Помоги проекту - поделись книгой:
Нет чистых идей, никто из нас не живет чистым сознанием, – писал Балли [Bally 1935: 18]. Только в условно-абстрактном плане равенство «дважды два – четыре» может показаться совершенно нейтральным. Но рабочий, получивший днем за свой труд два франка и ожидающий получить столько же вечером, складывая эту сумму, вовсе не безразлично относится к цифре четыре. Для него «четыре» не только факт постоянного абстрактного соответствия (дважды два – четыре), но и нечто важное, существенное. В процессе коммуникации мы имеем дело не с интеллектуальными, а оценочными суждениями. Центр тяжести последних не в интеллекте, а в эмоции, аффективности, они отражают личное отношение говорящего к тому или иному факту, его думы и чувства. Интеллектуальное, бесстрастное суждение
«Таким образом, подытоживает Балли, в контакте с реальной жизнью объективные, на первый взгляд, идеи пропитываются аффективностью; индивидуальный язык постоянно стремится выразить субъективное в мысли» [Ibid.: 22]. Балли считает, что во всех случаях, когда выражается живая мысль, язык имеет, хотя бы в минимальной степени, субъективно-эмоциональный характер [78] . Даже называем мы кого-нибудь, в том числе и себя, не без экспрессии.
Согласно Балли, выражение аффективного фактора в языке преследует две основные цели: I. Выражение субъективного мира говорящего (дум, чувств, настроения и пр.), сюда же тесно примыкает выражение субъективной оценки определенной информации; II. Использование соответствующих языковых средств для определенного воздействия на другого или других участников коммуникации.
Остановимся подробнее на роли аффективного фактора в языке в интерпретации Балли.
I. По мнению Балли каждое высказывание, как правило, построено как бы из двух этажей, первым из которых, говоря современным языком, является информация, а вторым – субъективная оценка этой информации говорящим. Он писал, что мы постоянно примешиваем собственное «я» к явлениям действительности, «и последняя не
Согласно Балли, в отличие от интеллектуальных суждений, в основе оценочных суждений, с которыми мы имеем дело в речи, «лежит не объективное понятие каузальности, а ориентация на субъктивную цель, это – телеологические суждения» [Bally 1935: 21]. Например, когда мы говорим
II. Язык может использоваться не только как средство «самовыражения», но и как средство воздействия на собеседника. Самый обычный разговор – обычный для поверхностного наблюдателя – представляет собой не что иное, как желание разговаривающих подействовать друг на друга, заразить своими желаниями, стремлением «внедрить» что-либо [79] . «Язык, – пишет Балли, – предстает перед вами в качестве оружия, которое использует каждый собеседник с целью воздействия на другого, чтобы навязать свой ход мыслей» [Балли 2003: 34]. «Если вы хотите, чтобы кто-нибудь к вам подошел, вы в разных случаях скажете это по-разному; средства выражения будут меняться в зависимости от того, какие отношения связывают вас и человека, к которому вы обращаетесь, и особенно от того, что, по вашему мнению, может последовать в ответ на вашу просьбу: согласие или возражение. Отсюда бесконечное разнообразие формул:
Новым в лингвистической науке стало изучение роли второго участника речевого акта в коммуникации. Балли отмечал, что одно и то же членение будет выражено по-разному в зависимости от собеседника или представления, которое о нем имеется. То сам собеседник является целью дискурса, что побуждает говорящего концентрировать свои усилия на эффекте, воздействии, которое он хочет произвести, то представление о собеседнике влияет на выбор средств выражения.
Несомненна заслуга Балли в постановке вопроса о языке как средстве воздействия. Эта проблематика для того периода была новой, так как ни у Шпитцера, ни у Штромейера, занятых изучением аффективности в языке с индивидуально-психологической точки зрения и стремившихся установить связь между экспрессивными формами языка и психологическим складом говорящих, она не ставилась.
Балли, несомненно, следует признать пионером прагматических исследований и одним из основателей лингвистической прагматики. Одна из ведущих фигур этого направления Освальд Дюкро признавал, что благодаря работам Балли он пришел к мысли о построении теории прагматики [Ducrot 1986: 13].
Как свидетельствуют «Тезисы Пражского лингвистического кружка», содержащие его теоретическую программу, различению «интеллектуального» и «аффективного» также придавалось принципиальное значение. «Важным показателем характеристики языка служат
Реализованная
§ 2. Соотношение в языке интеллектуального и аффективного
Большое место в своем учении об аффективности Балли уделял вопросу о соотношении в языке интеллектуального и аффективного. В отличие от аффективного фактора, интеллектуально-логический фактор выступает, по мнению Балли, как организующее начало и «играет роль своего рода поставщика и исполнителя» [Bally 1935: 19]. Характеризуясь эмоциональностью, аффективностью, как в индивидуальном, так и в социальном смысле, язык не исключает, а предполагает участие интеллекта. Это ясно из того, что язык всякий раз выступает как организационное выражение нашего сознания. Чтобы воздействовать, эмоционально «заряжать», язык должен в каждом отдельном случае быть понятным, доступным анализу, чем-то организованным. Эту организацию, считает Балли, и обеспечивает языку интеллект, наш разум.
Хотя логический фактор и составляет «костяк» мысли, без аффективного фактора такая мысль всего лишь «скелет»: «...мысль можно представить как организм, костяк которого образует логический разум; мускулы и нервы организма – это наши чувства, наши желания, наши волеизъявления, вся аффективная часть нашего мышления; она и составляет движущий принцип; без этой нервной системы и этих мускулов чистый разум не более, чем скелет» [Bally 1935: 31].
