый раз в жизни я видела этих зверей на воле. Когда я работала в Уголке Дурова, мне приходилось в бассейне ухаживать за ластоногими — котиками и морскими львами. Поэтому в юности от меня за километр жизнеутверждающе несло треской, и вечно поблескивала на физиономии рыбья чешуя.

У них, у ластоногих, невзирая на грубую кожу, покрытую жесткими волосами, — тонкая нервная система и много извилин в голове. Все они с удовольствием слушали классическую музыку, я им включала радио, чтоб развивать их эстетический вкус. Заслышав первые аккорды Моцарта или Вивальди, мои воспитанники высовывались из воды и благостно шевелили усами.

Помню, как в полутьме у них мерцали зрачки в виде четырехугольной звезды. А когда им больно было или обидно, они по-настоящему плакали — человечьими слезами.

— Два бутерброда для белого медведя, — сказал Андрей, наблюдая в бинокль за тюленями. — Морской заяц уже побывал в медвежьих лапах, но вывернулся. У него на спине вдоль тела пять белых шрамов от когтей.

Тюленей на воле преследуют касатки — от них можно спастись на суше и на льдинах. Белые медведи, от которых можно спастись в воде. И человек, от которого нигде нет спасения. Вечная беда Арктики — браконьеры.

Тюленя убить легко — достаточно одного сильного удара кулаком по переносице. Из ружья труднее — надо попасть ему в голову или в сердце. Правда, можно стрелять отравленными стрелами. Охотятся за тюленями в море с лодок и на берегу, подстерегая во время отдыха. В ход идут толстые дубины, которыми глушат по голове, за час можно истребить целое стадо. Естественно, легче всего расправиться с малышами.

Дальше я не могу про это ничего писать, читайте Фарли Моуэта, смотрите документальные фильмы на эту, увы, до сих пор животрепещущую тему. Я — не смотрю, боюсь, в безмятежной груди буддиста, глубоко постигшего, что все есть часть мирового божественного совершенства и неизменно направлено к добру, заполыхают ярость и смятение.

Лахтак нежился на льдине, почти недвижно, лишь иногда подставлял солнцу то пузо, то бочок, лениво шевелил ластами, жмурился с наслаждением и поглядывал на шхуну, скользящую под парусами.

Я говорю:

— Какие они смелые!

— Не они смелые — мы тихие! — сказал Андрей.

— Вон там какая-то хрень притулилась… — заметил Миша.

— Не, это земля или коряга, — отвечал Волков, не отнимая бинокля от глаз.

— Ну, продолжайте наблюдать, — вздохнул Леня, — а меня Луна зовет.

Он спустился в каюту и стал выуживать из чемоданов части небесного тела.

Обычно в сундуке моряка хранятся личные вещи: ручной лот, подзорная труба, туманный горн, труба подводного наблюдения, курительная трубка с лицом Мефистофеля, градусник, сигареты, шкатулка с документами, песочные часы — склянка, нож из зуба акулы, позвонок кита, открытки с кораблями, тросточка и манишка с бабочкой для прогулки на берег. А на крышке с обратной стороны красуется изображение летящего по волнам парусника.

В отличие от канонического набора, наш с Леней багаж состоял из фрагментов Луны и ее внутренностей: четыре пластиковых короба, которые надо было собрать, скрутить шурупами, внутрь напихать уйму светодиодов и проводов и в конце концов натянуть на месяц, как на скелет барабана, белую ткань, чтобы диодный свет окончательно превратился в желто-молочное небесное сияние.

Леня быстро захватил весь стол в камбузе, пока не расселись путешественники с ноутбуками и книгами, разложил рога месяца, ворох переключателей, запчастей и принялся за дело. Он собирал Луну на «Ноордерлихте», как летчик Ян Нагурский — гидросамолет «Фарман» на борту корабля «Печора».

В очках, с увеличительным стеклом, Леня погружался в космическое пространство, его видение постепенно обретало контуры и форму, диоды вспыхивали, искрились, привлекая плывущих с нами пассионариев своим неизъяснимым свечением.

Еще в Москве он обдумывал микроструктуру Луны, рисовал эскизы и схемы, клал перед сном под подушку блокнот и карандаш — вдруг во сне осенит инженерная идея, как можно сделать такую Луну, чтобы ее собрать в два приема — огромную, двухметровую, и осветить окрестности самых диких уголков мироздания.

— Не с кем даже посоветоваться, — сетовал Леня, — разве что с Леонардо, но он давно уже на Луне…

Только за две недели до путешествия чертеж Луны был готов. Изящная, тонкая, как взмах сабли Саладдина, она красовалась на листе бумаги, ожидая воплощения.

Заменив стеклянные лампы на диоды, Тишков достиг легкости Луны необыкновенной, но никак не мог добиться правильного цвета небесного светила, какой бывает только в Арктике — желтоватая пенка топленого молока.

Тогда он составил свет, как художник смешивает краски. Он разжигал таинственное пламя из двух разновидностей диодов — подслеповатых, золотистых и ослепительных, сверхъярких кристаллов.

Выращенные на фабриках-плантациях Юго-Восточной Азии, диоды опутывали Леню, как елочные гирлянды. Он соединял их проводками — то так, то эдак, но свет выходил чахоточный, скудный или, наоборот, непереносимо сверкал и лучился, резал глаз, ускользал, не давался так просто в руки изобретателю-самоучке.

Тишков злился, приходил в отчаяние, чуть не рехнулся. Пока не удалось отыскать ту самую электрическую схему, когда должны были загореться сначала холодным астральным светом, а после — густым таинственным и теплым аккуратно приклеенные по внутреннему периметру месяца диодные ленты.

Почти на ощупь, интуитивно ему удалось проникнуть по ту сторону обманчивой видимости, зажечь Луну, присоединить к ней диммер — хитрый приборчик, регулирующий силу тока. И — о, чудо — пограничные линии между диодами начали растворяться, само собой появилось множество точек соприкосновения, живая и неживая природа пронизывали друг друга, приоткрывая трепет космических глубин.