Балли подчеркивает, что интеллектуально-логическое выступает в языке не как цель, а как средство для достижения определенной цели (вспомним, что телеологическую функцию Балли приписывает аффективному фактору).
Речевое общение, считал Балли, может в принципе произойти и без участия желаний и стремлений – интеллект, логика – только лишь понятная форма сообщения. Понимание языка невозможно без анализа. «Всякий, кто прибегает к речи для того, чтобы сообщить что-либо или воздействовать с определенной целью на собеседника, должен проанализировать и упорядочить свою мысль; первое условие для достижения цели – обеспечить понимание, а всякое понимание основывается на анализе; слова, их связь, порядок слов во фразе отражают этот анализ. Речь идет в первую очередь об операции интеллектуального порядка; однако, тем не менее очевидно, что эта операция не производится ради обеспечения понимания; понимание и анализ всего лишь средства для достижения цели» [Ibid.: 29 – 30].
Таким образом, разум, интеллект есть организатор понимания и анализа наших речевых актов. В то же время Балли казалось, что это не всегда «ум логический с его четкими “геометрическими формами”» [Ibid.: 36]. Весьма часто этот ум – бергсоновская интуиция, т. е. что-то бессознательное, «чутье жизненным нутром». Не случайно Балли цитирует при этом утверждение А. Бергсона, что «жизнь во всех отношениях многообразнее разума» [Ibid.]. Ум как интуиция отличается бессознательностью и коллективностью. Эти две черты ума-интуиции отражаются в языке. Не случайно Балли считал, что в большинстве случаев функционирование языка бессознательно. С другой стороны, языковая деятельность предполагает коллективный ум. Ведь наша фраза в разговоре должна быть «согласна с языковыми ассоциациями нашего собеседника». Она будет для собеседника тем легче, чем она бессознательней, автоматичней. И, наоборот, она будет тем труднее, чем больше аналитической работы ума она потребует от слушателя или слушателей.
Ш. Балли полагал, что наш интеллект имеет две сферы – разум и чувство; экспрессия – это область выражения чувства, а предметная информация – область выражения логической мысли. Интеллектуальное, таким образом, выступает у Балли как средство передачи чисто «предметной» или «понятийной» информации. Ее назначение – обеспечить взаимопонимание, передать информацию «беспристрастного, обезличенного» характера. Аффективное же указывает на отношение говорящего к передаваемому сообщению. Оно предполагает возможность самовыражения говорящего субъекта в процессе речевой деятельности, подразумевая неповторимость, своеобразие субъективного мира каждой личности, а также использование языка как средства воздействия.
Аффективное выступает у Балли как фактор двоякого порядка: и социального, и индивидуального: «...речь постоянно колеблется между двумя крайними точками, которые представляют собой: а) индивидуальные чувства, чисто эмоциональные побуждения и б) социальные чувства, порожденные соображениями, истоки которых находятся вне личности говорящего» [Балли 1961: 26].
Представляет интерес рассмотрение интеллектуального и аффективного в понимании Балли в рамках разграничения языка и речи Соссюром. Балли казалось, что Соссюр был слишком последовательным «интеллектуалистом» – выделенный им «язык» соответствует интеллектуальной стороне нашего мышления. Во вступительной лекции, прочитанной в 1913 г. по случаю вступления на пост заведующего кафедрой, унаследованной от своего учителя, Балли подчеркнул, что он остается в принципе верен соссюровскому разграничению языка и речи, но выделяет в «языке» периферийную область, соответствующую аффективному языку, служащему для выражения чувств, эмоций, эстетической оценки; последний как бы обволакивает «нормальный» язык и также характеризуется социальностью. Если бы аффективные элементы, которыми пронизана разговорная речь, – говорил Балли, – носили индивидуальный характер, то говорящий постоянно был бы вынужден импровизировать с целью выражения своих субъективных переживаний. Но этого не происходит, так как говорящий субъект находит нужные средства готовыми в языке. Выделяемый Балли аффективный язык служит, по его мнению, как бы связывающим звеном между языком и речью в соссюровском смысле [Bally 1913].
В опубликованной через год статье «Фигуры мысли и лингвистические формы» Балли проводил параллель между «языком» и «речью» и «интеллектуальным» и «аффективным». «Язык, – писал он, – это чисто интеллектуальная речь, к которой не примешивается аффективный элемент нашей души, иными словами, это логический, безличный, имеющий силу для всех, организованный и нормативный язык, а “речь” – это язык фантазии, чувства и воли, язык, пропитанный субъективностью и несущий отпечаток личности говорящего» [Bally 1914: 459 и сл.].
Наконец, в статье «Механизм языковой экспрессивности» (1927) Балли определяет аффективный язык как «набор средств, с помощью которых говорящие могут за пределами общего языка выражать субъективные мысли, чувства, желания, волеизъявления» [Bally 1935]. Разница между двумя «языками» – в степени абстрактности и социализации. Общему языку Балли приписывает коммуникативную функцию, а аффективному языку – экспрессивную.
Интеллектуальное и аффективное в концепции Балли находятся между собой не в отношении взаимодополнительности, а в отношении противопоставления. Еще в «Кратком очерке стилистики» Балли настаивал, что параллельно «дискурсивному», «предметно-логическому» языку существует «чувственный язык... который, вероятно, предшествовал первому... он располагает собственными средствами выражения; его словарь и синтаксис отличны от словаря и синтаксиса объективного (логического) языка». В этой работе Балли даже утверждал, что мы «говорим одновременно на двух языках» [Bally 1905: 131, 130].
Хотя Балли и писал позднее о взаимосвязи интеллектуального и аффективного [81] , главенствующее место он отводил аффективному фактору. Это привело к чрезмерному расширению сферы эмоционально-аффективного в языке. «Никогда логические формы в языке не выступают на первый план, аффективность и экспрессивность – вот что доминирует», – настаивал Ш. Балли [Bally 1935: 29].
Вывод Балли, что в языке «тенденции к коммуникации» и «тенденции к экспрессивности» выступают как непримиримые [Ibid. : 173], следует признать неправомерным. Р. А. Будагов справедливо критикует Балли: «В действительности богатое мышление человека требует для своего выражения не менее сложного и разнообразного языка, чем наши чувства; поэтому намерение Балли связать выразительные возможности речи только “с нашими чувствами” никак не может быть признано удачным» [Будагов 1961: 18 – 19].
В высказываниях Балли о роли экспрессивно-эмоциональных факторов в развитии языка можно обнаружить рациональное зерно при условии, если интеллектуально-логическое и эмоционально-аффективное не противопоставлять друг другу, а рассматривать в их диалектическом взаимодействии.
Верно подметив наличие в языке факторов интеллектуально-логического и эмоционально-аффективного порядка, Балли чрезмерно расширил сферу действия аффективного, не учитывая, что оно находится в зависимости от предметно-логического как в языке, так и в мышлении. Преувеличение роли аффективного в языке, свойственное Балли, было подмечено уже его современниками и во многом единомышленниками А. Мейе [82] и А. Сеше [83] . В статье «Два типа фразы» Сеше отметил, что как бы ни были многочисленны связи языка с жизнью, язык прежде всего инструмент взаимопонимания: коммуникативное начало должно прежде всего предшествовать экспрессивному началу [Sechehaye 1920].
Преувеличение роли аффективного, экспрессивного начала в языке привело к тому, что учение Ш. Балли о роли аффективного фактора в языке страдает односторонностью. «Слишком расширяя сферу эмоционально-аффективного в языке и слове, Балли не учитывал, – пишет Р. А. Будагов, – что слова прежде всего имеют предметно-логическое значение» [Будагов 1955: 9].
Критиком понимания Балли соотношения в языке интеллектуального и аффективного выступил Э. Косериу, который, говоря о том, что различие между «аффективными» и «логическими» формами в языке недопустимо, как недопустимо любое противопоставление «интеллектуального» и «аффективного» (или, еще хуже, «экспрессивного»), которое пытаются установить в плане «языка» или языковых элементов как таковых, справедливо подчеркивал: «Попытка установить указанное противопоставление является основным недостатком лингвистической концепции Балли: выразительность (экспрессивность) форм измеряется в соответствии с конкретной целью выражения, и нет основания утверждать, что языковой элемент, выражающий адекватным образом безразличие или уверенность, “менее выразителен”, чем другой, выражающий – также адекватным образом – желание, страх, неуверенность и т. д.». «В языке “аффективное” и так называемое “логическое” могут
В своем учении о соотношении интеллектуального и аффективного факторов в языке Балли исходил из неправомерного, восходящего к классическому психологическому направлению, положения о наличии нескольких сфер сознания и возможности их раздельного выражения в языке. Не случайно раздвоение мышления на интеллектуальное и аффективное привело Балли к прямолинейному перенесению этого деления на отнологические свойства самого объекта – выделению «интеллектуального» и «аффективного» языка [84] . Это привело и к противопоставлению интеллектуального и аффективного фактора, а также непомерному расширению сферы эмоционального фактора, а также непомерному расширению сферы эмоционально-аффективного в языке.
При рассмотрении соотношения интеллектуального и аффективного в языке следует основываться на положении философской и психологической науки о сложном единстве предметно-логического и эмоционально-чувственного моментов в процессе отражения сознанием человека окружающего мира. Известный отечественный психолог Л. С. Выготский определял эмоции как осознанно переживаемые и имеющие установку на смысл, непосредственно связанные с мыслительной деятельностью человека [Выготский 1956].
Противопоставление двух факторов в языке – интеллектуального и аффективного есть прямолинейное перенесение на язык противопоставления субъекта и объекта в познании. Субъект и объект – два полярных полюса любого познавательного акта. В самом общем своем значении эти понятия предполагают того, кто познает, и то, что познается. Само мышление есть объективное явление, субъективность которого определяется лишь отношением его к человеку, который в свою очередь также является объектом действительности.
Психологическая сторона деятельности субъекта – эмоции, воля, входит в содержание субъективного свойственного человеку, носителю сознания. Психологические явления являются отражением реальной действительности [85] . «Чувства, эмоциональная жизнь есть своеобразная форма отражения действительности, в которой выражаются субъективные отношения человека к миру», – писал отечественный психолог П. М. Якобсон [Якобсон 1958: 24]. Гносеологическая особенность чувств и эмоций в том, что в них содержание отражения, воздействие внешних предметов и внутренней среды организма переживаются как нечто принадлежащее субъекту. Объяснение этому, – пишет Г. Х. Шингаров, – «надо искать в самой сущности организма как особого вида системы, включая сюда те сложные психические структуры, которые характеризуют человека как индивид, личность» [Шингаров 1971: 79].
Сознание представляет собой сложную совокупность ощущений, восприятий, мыслей, идей и чувств. Эти психические процессы, состояния и формы являются единством объективного и субъективного на основе объективного. Иными словами, в каждом из них имеется то, что зависит от отражаемого, и то, что зависит от отражающего (от субъекта), что исходит из свойств действительности и что исходит из свойств человека. «Подлинной конкретной “единицей” психического (сознания), – писал С. Л. Рубинштейн, – является целостный акт отражения объекта субъектом» [Рубинштейн 1957: 264].
Раздвоение единого по своему содержанию познавательного акта допустимо только как методический прием. Закрепление же искусственного рассечения единого по своей структуре знания ведет к гносеологическому дуализму.
Таким образом, интеллект и эмоции, противопоставляемые Балли, являются не чем иным, как двумя сторонами одного человеческого и общественного сознания.
Поскольку язык является материальной формой выражения мышления, необходимо и общий субъективный характер языкового выражения рассматривать в соответствии и в единстве с общим субъективным характером познающей деятельности человека, знание, мышление которого являются вторичными по отношению к некоторому объекту. Подобно тому, как в мышлении объективное и субъективное находятся в диалектической связи, информация в языковом высказывании всегда представляет собой некоторое нерасчлененное по своей сущности единое содержание. «Всякое высказывание, – писал Г. В. Колшанский, – по содержанию является тотальным, а не дискретным, дробным (это относится ко всем видам высказывания: от так называемых нейтральных, констатирующих до любого эмоционального)» [Колшанский 1975: 118].
Таким образом, понимание Балли строения высказывания, согласно которому в каждом речевом акте создается два познавательных акта человека – сообщение о предмете и оценка этого предмета, представляется неправомерным.
Мы подробно остановились на недостатках концепции Балли. В то же время следует отметить, что учение Балли об аффективной стороне языка дает яркое представление о той важной роли, которую играет в языке экспрессивность [86] .
Балли подчеркнул, что было бы грубой ошибкой отождествлять экспрессивный момент в языке с индивидуальным творчеством говорящих. Для того, чтобы функционировать в качестве указания на те или иные переживания индивида, соответствующие языковые средства обязательно должны быть общепринятым достоянием определенной лингвистической общности, как бы мала она ни была: «Речь как социальное явление может выразить из всего духовного мира индивидуума лишь то, что доступно пониманию других; иначе говоря, можно высказать то, что думаешь, и то, что чувствуешь, лишь с помощью таких выразительных средств, которые понятны другим людям» [Балли 1961: 23].
В этом отношении он стоял в оппозиции к К. Фосслеру, считавшего, что «любая речь есть индивидуальная духовная деятельность», а общение возможно «не в результате общности языковых установлений, или языкового материала, или строя языка, а благодаря общности
Балли хорошо показал социальный характер индивидуальной психологической реакции говорящего, зафиксированной средствами языка в его речевом акте. Язык представляет мышление как общественное сознание, а каждое индивидуальное мышление существует только в обществе.
Изучение аффективности Вяч. Вс. Иванов называет одной из задач лингвистики XXI в. «Несколько течений в лингвистике начала века (Балли и Вандриес, школа Фосслера и Шпитцер) правильно отмечали значимость
Учение Ш. Балли об аффективном факторе в языке послужило ему основой для создания стилистики как самостоятельной лингвистической дисциплины [87] .
§ 3. Создание стилистики как самостоятельной научной дисциплины
Имя Ш. Балли у многих лингвистов ассоциируется со стилистикой. И это не случайно. Ш. Балли вошел в историю языкознания не только как один из издателей «Курса общей лингвистики» Ф. де Соссюра, но и как создатель новой лингвистической дисциплины – стилистики. Мало известен сохранившийся набросок Соссюра к выступлению на открытии в 1913 г. кафедры стилистики Женевского университета, которую возглавил Ш. Балли. Этот рукописный набросок свидетельствует о том, что Соссюр не возражал против выделения стилистики в отдельную дисциплину, но относил ее не языку, а к речи: «...лингвистика обширная область. Так, она включает две части: одна ближе к языку, пассивному хранилищу, вторая – ближе к речи, активной силе...» [CFS. 1997. № 50: 92]. Тем самым опровергается распространенное мнение, что Соссюр ограничивал анализ языка интеллектуально-логическим сосодержанием. Благодаря Балли, – справедливо отметил А. Сеше в статье, посвященной Женевской школе, – стилистика получила статус лингвистической дисциплины [Sechehaye 1927: 226].
Впервые методологические принципы стилистики как самостоятельной научной дисциплины были сформулированы Балли в 1905 г. в работе «Краткий очерк стилистики». Он писал: «Субъективная или аффективная сторона языка должна занять свое место, может быть, самое главное, в изучении экспрессивных средств, являющихся объектом стилистики» [Bally 1905: 130]. В то время, когда вышла работа Балли по стилистике, последняя была преимущественно немецкой филологической наукой. В стилистике господствовали взгляды Л. Шпитцера – языковеда, близкого по своим взглядам к К. Фосслеру. Не случайно, коснувшись термина «стилистика», Балли писал, что «это слово неприятно звучит для французского уха»; оно имеет немецкий «привкус, тем не менее этот термин является ясным и удобным, позволяющим отличать от других разделов лингвистики дисциплину, которая имеет свою собственную область исследования» [Bally 1905: 11]
Сохранив термин «стилистика» [88] , Балли употребляет его совсем в другом смысле, чем такие ученые, как Шпитцер. Немецкий языковед интересовался преимущественно письменным языком вообще или, чаще, языком определенных писателей, и анализируя выразительные средства языка с аффективной точки зрения, он уделял главное внимание эстетическим элементам. Метод Шпитцера является индивидуально-психологическим, т. е. он стремился выделить индивидуальное в человеческой психике и хотел установить, как использует человек материал своего родного языка для выражения своих собственных душевных состояний в какой-то определенный момент.
Стилистика в понимании Балли является строго лингвистической дисциплиной. Она «изучает экспрессивные средства, которыми располагает данный язык, общие приемы, употребляемые языком, для выражения в речи явлений внешнего мира, а также идей, чувств и вообще всех движений нашей внутренней жизни» [Bally 1905: 7]. В поле зрения стилистики входит весь язык.
Уже в первой работе Балли по стилистике, справедливо заметил А. Сеше в цитированной выше статье, чувствуется влияние учения Соссюра [Sechehaye 1927: 218]. Балли подчеркивает, что стилистика должна изучать экспрессивные средства языка не изолированно, а в их взаимосвязи. Если представители школы Фосслера приписывали экспрессивным явлениям языка свойство нерегулярности и индивидуальное употребление, то в концепции Балли они характеризуются социальностью и образуют систему. Он проводит дифференциацию языковых систем. А. К. Соловьева, русская ученица Балли, высказывала предположение, что «эта идея была внушена ему еще де Соссюром» [Тоддес,Чудакова 1981: 245].
Балли выделил три черты, отличающие экспрессивность языка от экспрессивности индивидуальной речи:
1. Экспрессивные знаки языка являются заранее заданными и не предполагают творческой деятельности говорящих.
2. Приемы, создающие экспрессивность, являются в значительной степени бессознательными. Наиболее характерным примером может служить мелодика.
3. Знаки языка включены в его систему и подчиняются закону оппозиции, установленному Соссюром. Значение знака понимается «не само по себе, но благодаря ассоциациям, противопоставляющим его другим знакам системы; в частности, в нашем сознании постоянно присутствует оппозиция экспрессивных и неэкспрессивных знаков» [Балли 2003: 103 – 104].
Балли проводил различие между «собственной эмоциональной окраской» и «социальной окраской». Последняя относится к социально обусловленной языковой окраске (регистровая, региональная или обусловленная социальной средой). Тем самым он заложил основы функционального подхода к стилистическим явлениям. Отношения, которые устанавливаются между словами, не имеют ничего общего с этимологическими связями, служащими в грамматике и лексикологии для построения семей слов. Разграничение синхронного и диахронного подхода к стилистическим исследованиям Балли отстаивал и впоследствии.
В своей первой работе Балли изучал главным образом характеристики экспрессивных тенденций языка в целом, область стилистических исследований и сама методика четко очерчены не были. В законченном виде свою концепцию стилистики Балли представил в вышедшей через четыре года «Traité de stylistique». А. Мейе оценил ее намного выше «Précis de stylistique», одобряя Балли за то, что на этот раз он уделил больше внимания социологическому аспекту вопроса [89] . Эта работа несколько раз переиздавлась без существенных изменений, была переведена на ряд языков. Русский перевод вышел в 1961 г. под названием «Французская стилистика» и сыграл значительную роль в развитии стилистических исследований в нашей стране.
В своей новой работе Балли более четко определяет предмет стилистики: «...стилистика изучает экспрессивные факты языковой системы с точки зрения их эмоционального содержания, то есть выражение в речи явлений из области чувств и действие речевых фактов на чувства» [Балли 2001б: 33]. Вероятно, под влиянием Ф. де Соссюра, отделяющего внешнюю лингвистику от внутренней, замечает Й. Йордан [Йордан 1971: 468], Балли различает внешнюю, или сравнительную, стилистику и стилистику внутреннюю. «Так, – разъясняет Балли в специальной статье “Стилистика и общая лингвистика”, – существуют два весьма различающихся между собой приема выявления экспрессивных характеристик языка: мы либо сопоставляем его выразительные средства с аналогичными же средствами другого языка, либо сравниваем между собой основные выразительные типы одного языка, учитывая среду, к которой они относятся, условия, в которых они могут быть использованы, намерения, обусловливающие их выбор в каждом отдельно взятом случае, и, наконец, и главным образом, воздействие, которое они оказывают на чувства говорящих или слушающих» [Bally 1912: 5]. Балли отдает предпочтение внутренней стилистике, задачи которой он определяет следующим образом: «Что касается внутренней стилистики... она пытается фиксировать отношения, устанавливающиеся между словом и мыслью у говорящего или слушающего: она исследует язык в его связях с реальной жизнью; это означает, что мысль, нашедшая выражение в языке, почти всегда так или иначе аффективна» [Ibid.: 11].
Поскольку стилистика изучает экспрессивные средства, принадлежащие в настоящее время определенной общности говорящих, ее не следует смешивать с изучением стиля. Изучение стиля, считал Балли, относится к эстетике или литературоведению, ибо под стилем подразумевается то, как пользуется языком писатель для достижения определенного эффекта художественного порядка. Стиль – всегда явление индивидуальное, стилистика, напротив, явление целостное, относящееся к языку в целом. Сколь бы ни были замечательны стиль Гюго или стиль Флобера, они, по убеждению Балли, остаются все же индивидуальными стилями и не могут служить непосредственно предметом стилистики. Балли определял следующим образом место стилистики в ряду разных отделов филологии: грамматика – это логика языка, индивидуальные стили больших писателей – это поэтика, а между ними располагается стилистика, которая изучает эмоциональные и экспрессивные средства «общего языка».
«Стилистика, – пишет Балли, – охватывает всю область языка. Все языковые явления, начиная от звуков [90] и кончая сложнейшими синтаксическими конструкциями, могут выявить ту или иную из основных характеристик изучаемого языка; все языковые факты, каковы бы они ни были, могут ознакомить нас с частицей жизни духа, с движением чувств» [Bally 1912: 15]. Балли положил начало изучению экспрессивных единиц различных языковых уровней – фонологического, морфологического, лексического и синтаксического. Он является, несомненно, основателем такого нового направления исследований, как фоностилистика. Тридцать лет спустя после выхода в свет «Французской стилистики» (1909) Н. Трубецкой посвятил целую главу своего фундаментального труда «Основы фонологии» (1939) фоно-стилистическим явлениям. Фоностилистика ставит перед собой цель установить условные звуковые маркеры, позволяющие отличать эмоциональный дискурс от неэмоционального.
Вместо исторического метода при изучении экспрессивных средств языка Балли предлагает другой метод – метод идентификации (отождествления). Сущность этого метода заключается в изучении основной идеи и разных (т. е. различными языковыми средствами) форм выражения этой идеи. Балли разработал совокупность процедур, с помощью которых многозначность (дистаксия) может быть сведена к линейности (метод разграничения), а метод идентификации позволяет восстановить моносемию [Балли 1961: 49 – 168]. «Обе эти операции, – подчеркивает Балли, – взаимно связаны между собой...» [Балли 1955: 208]. Если разграничение позволяет находить в совмещающем понятии
Метод разграничения и идентификации Балли предназначал в первую очередь для стилистических исследований. Р. А. Будагов подметил, что «...учение об идентификации экспрессивных фактов потребовало анализа не только чувственной, но и логической природы самих этих фактов. Аффективная концепция “общего языка” была подорвана изнутри самим ее создателем и защитником» [Будагов 1961: 13]. Ведь для определения экспрессивной выразительности того или иного факта языка Балли требует соотносить этот факт с его логическим эквивалентом.
Л. Ельмслев [Hjelmslev 1928: 91 – 92] критиковал Балли за то, что он отправляется от содержания, чтобы прийти к форме вместо того, чтобы идти обратным путем. Метод Балли представляется Ельмслеву недостаточно лингвистическим и имеющим скорее педагогическую ценность.
Однако метод, разработанный Балли, нашел широкое применение в стилистических исследованиях.
Для того, чтобы дать полную оценку влияния Балли на развитие современной стилистики, потребовалось бы специальное исследование. Поэтому мы вынуждены ограничиться основными моментами. Во-первых, его основная работа по стилистике явилась своего рода генератором и мощным стимулом стилистических исследований, хотя они и не всегда проводились в русле предмета стилистики в определении Балли.
Известно, что Балли эксплицитно исключил изучение литературного языка из области стилистических исследований. Однако в дальнейшем многие исследователи и в нашей стране (В. В. Виноградов, Г. О. Винокур, Б. В. Томашевский, Б. А. Ларин, Л. В. Щерба и др.), и за рубежом сосредоточили внимание на стиле художественной литературы, в том числе поэзии, стиле отдельных писателей. Так, Р. Якобсон и его школа определили изучение стиля как изучение вербального сообщения в качестве произведения искусства.
Любопытно отметить, что такие французские стилисты, как Ж. Марузо, Ж. Крессо, П. Гиро – ученики Балли, отошли от установок своего учителя, ограничив область стилистики изучением стиля литературного языка. Так же как и Балли, они считали, что литературный язык использует для выражения экспрессивности потенциал общего языка, но в то же время понимали литературный язык как олицетворение использования языка в экспрессивных целях.
Многие методологические принципы функционально-стилистических исследований, выдвинутые Ш. Балли, не получили должного внимания со стороны французских лингвистов. Во французской стилистике не получили развитие его идеи, связанные с функционально-коммуникативной концепцией языка, а его проблематика функционально-стилистических исследований связывается с понятиями «уровней языка» или «стилистических регистров». Эти понятия используются для изучения языковой вариативности главным образом на основе двух оппозиций: «экспрессивность/нейтральность» и «литературная обработанность/необработанность» речи. Языковая вариативность, ограниченная этими двумя параметрами, сводится к ситуативному фактору, в то время как при рассмотрении коммуникативного аспекта функционального стиля следует принимать во внимание всю совокупность факторов социального и прагматического характера.
Работы, посвященные отдельным функциональным стилям, немногочисленны и носят преимущественно описательный характер. Значительное место занимает традиционная проблематика: описание стилистических ресурсов языка и изучение языка художественной литературы (Ж. Марузо, А. Годен, Ж. Крессо и др.).
Последние годы изучение функционально-стилевых явлений проводится французскими лингвистами в рамках рассмотрения особенностей различных типов дискурса, понимаемого как связанный текст. Типологизация дискурса проводится по двум основаниям – вертикальное членение по принципу от общего к частному и горизонтальное членение на основе социально-идеологической роли субъекта дискурса.
Логическим развитием стилистических исследований французских последователей Балли можно считать теорию поэтического языка Р. Якобсона. С его именем связано распространение в стилистике и в лингвистике понятия функций языка, в целом восходящего к Балли.
Наиболее значительное сходство между стилистическими теориями Балли и Якобсона в том, что оба исходили из предположения, что разнообразие видов коммуникации (поэтическая, экспрессивная, обусловленная средой и др.) может быть объяснено в терминах анализа отдельных видов языкового кода. Этот термин Якобсон употребляет в том же значении, что «язык» Балли.
В то время как Балли определял стилистику как изучение языковой экспрессивности, а Якобсон – изучение искусства словесности, М. Риффатер, известный представитель стилистики восприятия, предлагал оба этих подхода. По его мнению, исследование искусства словесности, или литературного стиля, представляет собой более сложную форму одного и того же феномена – языковой экспрессивности [Riffaterre 1962: 316]. У Риффатера мы также встречаем понятие взаимодействия субъективного и объективного в коммуникации. Но в отличие от Балли, сосредоточившего внимание на субъективности выражения, Риффатер стержнем своей стилистической концепции сделал субъективность восприятия.
В отличие от концепций Якобсона и Риффатера, в которых стиль рассматривается как явление речи, генеративная стилистика (Оман /Ohmann, Фаулер /Fawler, Торн/Thorne) вернулась к точке зрения Балли. Стиль снова стал рассматриваться не как исполнение, а как часть знания говорящего о структуре своего языка, т. е. часть языковой компетенции.
Ш. Балли заложил основы функциональной стилистики. Им впервые была дана научно обоснованная классификация стилей французского языка. В его работах не используется термин «функциональные стили». Этому понятию соответствуют типы речевой коммуникации, к которым Балли относил разговорно-фамильярный, просторечный способы выражения, жаргоны, научный и административный типы коммуникации, литературно-художественный язык, профессионально-терминологический язык.
Методологическую значимость для функционально-стилистических исследований сохраняют такие положения концепции Балии, как системный характер экспрессивно-стилистических средств. Он впервые поставил вопрос о стилях как системных образованиях в их отношении к общеязыковой системе.
В работах Балли по стилистике содержатся высказывания, которые в дальнейшем были положены в основу разработки лингвистических и экстралингвистических критериев выделения функциональных стилей на основе их функций и соотнесенности с определенной сферой общественного сознания. Он стремился выделить стилевые черты, характеризующие разговорный, научный, административный языки. Так, в научном языке в соответствии с особенностями научного мышления Балли выделял такие черты, как объективность, безличность [Балли 1961: 144].
Большое развитие стилистические идеи Ш. Балли получили в отечественном языкознании, послужив стимулом для развития таких направлений, как функциональная стилистика, стилистика текста, прагматика стиля, сопоставительная и историческая стилистика.
Нельзя не согласиться с переводчиком на русский язык «Traité de stylistique française», известным специалистом по стилистике К. А. Долининым в том, что «эта книга... до сих пор представляет собой богатейший источник ценных научных идей, из которых далеко не все получили развитие в современной науке, в частности, в рамках той дисциплины, которая сегодня именуется стилистикой» [Долинин 1978: 3].
В работах Балли по стилистике представлено сопоставительное изучение языков в синхронном плане и вне зависимости от их генетической связи, которое сформулировано как особая исследовательская задача. Сопоставительная стилистика позволит установить в первую очередь сходные черты, а затем и различия. Под различиями Балли, в частности, имел в виду отсутствие явлений, характерных для одного языка, в другом, различия в природе образов, в образной речи, в социальной окраске экспрессивных фактов. Для того, чтобы сопоставительные исследования были плодотворными, необходимо изучать всю систему экспрессивных средств каждого языка в целом. Сопоставительно-стилистические исследования, намеченные Балли, были продолжены во Франции в специальной серии работ под заглавием «Библиотека сравнительной стилистики» [Vinay, Darbelnet 1958; Malblanc 1961].
Предмет и задачи сопоставительной стилистики пока еще четко не определены. «...сопоставительная стилистика, – пишет К. А. Долинин, – как лингвистическая дисциплина еще не построена или, во всяком случае, еще не достроена; а то, что нам сегодня предлагают под этим названием, чаще всего не в меньшей мере относится либо к
У сопоставительной стилистики имеется собственный предмет исследования: сопоставление функционально-стилистических систем двух языков. С предметом связаны и задачи сопоставительно-стилистических исследований: сравнение общей системы функциональных стилей, особенности дифференциации стилей на подстили и жанры, различия в архитектонике функционально-стилистических единств. Таким образом, сопоставительно-стилистические исследования не должны ограничиться сопоставлением системы экспрессивных средств двух языков.
Главный вопрос методологии сопоставительной стилистики – основа сопоставления. У Балли в качестве основы сопоставления выступали образные средства двух языков. Однако расширение предмета сопоставительной стилистики, предполагающее проведение сопоставительно-стилистических исследований как «сверху», на уровне системы экспрессивно-стилистических средств, так и «снизу», на уровне текста, требует поиска новых основ сопоставления. В качестве основы сопоставления предлагались так называемые универсальные стилистические категории: выразительность/нейтральность, динамичность / статичность, обобщенность / конкретность и др. [Гак 1983: 258]. В имеющихся работах по сопоставительной стилистике за основу сопоставления обычно берутся определенные части языковой системы (фразеология, словообразование, морфологические и синтаксические средства).
За основу сопоставления должны быть приняты стилистические, а не общеязыковые категории – функционально-стилистические единства. Сопоставление функционально-стилистических единств – функциональных стилей, подстилей и жанров – предполагает анализ как «сверху», на уровне системы, так и «снизу», на уровне текста. Оперирование же стилевыми чертами удобно тем, что они представляют собой синтезирующие понятия, объединяющие экспрессивно-стилистические средства разных языковых уровней [Кузнецов 1988].
Ш. Балли поставил на повестку дня вопрос о создании сопоставительной стилистики европейских языков. Следуя за А. Мейе [91] , наличие общих стилистических черт в европейских языках Балли объяснял все возрастающим сближением языков европейского континента в силу многочисленных и разнообразных связей между населяющими его народами в области материальной и духовной культуры. «Сходные вещи не могут быть выражены слишком различными способами; духовная общность отражается в языке и в отношениях между языком и мышлением» [Балли 1961: 41]. Общность в области материальной и духовной культуры, складывающаяся в Европе (Балли называет эту общность «европейским психическим складом»), проявляется в языке своеобразной европейской стилистикой. Эта гипотеза Балли с сочувствием была встречена некоторыми языковедами. В частности, румынский языковед Й. Йордан предлагал проверить эту гипотезу экспериментально: «...было бы любопытно предпринять лингвистическую анкету для сбора как можно более богатого и разнообразного материала, на основе которого можно было бы затем создать исследование по общеевропейской стилистике» [Йордан 1971: 479 – 480] [92] .
Широкие сопоставительно-стилистические обобщения, основанные на исследовании многих языков, только начинаются в современной лингвистике.
Глава II Грамматическое учение Женевской школы
§ 1. Синтаксическая теория А. Сеше
Эта теория изложена наиболее полно в его фундаментальной работе «Очерк логической структуры предложения» (1926) и представляет исторический и научный интерес в трех отношениях. Во-первых, Сеше явился пионером синтаксических исследований в синхронии. Во-вторых, это был первый опыт изучения синтаксических отношений в синтагматическом и парадигматическом плане на основе соссюровской дихотомии языка и речи. В-третьих, говоря современным языком, был намечен когнитивный подход к представлению синтаксических категорий и связей, рассмотрению грамматических категорий как мыслительных коррелятов.
Название книги Сеше может создать иллюзию, что в центре его внимания находилась проблематика логики и грамматики. Но это не так. Как справедливо отметил известный современный французский грамматист Ж.-К. Шевалье: «Главным намерением Сеше было осуществить лингвистическое исследование: логика и психология выступают не в качестве основы, а как предметы ссылок» [Chevalier 1995: 236].
Проблема соотношения логических и грамматических категорий, составляющая часть более общей проблемы соотношения языка и мышления, сложна и многообразна. Она включает в себя рассмотрение таких вопросов, как соотношение понятия и слова, суждения и предложения, умозаключения и способа его выражения в языке, словосочетания и типов проявляющихся в них логических связей, логической абстракции и абстракции грамматической, частей речи и категорий мышления в связи с различными ступенями абстрагирующей деятельности нашего мышления, и ряд других.
В истории языкознания выделяются три основных направления в решении проблемы соотношения логики и грамматики. Для логического направления логика и грамматика – это равноприродные явления, согласно психологическому направлению – предмет логики отличен от предмета изучения грамматики; существует и третья точка зрения, согласно которой логика мышления простого человека часто расходится с так называемой научной логикой.
Логическое направление прочно держалось в языкознании и особенно в школьных грамматиках вплоть до середины XIX в. В логическом направлении получили свое окончательное оформление и развитие идеи, характерные для грамматики Пор-Рояль, восходящие в конечном счете к Аристотелю. Проблема логики и грамматики решалась представителями этого направления (К. Беккер, Ф. Буслаев и др.) в плане отношения их как органического единства, тождественного внутри себя.
На смену логицизму пришло психологическое направление. Возникновение нового направления в языкознании объясняется, с одной стороны, бурным развитием психологии и, с другой, отрицательной реакцией лингвистов на логицизм, оказавшийся неспособным разрешить многие вопросы развивающейся науки о языке. Представители одной разновидности психологической школы признали вообще незаконной саму проблему отношения логики и грамматики (Штейнталь и др.), а представители другой разновидности этой школы превратили данную проблему в проблему противоречия логики и грамматики (Дейчбейн и др.). И в том и в другом случае проблема отношения логики и грамматики оказалась повернутой в сторону доказательства несовпадения, противоречия логических и грамматических категорий.
Некоторые представители языковедческой науки (Есперсен и др.) пытались преодолеть тот раскол в теории, который был вызван противостоящими направлениями – логическим и психологическим. Их усилия подчас приводили к механическому объединению двух противоположных концепций.
Такие лингвисты, как М. Дейчбейн [Deutschbein 1919], стремились примирить психологию и логику с грамматикой. Развитие мышления и языка, по мнению Дейчбейна, идет по трем ступеням – психологической, логической и грамматической. Трем ступеням развития соответствует три слоя предложения – грамматический, психологический и логический.
Психологический синтаксис далеко не всегда существовал, так сказать, в чистом виде. В ряде концепций психологического синтаксиса (В. Вундт и др.) имел место возврат к логике для объяснения субстрата синтаксических явлений, но чаще всего уже не в старых формально-логических рамках, а в духе апперцептивной психологии, которая, хотя и являлась психологией представлений, заключала в себе некоторые элементы структурного понимания психических явлений, характерного для психологии мышления. В таком случае психологический синтаксис становился, по сути дела, логико-психологическим. Для него была характерна более динамическая, чем в формально-логической грамматике связь логических и языковых категорий, позволяющая учитывать конкретные преломления устанавливаемых грамматических категорий, функциональный подход к языковым явлениям.
Период во французской грамматике первых десятилетий ХХ в. – время написания работы А. Сеше «Очерк логической структуры предложения» – характеризовался решительным преобладанием интересов к проблемам современного языка, в чем можно видеть влияние учения Ф. де Соссюра. Женевские лингвисты выступали против внесения историзма в синхроническое рассмотрение грамматических явлений [Bally, Sechehaye 1928].
Необходимо отметить, что психологический подход к языковым явлениям был весьма распространен во французской грамматике ХХ в. (Ф. Брюно, Ж. Ван Гиннекен, Ж. Галише, К. де Бур и др.).
Подобно представителям психологизма в грамматике, Сеше ставил синтаксис в тесную связь со структурой речевого акта общения с учетом роли говорящего в акте речи и соотношения между говорящим и слушающим. Учение о логико-грамматической структуре предложения развивалось им в связи с подходом к языку, который представлялся как средство выражения всех сторон психической деятельности, а главное – как средство общения. В связи с этим предложение объявлялось многослойным, разноплановым высказыванием, в котором содержится несколько мыслей, лежащих в разных плоскостях (грамматическая, логическая и психологическая).
Поделиться книгой: