Научное наследие Женевской лингвистической школы

В 10 – 20-е гг. ХХ в. психология представлений все более и более отступает перед различными видами «целостной психологии», господствующее положение занимает психология мышления (Вюрцбургская школа, А. Бине). Понятие «образа», разработанного Бине [93] , было использовано Сеше в качестве психического коррелята частей речи.

В «Лингвистическом энциклопедическом словаре» [94] выделяются три направления психологизма в науке о языке: 1) находящееся в оппозиции к логическим и формальным школам в языкознании, 2) ориентированное на психологию как на методологическую базу, 3) стремящееся исследовать язык в его реальном функционировании и употреблении. Очевидно, психологизм Женевской школы относится к третьему направлению.

В этот же период бурно развивается детская психология. Стремление при выяснении генезиса какого-либо грамматического явления опереться на «данные детского языка» очень характерно для Сеше, который свое учение о «дограмматическом» и «грамматическом» стремился применить для объяснения становления грамматических структур [95] . Сначала в статье «Два типа предложения» (1920), а затем в работе «Очерк логической структуры предложения» (1926), привлекая данные работ по лингвистике и психологии детской речи, Сеше старался показать, каким образом произошел переход от одночленной к двучленной фразе. Одночленную фразу Сеше определяет как простую фразу, выражающую изолированную идею (впоследствии Сеше назвал ее «монорема») [96] , например, admirable , vains efforts , а двучленную фразу – как фразу-суждение («дирема», по терминологии Сеше), то, что обычно мы называем двусоставным предложением: le soleil brille , cet home est bon . Моноремами, по мнению Сеше, начинают говорить дети, и, вероятно, так же некогда начинали люди [97] : «Нам представляется, что фраза-представление относится к наиболее естественной и самой элементарной форме языка. Когда ребенок начинает говорить, он строит фразы, состоящие из одного члена» [Sechehaye 1920: 8].

При таком подходе, естественно, предполагается, что на самых ранних этапах речевого общения единицы коммуникации состояли из одних «предикатов», которые экспонировались исключительно ситуацией общения [98] . «В обычном акте общения с помощью монорем конкретные обстоятельства представляют по преимуществу Субъект фразы, а слово, обычный языковой знак, является его Предикатом» [Сеше 2003б: 29]. В этих рассуждениях он, однако, не учитывает, что и древнейшее предложение уже должно было заключать в себе известные элементы диалектики, а следовательно, и известные элементы обобщения. Нельзя было бы понять, как исторически перешел человек от одночленных предложений к двучленным, если бы уже на древних этапах развития языка предложение не заключало в себе известных, хотя быть может еще и примитивных, обобщений.

По мнению Сеше, одночленная фраза, несмотря на сопровождающие ее жест и мимику, – средство далеко не достаточное для выражения мыслей, особенно в связи с усложнением самой мысли; такое положение неизбежно приводит к тому, что ребенок с развитием мышления и языка ищет и находит более сложные формы выражения. Так, например, вместо того, чтобы коротко сказать: bobo , ребенок сообщит нам, показав на руку: bobo doigt . «Такая двучленная фраза, – писал Сеше в “Очерке логической структуры предложения”, – отличается от моноремы только более сложным характером сообщения. Как и монорема, такая фраза нуждается в опоре на ситуацию... в своей внутренней структуре она содержит нечто более интеллектуальное, чем монорема, во всем остальном она напоминает эту последнюю; она соответствует более высокой стадии развития мышления» [Sechehaye 1926: 23 – 24]. Части такой фразы, представляющие собой промежуточный этап в становлении фразы-суждения, соотносятся как определяемое и определяющее (по терминологии Сеше, «главный и дополнительный член»). В качестве примера Сеше приводит атрибутивные конструкции типа L’oiseau chantant . Тем самым предполагается, что генетически и исторически атрибутивные конструкции древнее предикативных [99] . «Если бы речь зашла об установлении порядка предшествования двух конструкций: cheval blanc и cheval est blanc мы отдали бы предпочтение первой по той простой причине, что отношения в ней выражены менее эксплицитно и менее сознательно» [Sechehaye 1926: 38] [100] . Однако языковое общение в этой стадии привязано к наглядной ситуации, которая неизбежно накладывает на мышление отпечаток конкретности.

Наивысшей стадии развития мышления соответствует фраза-суждение [Sechehaye 1920: 10]. Наличие грамматически выраженного субъекта, «выступающего в качестве “заместителя” ситуации и других экстралингвистических элементов, означает тем самым начало освобождения от обстоятельств и от других элементов того же рода» [Sechehaye 1926: 28]. Субъектно-предикативная структура открывает перед ребенком возможность выражать «относительные понятия, связанные с отстоящими во времени фактами, прошлыми, будущими или воображаемыми; его мысль, а вместе с нею и речь, обретает свободу, мысль освобождается от связи с конкретным моментом» [Ibid.: 29]. Фразе-суждению Сеше приписывал коммуникативную функцию, а фразе-представлению – экспрессивную. «Фраза-суждение противопоставляется еще фразе-представлению как средство коммуникации средству выражения. Бессубъектная фраза подобна языковому рефлексу, который возникает под действием внезапного импульса; напротив, субъектная полная фраза выражает полную мысль и формулирует ее таким образом, чтобы обеспечить ее понимание» [Sechehaye 1920: 10]. Исходный принцип рассуждений Сеше, согласно которому в основе первоначального развития лежал аффект, а само развитие языка представляет собой его интеллектуализацию, был характерен для многих философов [Трофимова 1972: 8] и лингвистов [101] .

Субъектно-предикатной структуре Сеше отводил центральное место в грамматической системе языка. «...в развитии синтаксиса языка как инструмента мысли и коммуникации фраза-представление играет только второстепенную роль, в то время как фраза-суждение, то есть фраза с субъектом и предикатом, стала основным принципом, центральным органом всякого грамматического механизма» [Sechehaye 1926: 30].

Таким образом, Сеше выделяет три этапа становления фразы-суждения: монорема – дирема, члены которой соотносятся как главный и дополнительный член (principal et complément) – субъектно-предикатная дирема. Логико-психологическим механизмом образования фразы-суждения является последовательное сжатие, уплотнение монорем [102] . Генезис двучленной фразы-суждения объясняется соединением в речи «путем первоначальной координации, лежащей в основе любой мыслительной операции», монорем, закрепившихся в дальнейшем в качестве субъектно-предикатных структур. Вот как описывает первый этап этого процесса Ш. Балли, который в учении о монореме и диреме, отмечает Р. А. Будагов, близок А. Сеше [Будагов 1955: 405]. «Обратимся к языку в его зачаточном состоянии и к детскому языку, на котором монорема ‘coucou’ будет означать что-то, производящее звук “ку-ку”, например, птицу, а другое слово – предложение – frrt – легкий шум, слышимый, например, при взлете птицы... И то и другое предложение можно произносить независимо, соответственно различным обстоятельствам. Но может случиться и так, что один и тот же человек сначала констатирует присутствие птицы, а затем уже видит, как она взлетает. В его речи эта последовательность выразится в форме: Coucou! – Frrt!, где каждая из обеих монорем, отделенных друг от друга ощутительной паузой, получит свою самостоятельную интонацию. ...Такое отношение мы будем называть сочинением» [Балли 1955: 64].

Дальнейшее уплотнение монорем приводит к образованию диремы, члены которой находятся в отношении РС (главного и дополнительного члена, по терминологии Сеше). У Балли второму этапу сжатия монорем соответствует так называемая сегментированная фраза. Такой подход закономерно привел к стиранию граней между сочинением и подчинением: «Логическое подчинение выделяется из чистого сочинения последовательными этапами и может развиться в различные психологические типы со всевозможными промежуточными стадиями» [Sechehaye 1926: 21]. Наконец, на третьем этапе сжатия мы получаем полное объединение двух членов. Дирема приобретает статус субъектно-предикатной структуры (отношение SP, по Сеше) или «связанное предложение», по терминологии Балли [103] .

Заслуживает внимания попытка Сеше связать развитие синтаксических структур с развитием мышления. Однако экскурсы Сеше в факты детской речи [104] и индивидуальной психологии не обладают достаточной доказательной силой.

Ж. Вандриес правильно заметил, что «детский язык нам указывает только, как усваивается уже организованный язык, но он нам не сможет дать никакого представления о том, чем мог бы быть язык в начале своего развития... ребенок возвращает только то, что ему дали... он оперирует только элементами, данными ему окружающими... он совершает подражательный акт, но не творческий, не самодовлеющий» [Вандриес 1937: 20].

Итак, по Сеше, в своем развитии от дограматического состояния до грамматического субъектно-предикатная структура проходит три этапа: монорема – дирема, члены которой соотносятся как главный член и дополнение (РС), – субъектно-предикатная дирема (отношение SP). Трем этапам становления логико-грамматических структур соответствуют три вида фундаментальных отношений: сочинение, главный – дополнительный член (РС), логический субъект – логический предикат (SP). Последние два вида отношений носят подчинительный характер. Поскольку субъектно-предикатная дирема образуется у Сеше в результате различной степени сжатия монорем, а понятие «степень» как качественно, так и количественно весьма неопределенно – закономерно заключение, что границы между сочинением и подчинением «размыты».

Сеше заложил основы изучения семантических аспектов онтогенеза сиктаксиса. В дальнейшем психолингвистическое исследование подтвердило, что именно овладение предикативностью составляет основу развития синтаксиса ребенка.

Три указанных вида отношений Сеше считал универсальными, логическими: они имеют место как между компонентами сложного предложения, так и между членами простого. Грамматическое выражение трех фундаментальных видов отношений Сеше задумал показать в работе «Очерк логической структуры предложения».

Изложение своего учения о логико-грамматической структуре предложения Сеше начинает с того, каким образом могут выражаться три универсальных типа отношений в простом предложении. Если эти отношения Сеше относил к плану логики, то части речи (классы слов, по его терминологии) – к психологическому плану. Части речи определялись Сеше как языковые корреляты соответствующих психических представлений (óбразные категории). Сеше ставит вопрос: «каким образом этим различиям в категориях соответствуют различия, основанные на трех типах основных отношений, как логика проецируется на план воображения». Исследуя вопрос о взаимоотношениях логических категорий и частей речи, Сеше исходит из того положения, что язык обладает своими особыми качествами, предназначенными для грамматического выражения связей понятий.

Основным пунктом анализа грамматической системы языка, по мнению Сеше, должна быть простая двучленная фраза. Задача анализа состоит в изучении всех детерминативов, группирующихся вокруг двух членов предложения. «Можно показать, – писал позже Сеше, – что в своих основных формах синтаксис целиком основан на развитии одного типа фразы, в котором субъектом является существительное, а предикатом – глагол или прилагательное (со связкой во французском языке). С этими элементами сочетаются либо присущностные, либо реляционные дополнения. Номинальные формы глагола и придаточные предложения представляют собой не что иное, как более сложные комбинации тех же исходных элементов» [Sechehaye 1944: 24].

Отношение сочинения, по мнению Сеше, с грамматической точки зрения не представляет затруднений. Сочинение характеризуется Сеше как относительное единство членов, основанное на отношении их следования, или как внешняя связь, свободная от логического отношения. Таким образом, сочинение у Сеше выступает как отношение соположенности и как будто не имеет ничего общего с двумя другими видами логических отношений.

Как же грамматически выражаются в простом предложении логические отношения субъекта и предиката и главного и дополнительного члена? Первый тип логического отношения представлен грамматическим подлежащим и грамматическим сказуемым. Сеше выделяет два типа предикатов: присущностный предикат и внешний, или реляционный, предикат. Ниже мы остановимся на причинах такого деления.

К присущностному предикату Сеше относил глагольный предикат, адъективный предикат (именное составное сказуемое с предикативным членом, выраженным прилагательным) и субстантивный предикат (именное составное сказуемое с предикативным членом, выраженным существительным без предлога), например, Ce livre est un roman . Тесная грамматическая связь между субъектом и предикатом (согласование в лице, числе, роде) соответствует, по мнению Сеше, психологической присущности – тесной смысловой связи двух членов. Отсюда и название предикатов.

Наряду с присущностным предикатом, Сеше выделял внешний, или реляционный, предикат. Под последним он имел в виду именное составное сказуемое с предикативным членом, выраженным именем существительным с предлогом [105] , например, Le chien est sous la table. В таких случаях, считал Сеше, «субъект и предикат сближаются в силу отношения, которое существует только в мысли говорящего субъекта и выражение которого остается имплицитным [Sechehaye 1944: 60]. В реляционном предикате, писал Сеше, «независимо от наличия или отсутствия связки, предикат выражает чистое отношение, а сама связка – просто предикативное отношение» [Ibid. : 78]. В отличие от присущностного предиката, реляционный предикат не согласуется с субъектом, их связь соответствует отношению между главным членом и реляционным дополнением. «Любое понятие, к какой бы категории оно ни принадлежало, может быть определено отношением к внешнему по отношению к нему понятию, которое обязательно будет понятием сущности» [Sechehaye 1926: 66 – 67].

Примерами реляционного дополнения могут служить предложное сочетание существительного с существительным: un homme sans courage ; предложное сочетание прилагательного с существительным: bon pour les animaux ; предложное сочетание глагола с существительным: grimper sur un arbre ; лат. similes libro . Нетрудно заметить, что во всех случаях имеется в виду грамматическая связь управления.

Транзитивность Сеше понимал в широком смысле: «Если мы определим транзитивность как неполноту главного понятия, перед нами сразу же откроются гораздо более широкие перспективы. Транзитивные глаголы не будут больше ограничиваться глаголами действия, направленными на объект в специальном смысле слова; appartenir а ‘принадлежать кому-н.’, который требует дополнения, обозначающего обладателя, aller а ‘идти, ехать куда-н.’, который влечет за собой указание места, также является транзитивными глаголами» [Сеше 2003б: 76]. Таким образом, Сеше не проводит дифференциации между переходными и непереходными глаголами в традиционном понимании. А. Сеше, подобно А. М. Пешковскому [Пешковский 1956: 269, 271], интерпретирует традиционное понятие переходности/непереходности не формально, а функционально, как наличие или отсутствие необходимой связи между глаголом и его дополнением. Более того, транзитивностью, согласно Сеше, могут обладать и другие части речи. «Существуют транзитивные прилагательные: если я говорю Cet habit est bon а jeter ‘Этот костюм годится на выброс’, я употребляю прилагательное bon в значении, которое оно получает только благодаря вводимому им зависимому слову» [Сеше 2003б: 76]. Под транзитивными прилагательными Сеше имеет в виду прилагательные типа semblable , voisin , utile , capable , образующие конструкцию сказуемого. Сам Сеше трехчленное сказуемое не выделяет и, подобно А. А. Шахматову [Шахматов 1927], рассматривает элементы, следующие за связкой, как словосочетание. Транзитивными по природе Сеше считает связку, предлоги, союзы. Таким образом, части речи Сеше рассматривает с точки зрения их потенциальной сочетаемости с другими частями речи.

Помимо реляционного дополнения Сеше выделял присущностное дополнение. Он писал, что любая идея: субстанции, процесса, качества – может более точно определяться посредством другой идеи. Итак, у Сеше, в отличие от традиционной точки зрения, определяться могут не только существительные, но и другие части речи. Детерминативом существительного служит прилагательное, между ними устанавливается тесная грамматическая связь – согласование. Присущностным дополнением глагола является наречие. Этот класс слов, считает Сеше, играет по отношению к глаголу ту же роль, что и прилагательное – по отношению к существительному. Так, например, общее понятие процесса courir подразделяется на ряд более мелких специальных понятий посредством таких детерминантов, как lentement , rapidement , vivement , habilement , gauchement и т. д. Прилагательное и наречие в свою очередь также определяются наречиями, которые, чаще всего, являясь идентичными по грамматической форме, логически отличаются от наречий, глаголов тем, что выражают только различия в степени: très , peu , assez , trop , extrêmement , médiocrement , nullement , extraordinairement .

Нетрудно заметить, что под категорию присущностных дополнений Сеше подводит не только атрибутивные отношения, но и обстоятельственные. Определение обстоятельственных отношений как детерминативных отнюдь не случайно. Оно вытекает из логического понятия подчинительной субординации. «Логическая концепция подчинения неизбежно приводит к отождествлению подчинения с детерминацией» [Bröndal 1943: 72].

Соотношение между логической и грамматической структурой предложения Сеше не представлялось параллельным. Хотя «Очерк логической структуры предложения» был задуман как исследование по логическому и грамматическому анализу фразы, Сеше не ограничивается чисто формальной стороной проблемы, а стремится показать и коммуникативный аспект предложения, сближаясь в этом отношении с Ш. Балли, уделявшим много внимания коммуникативному аспекту предложения. Сеше ставит вопрос: «...в самом ли деле субъект и предикат, главный и дополнительный член, выделяемые грамматическим анализом, всегда будут субъектом и предикатом, главным и дополнительным членом также и с точки зрения психологии?» [Sechehaye 1926: 119]. Он отвечает на этот вопрос негативно: «Языковое выражение предстает, с одной стороны, заключенным в свои традиционные формы, функционирование которых носит автоматический характер и которые в силу присущего им свойства в большей мере сохраняют логический характер; с другой стороны, оно выступает в своей природной свободе и энергии. Все окказиональные или освященные узусом случаи расхождения, которые можно наблюдать между грамматическими и логическими формами, объясняются этим конфликтом» [Ibid. : 216 – 217].

Части речи трактуются Сеше не как «имманентные» логико-грамматические категории, а функционально. Функциональный подход к частям речи развивал также А. Фрей: «...грамматические категории, отнюдь не являясь простым измышлением Аристотеля, действительно воспринимаются как таковые говорящим субъектом в силу тех отношений формы и функций, которые служат для классификации знаков в памяти и речи» [Frei 1929: 136]. Функциональный подход женевских лингвистов к частям речи закономерно привел к разработке учения о транспозиции (подробно см. § 4 этой главы).

Несогласованность между логическими и грамматическими категориями Сеше выявляет не только в процессе анализа простого предложения, но и в процессе изучения организации сложного предложения. Между компонентами сложного предложения он выделяет те же три фундаментальных вида отношений, что и между членами простого предложения.

В определении «сочинения» у Сеше заметны колебания. С одной стороны, это отношение внешнего порядка, не оставляющее места для логического отношения, а с другой стороны, сочинение определяется как относительное единство, основанное на отношении следования. Последнее предполагает логическую связь. Эти колебания, справедливо отмечает Ж. Антуан [Antoine 1959], объясняются тройственным подходом Сеше к структурной организации предложения. С одной стороны, как мы отмечали, Сеше выделяет логические отношения, а с другой, – грамматические формы этих отношений, уделяя в то же время место психологическим представлениям, являющимся необходимым «посредником» между логическими функциями и лингвистическим выражением. С логической точки зрения, сочинение у Сеше выступает как чисто формальный процесс, а если стать на лингвистическую точку зрения, то мы оказываемся перед проблемой логического отношения («относительное единство компонентов»).

Сеше анализирует три типа сочиненных предложений:

1. La nuit était noire, le vent souffl ait, il faisait un froid terrible.

2. Il pleut, je reste.

3. Ars longa, vita brevis.

В первом типе, – пишет Сеше, – «каждое предложение выражает характерную черту всей совокупности, и эти черты столь же прочно связаны в пределах этого более общего единства, как могут быть связаны глаза, нос и рот в понятии лица» [Сеше 2003б: 149 – 150]. Это отношение чистой координации, и оно соответствует первому виду фундаментальных отношений: А – А. В двух других случаях, продолжает Сеше, имеет место более тесная логическая связь. Второй тип сочиненного предложения Il pleut, je reste содержит факт и его следствие, третий – Ars longa, vita brevis представляет собой противопоставление двух фактов, из которого имплицитно следует более сложная мысль. Отношения между компонентами второго и третьего типа предложений соответствуют, по мнению Сеше, логическому отношению субъекта и предиката (S : P), так, например: Il pleut – субъект, je reste – предикат.

В своем понимании сочиненных предложений А. Сеше близок Ш. Балли. В работе «Общая лингвистика и вопросы французского языка» Балли писал: «Два предложения считаются сочиненными, если первое предложение служит темой второго [Балли 1955: 65]. Если мы заменим собственные термины Балли «тема» и «повод» соответственно на «субъект» и «предикат» в смысле Сеше, станет ясным, что сочиненные предложения у Балли соответствуют предикативно-сочиненным у Сеше.

Тип сочиненных предложений, соответствующих логическому отношению SP, говорит Сеше, входит в обширный класс грамматических конструкций с имплицитной логикой (в них ни логические, ни психологические отношения грамматически не выражены). Этот тип сочинения Сеше называет «предикативным сочинением». Предикативно-сочиненные предложения, выделенные Сеше, представляют собой разновидность сложносочиненных предложений, получивших название соположенных и лишь гораздо позже привлекших внимание исследователей. Заслуга А. Сеше, подчеркивает Ж. Антуан, в том, что «нарушив осторожное молчание поколений грамматистов, Сеше решительно заявляет: нет категории заданных, незыблемых логических отношений, называемых сочинением, которому в плане выражения соответствует некоторый набор средств, список которых изучается со времен античности в школе». По мнению Сеше, существует собственно сочинение, «если хотите, “чистое сочинение” и “нечистое сочинение”, в котором равновесие членов, под которым он понимает основание сочинения относительно ассоциированных членов, в той или иной мере нарушается в результате установления иерархии, разумеется, имплицитной предикативной природы. Такой вывод Сеше извлекает из своих исследований. Преимущество такого подхода в том, что он позволяет избавиться от заранее установленных логических рамок и открыть таким образом путь исследователям, стремящимся изучать конкретную языковую реальность» [Antoine 1959: 256].

Подчинение в общем виде определяется Сеше как логическая связь между главным и дополнительным членом и рассматривается прежде всего как логическое «вклинивание» одного предложения в другое, создающее логическое целое. Сеше обращает внимание на терминологическую нестрогость таких понятий, как «главное» и «придаточное» предложение.

Сеше высказал мысль о стертости границ между сочинением и подчинением [106] , которые представлялись ему не диаметрально противоположными, а соприкасающимися на своих периферийных участках.

Сочинение: Je désepérais de le voir – et il arriva.

Предикативность: Je désespérais de le voir – il arriva.

Подчинение: Je désespérais de le voir – quand il arriva.

Мысли А. Сеше о соотношении сочинения и подчинения представляют несомненный интерес для развития общей теории сложного предложения.

Учение Сеше о логико-грамматической структуре предложения представляет собой попытку определить взаимное отношение между грамматикой, логикой и психологией. Он считал, что эта проблема входит составной частью в круг теоретических вопросов языкознания. Логические категории у Сеше выступают не как логическая сущность мышления, а выводятся из отношений между синтаксическими структурами и служат для выражения связей понятий. Сеше подчиняет логику языка воле говорящего. Сам акт логической предикации не задан объективно, а является производным от акта коммуникации. Таким образом, логические категории представляют собой скорее некоторое актуальное отношение членов предложения, а не движение самой мысли. Логические понятия не находят в языке раз и навсегда данного словесного выражения, более того, одно и то же понятие может быть выражено разными классами слов.

Различая, так же как и Балли, интеллектуальное и аффективное, Сеше связывал акт речи с действием автоматизма двух типов. Первый – строгие грамматические правила – относится к разуму, второй – языковые средства выражения чувств – к психологии. К средствам автоматизма второго типа Сеше относил разного рода отступления от прямого порядка слов, интонацию, не являющуюся автоматическим явлением, восклицания. Эмоционально-экспрессивные факторы нарушают строгий порядок синтаксических отношений. Сходные рассуждения мы встречаем в «Грамматике “Пор Рояль”», методологической основой которой является рационализм XVII в. «По отношению к грамматике они (фигуры речи), безусловно, представляют собой ее нарушения, но в отношении языка они выступают его украшением и подчас открывают нам его совершенства» [Арно, Лансло 1990: 209 – 210].

Психологическую экспликацию грамматических категорий Сеше напоминает психологизм Ж. Галише в его работе «Очерк психологической грамматики современного французского языка» [107] . Галише утверждает, что грамматическая проблема является «в сущности, проблемой психологической» [Galichet 1947]. Основываясь на такой концепции грамматики, он сосредоточивает внимание на грамматической форме выражения понятий и на концептуальном сходстве различных классов слов. Классификация частей речи, предложенная Галише, основывается на фундаментальном сближении разных классов слов, например, существительные и местоимения объединяются им в «именной класс».

Учение Сеше о логико-грамматической структуре предложения привлекает внимание своим функциональным подходом к грамматическим явлениям. Изучая организацию внутренней структуры предложения, Сеше переносит центр тяжести исследования на его коммуникативный аспект. Он не ограничивается чисто формальной стороной проблемы логико-грамматической организации предложения, но и показывает сдвиг между логическими и грамматическими категориями, имеющими место в речи. Это расходится со все еще встречающимся мнением,что Сеше является представителем логицизма в грамматике. Сеше можно упрекнуть в отсутствии строгого различия между частями речи и членами предложения, а также в психологизации логических категорий. Можно обнаружить и ряд непоследовательностей в трактовке соотношения логики, грамматики и психологии. В оправдание Сеше можно сказать, что эта проблема до сих пор относится к числу наиболее запутанных и спорных в грамматике.

Несомненная заслуга Сеше в том, что им намечен когнитивный подход к изучению синтаксических отношений, вытекающий из коммуникативной и мыслесозидающей функции языка. Соотнеся части речи со стоящими за ними мыслительными категориями, Сеше наметил описание системы частей речи в когнитивном плане. Он выделил перцептивный аспект – отношение высказывания к действительности и концептуальный аспект – содержание синтаксических форм и высказываний. Тем самым он ставил вопрос, каким образом целостная ситуация (уровень перцепции) с ее процессуальными признаками отражается в оформлении синтаксических структур и синтаксических связей. Им намечен и типологический подход к этой проблематике: межъязыковые расхождения в оформлении синтаксических структур дают основание говорить о своего рода разных синтаксических менталитетах.

Учение Сеше о логико-грамматической структуре предложения оказало влияние на голландского лингвиста К. де Бура, объяснявшего в своих работах [Boer 1947] многие грамматические явления «тенденциями психологического порядка». Идеи, сформулированные Сеше, эксплицитно или имплицитно присутствуют и в работах последующих синтаксистов – Л. Теньера, Г. Гийома, Л. Ельмслева, затем Ж. Антуана, синтаксическом учении Пражской школы (использование Д. Скалта понятий психологического субъекта и предиката).

§ 2. Общая теория высказывания Ш. Балли

Наряду со стилистикой и учением об актуализации весьма продуктивной для развития лингвистических исследований стала теория высказывания Балли. Он один из первых предпринял глубокий анализ логико-коммуникативной структуры предложения. В теории Балли следует выделить два аспекта: 1) отношение между модусом и диктумом и 2) отношение между темой и ремой.

Теория высказывания Балли основана на активности мыслящего субъекта: «Мыслить – значит реагировать на представление, констатируя его наличие, оценивая его или желая» [Балли 1955: 43]. В мысли объединены три вида суждения: о факте, его ценности и проявление воли. Таким образом, к своему учению об интеллектуальности и аффективном Балли добавляет третий фактор. Это свидетельствует о деятельностном подходе к мышлению, понимании его как активности субъекта, проявление его внутреннего состояния в момент дискурсивного акта.

Центральное место в теории высказывания Балли занимает понятие модуса и диктума – основных частей высказывания. Модус отражает сам акт речи, отношение субъекта к тому, что он сообщает, а диктум представляет то, что сообщается. Во фразах Je sais qu’il arrive и Je veux qu’il vienne je sais и Je veux являются модусами, а il arrive и il vienne – диктумами. Формой полного выражения обоих частей высказывания является сложноподчиненное предложение с придаточным дополнительным. Модус в нем выражен главным предложением, а диктум – придаточным.

Балли исходил из того, что язык является инструментом, одновременно обеспечивающим коммуникацию и выражение мыслей. Эта идея, имеющая длительную традицию среди грамматистов, восходит к грамматике Пор-Рояль: язык служит для «выражения наших мыслей», «дух других людей благодаря способности к слову может постичь все наши помыслы и все разнообразные движения нашей души» [Арно, Лансло 1990: 89, 90]. Отсюда определение предложения Балли: «Предложение – это наиболее простая возможная форма сообщения мысли» [Балли 1955: 43]. При этом неясно, следует ли понимать предложение как единицу языка или реализацию этой единицы в речи.

В то же время имеется существенное различие между формулировкой Балли и грамматикой Пор-Рояль. Балли говорил о «сообщении мысли», а грамматика – о «выражении мысли», «движении нашей души». Иначе говоря, Балли рассматривал возможность того, что сообщаемая мысль не является мыслью говорящего субъекта и не представлена как таковая. Это различие отражается на семантическом описании предложений, поскольку смысл предложения для Балли – это то, что оно сообщает.

Согласно Балли любая мысль разлагается на активный, субъективный элемент и на пассивное, или объективный элемент, представ ление. Сходный бинарный операционный подход обнаруживается у многих современных философов языка, например, в теории речевых актов, разработанной Серлем. Сторонники этой теории утверждают, что смысл высказывания заключается в приложении некоей иллокутивной силы (приказание, утверждение, вопрос и т. д.) к некоторой пропозиции, или содержанию. Изучение иллокутивных сил относится к прагматике, а пропозиций – к семантике логического типа. Точка соприкосновения между этой современной теорией и представлением мысли у Балли в том, что субъективный элемент (реакция) у Балли соответствует прагматической иллокутивной силе, а объективный – пропозиции.

В то же время различное отношение иллокутивной силы и «реакции» (Балли) к высказыванию обуславливает характер субъекта, к которому они относятся. Субъектом иллокутивного акта может быть только говорящий субъект, автор высказывания. Для Балли смысл предложения – это мысль, а мысль – реакция на представление. Для их обозначения, как уже отмечалось, Балли использует понятия средневековой философии – модус и диктум. Смысл любого предложения всегда представлен в форме «некто имеет такую-то реакцию на такое-то представление». Первый элемент этой бинарной семантической оппозиции – модус, тот, кто реагирует, – называется «модальным субъектом», а тип реакции называется «модальным глаголом». А диктум – это представление объекта реакции. Таким образом, семантическая структура предложения всегда имеет вид: модус (= модальный субъект + модальный глагол) + диктум, и эта структура может быть в разной степени эксплицитной.

Предложение является эксплицитным, когда его можно разделить на сегменты в соответствии с семантической структурой, т. е. различать в нем два сегмента, представляющих модус и диктум, а внутри модального сегмента различать составляющее модальному субъекту, и составляющее, соответствующее модальному глаголу. Например:

Je crois que cet accusé est innocent;

Je veux que vous sortiez;

Les astronomes pensent que la terre tourne;

Mon mari a décidé que je le trompe.

Два последних примера показывают, что модальный субъект, т. е. субъект, которому приписывается сообщаемая мысль (тот, кто реагирует на представление), не обязательно совпадает с говорящим субъектом. Они также показывают, что модус не является модальностью с точки зрения грамматики и логики, т. е. отношением говорящего к выраженному содержанию. Эти примеры свидетельствуют о невозможности приравнять выраженную реакцию к реакции, представленной в высказывании. Фраза, произнесенная женой, очевидно, не выражает реакцию, передаваемую предложением, т. е. реакцию мужа на то, что его обманывают. Выражением этого мнения могло бы стать высказывание мужа, произнесенное в соответствующий момент: Elle me trompe . В этом, как уже отмечалось выше, расхождение с иллокутивной силой философов языка.

Следует отметить, что Балли сам обращал внимание на возможность расхождения между говорящим и модальным субъектом, «и даже наличие нескольких субъектов». «Модальным субъектом может быть и чаще всего бывает сам говорящий субъект... но он может включать и другие субъекты: Nous ne croyons pas qu’il pleuvra “Мы не думаем, что пойдет дождь”, причем один или несколько: Galilée, les astronomes affirme (nt) que la terre tourne “Галилей, астрономы утверждает (-ют), что земля вертится”, а также неопределенный субъект: On croit que le roi est mort “Полагают, что король умер”» [Балли 1955: 45].

Балли не ограничивается, говоря современным языком, анализом поверхностных структур, но и приближается к современному анализу глубинных структур, рассматривая имплицитные предложения, в которых модальность не выявляется в определенном сегменте. Модальный субъект отсутствует в высказываниях типа Il faut que vous cessiez de fumer , в котором модальный глагол, выраженный безличным оборотом Il faut , свидетельствует, что диктум является объектом решения, но не уточняется, к какому модальному субъекту должно быть отнесено решение. Им может быть в зависимости от ситуации говорящий либо авторитет, от имени которого выступает говорящий. Иногда даже отсутствуют вместе модальный субъект и модальный глагол, например, в Il pleut = Je constate qu’il pleut.

Согласно Балли любое высказывание на глубинном уровне может содержать модус, субъект которого будет тождественен говорящему субъекту. Так, в случае высказывания Mon mari a décidé que je le trompe никто не помешает ввести в него имплицитный ассертивный модус типа Je trouve que , приняв в качестве диктума целое Mon mari... trompe . В данном случае модальный субъект приравнивается к говорящему субъекту.

Балли предостерегал против смешения двух субъектов. «Но если мыслящий субъект даже тождественен говорящему субъекту, то все же нужно стараться не смешивать собственную мысль и сообщенную мысль . Это различие имеет очень большое значение; оно объясняется характером и функцией самого языкового знака» [Там же: 45 – 46]. Наиболее показательным примером совпадения двух субъектов является ложь. Например, свидетель говорит на суде: «Этот человек виновен», зная, что он не виновен. Другим примером может служить ирония. Няня говорит ребенку: «Шлепай, шлепай по грязи! До чего твоя мать обрадуется!»

Таким образом, учение Балли о модусе и диктуме опровергает утверждение Н. Хомского о том, что лингвистика после В. Гумбольдта ограничивалась анализом поверхностных структур.

Анализ Балли предложений с имплицитной структурой сближается с более поздним анализом философов языка. Балли рассматривал случаи, когда модальность включается в диктум «в форме прилагательного, выражающего суждение или оценку» [Там же: 54]. В качестве примера он берет высказывание Ce fruit est délicieux , которому он приписывает семантическую структуру «мне доставляет удовольствие его есть», в котором имеется модальный субъект je «я», модальный глагол avoir le plaisir «иметь удовольствие» и диктум Je mange ce fruit «Я ем этот фрукт». Если прилагательное délicieux «восхитительный» входит в диктум, как считает Балли, то следует допустить, справедливо отмечает О. Дюкро, что «понятие “диктум” означает сущность того же порядка, что и означающее» [Ducrot 1986: 23], которое объединяет два означаемых, одно из которых относится к модусу (я испытываю удовольствие), а другое – к диктуму (глагол ‘есть’).

Если оставить в стороне устаревшую терминологию, то анализ Балли представляется вполне современным. Он вписывается в дебаты, которые в философии языка разделяют аскриптивизм и дескриптивизм. Дескриптивисты видят в любом декларативном высказывании описание или представление реальности, констатируя, что те или иные объекты имеют определенные свойства или находятся в определенных отношениях. Аскриптивисты, напротив, вслед за Остиным допускают, что дескриптивный аспект во многих высказываниях представляет собой своего рода маску, скрывающую основную функцию, в значительной степени отличную от констатации. Так, предложение Cet hôtel est bon служит прежде всего приписыванию объекту – отелю качества «быть хорошим».

Дескриптивный же анализ выявляет в том же предложении за видимой, поверхностной дескриптивностью, сближающей это предложение с Cette table est rouge , речевой акт рекомендации, не имеющий отношения к утверждению: перформативная перифраза этого выражения будет «я тебе рекомендую этот отель». Отметим, что при рассмотрении приведенного предложения в отрыве от контекста, ситуация позволяет принять обе трактовки, как дескриптивную, так и аскриптивную.

Анализ Балли прилагательного délicieux близок Остину. Разница в том, что непрезентативная часть высказывания согласно Балли связана с ментальным отношением, в то время как у представителей школы Остина речь идет об иллокутивной силе.

Более сложным, по мнению Балли, является случай, когда «прилагательное совмещает значения объективного качества и субъективной оценки: Ce sermon est monotone “Эта проповедь однообразна = Мне скучно слушать эту проповедь, потому что она однообразна” [Балли 1955: 55]. Если прибегнуть к канонической схеме «модус – диктум», то в данном примере следует признать наличие двух модусов: «Я слушаю» и «Я нахожу», относящиеся соответственно к диктумам «Я слушаю эту проповедь» и «Эта проповедь однообразна». Такая возможность рассматривалась в эпоху Балли другим лингвистом – Ф. Брюно, который признавал возможность выделения двух модальностей в Ce vieillard, peut-être, respectable, le méritait [Brunot 1922: 508].

Одна модальность, утвердительная, касается того, что заслуживает старик, другая выражает сомнение относительно его респектабельности. Для Брюно, верному грамматической традиции, модальность выражает отношение говорящего к содержанию высказывания, а для Балли, в соответствии с его концепцией, в данном примере субъект говорящий и субъект модальный совпали бы.

Рассматривая «приемы сообщения», Балли добавляет к модусу и диктуму третий элемент семантической структуры – прием сообщения. Предложение La terre tourne логически означает «я ставлю вас в известность, что (сообщение), что я убежден (модальность), что земля вертится». Таким образом, к ролям говорящего и модальных субъектов добавляется третья роль – сообщаемого субъекта, обозначаемого je в je vous fais savoir «я ставлю вас в известность». Различие между сообщаемым субъектом и модальным субъектом соответствует выражениям «ставить в известность» и «быть убежденным».

Различие трех субъектов используется в анализе нарративного акта, разработанного французским семиотиком, членом группы «Тель кель» [108] Ж. Женетом. По его мнению, писатель, понимаемый как историческая личность (Пруст, Бальзак и др.), сочиняет историю или, по крайней мере, придает ей литературную форму и тем самым не принадлежит больше самому повествованию, благодаря которому оно создано. Используя терминологию Балли, говорящий субъект не входит в смысл высказывания. Повествователь в концепции Женета может быть приравнен к сообщаемому субъекту. С другой стороны, «способ видения» повествователя в нарративном акте обладает характеристиками модальности [Genette 1972].

Такое же трехчастное членение использует О. Дюкро в своей теории полифонии [Ducrot 1985]. Он проводит мысль, что говорящий субъект, реальный производитель высказывания, не имеет положенного ему места в семантической структуре высказывания. Дюкро вводит понятие субъекта высказывания, понимаемого как автор точек зрения, выраженных в высказывании. Функции субъектов Дюкро соответствуют сообщаемому и модальному субъектам Балли.

В концепции семантической структуры предложения Балли можно выделить разные уровни приема сообщения – от имплицитного ( La terre tourne «Земля вертится») до эксплицитного ( Je vous dis, moi, que je sais que la terre tourne «я вам говорю, что я знаю, что земля вертится»). То, что в лингвистической философии называют «маркер иллокутивного акта», выражаемого перформативными глаголами или словами с прагматической функцией, описываемых Балли как соединение глагола коммуникации с модальным глаголом: affirmer означает «утверждать, говорить, что веришь», dire que + subjonctif «говорить, что хочешь, чтобы...» То же самое имеет место в случае вопросительного оборота Est-ce que . Например, Est-ce qu’il pleut? «Идет дождь?» означают «Я вас спрашиваю, идет ли дождь», где с перформативной точки зрения сочетается «желание узнать ч.-л. у к.-л. и сообщение этого желания» [Балли 1955: 60]. Существуют точки соприкосновения между примерами Балли и анализом перформативных высказываний, разработанным лингвистической философией. С позиции последней эффективность вопроса как коммуникативного акта состоит в том, что тот, кому адресован вопрос, поставлен перед необходимостью дать на него ответ.

Говорящий субъект и сообщаемый субъект не совпадают в случае несобственно-прямой речи, изучению которой Балли уделял большое внимание [109] [Bally 1930]. В высказывании Un monsieur désire parler а Madame «Г-н желает говорить с госпожой» субъект и глагол сообщения не несут на себе маркированности коммуникативной функции в плане соотношения с реальным субъектом. Этот акт высказывания может быть интерпретирован следующим образом: говорящий субъект (служанка) сообщает, что модальный субъект (господин) ставит в известность о своем желании поговорить с хозяйкой служанки.

Учение Балли о модусе и диктуме, наряду с лингвистической философией (О. Дюкро), оказалось продуктивным и для многих других направлений лингвистических исследований: изучение номинативного аспекта высказывания, сложной фразы, анализа наклонений глагола, синтаксической структуры разговорной речи. Следует упомянуть успешное применение этих понятий для функционального изучения диалога [Арутюнова 1970]. Имеется опыт использования понятия «модуса» в трансформационной грамматике для конструирования фразовых показателей глубинных структур [Kawamoto 1967], а модуса и диктума вместе – для разграничения предложений с различной модальностью [Kawamoto 1970].

У Балли нет эксплицитного определения высказывания, но имплицитно под ним понимается соединение структурно-семантической схемы предложения с его модально-коммуникативным, функциональным аспектом, что проявляется прежде всего в интонации. С другой стороны, под высказыванием Балли понимаются разные имплицитные формы, когда в речи опускаются, восполняемые ситуацией, члены предложения. При этом он расширял понятие высказывания до паралингвистических средств выражения (жесты, мимика). Основанием для их выделения служат «функциональные эквиваленты», выступающие в качестве критерия коммуникативной соотнесенности высказываний с разной степенью эксплицитности. В таком представлении высказывание Балли сближается с фразой С. Карцевского и А. М. Пешковского.

Балли, наряду с чешскими лингвистами (В. Матезиус), принадлежит приоритет в разработке учения об актуальном членении предложения, получившего чрезвычайно активное развитие, особенно в нашей стране. Любое высказывание с точки зрения информативной нагрузки включает две части: тему – часть, известную говорящему и слушающему, и рему – новая часть информации (повод и тема в терминологии Балли, совпадающие в коммуникативном плане с модусом и диктумом) [Балли 1955: 46]. «Повод – это то, что важно для говорящего, тема – это то, что полезно для слушающего» [Балли 2003: 209]. Порядок этих элементов может быть AZ или ZA: Cette lettre (A), je ne l’ai jamais reçue (Z) «Это письмо (А), я его никогда не получал (Z)», Je ne l’ai jamais reçue (Z), cette lettre (A) «Я его никогда не получал (Z), это письмо (А)».

Важным средством актуального членения высказывания Балли считал интонацию, синтаксической функции которой, наряду с С. Карцевским, он уделял большое внимание [Bally 1941a]. Интонация и пауза позволяют различать повод и тему в сегментированном предложении. Как указывает сам Балли, до него «этот существенный факт либо почти не учитывался, либо игнорировался вообще» [Ibid.: 210]. Балли обращал внимание на то, что мелодика интонации «зависит от характера модальности высказывания – идет ли речь об утверждении, вопросе, приказании, восклицании, выражающем гнев, удивление и т. д. и т. п.» [Ibid.]. Таким образом, оба аспекта теории высказывания Балли – структурно-семантический и коммуникативно-функциональный – оказались чрезвычайно плодотворными для современной лингвистики. Во французской грамматике понятия повода и темы употребляются в другой терминологии. Так, Б. Потье различает в высказывании тему и формулирование. Он выделяет два класса «формулирования»: коммуникативные (относящиеся к модусу, по терминологии Балли) и описательные (отражающие качественно-количественные модификации объектов и относящиеся к диктуму) [Potier 1974].

Современная грамматическая теория высказывания в известной мере продолжает направление, намеченное Ш. Балли. В общей теории высказывания французские лингвисты различают понятие énoncé (высказывание, продукт речевого акта), и enonciation (акт высказывания). Последнее понятие охватывает говорящего субъекта, его намерения, ситуацию и другие стороны акта речи. Эта проблематика рассматривалась Э. Бенвенистом, Ж. Дюбуа, О. Дюкро, Д. Менгено и другими французскими учениками. Д. Менгено отмечает, что «исследования высказывания, которые ассоциируются с такими именами, как Ш. Балли, Р. Якобсон, Э. Бенвенист и А. Кюльоли, вписываются в плане анализа дискурса в типично европейскую проблематику размышления о языке» [Maingueneau 1991: 107].

§ 3. Синтагматический синтаксис А. Фрея

Отличительная черта синтагматического синтаксиса Фрея в том, что он разрабатывался на основе основных понятий доктрины Соссюра: различение языка и речи, линейность языкового знака, язык как система значимостей. С другой стороны, на формирование синтаксиса Фрея оказали современные ему направления: дескриптивизм Блумфилда в плане идентификации синтаксических схем и теория синтаксических функций Ельмслева, основанная на понятии зависимости между единицами сложного выражения. Это проявляется, в частности, в антименталистском направлении его синтаксических исследований, о чем он говорит сам, критикуя ономасеологический подход Ж. Дамуретта и Э. Пишона, аргументируя свою точку зрения цитатой из студенческих записей лекций Соссюра: «...обманчиво думать, что можно войти в область чистого смысла, когда занимаешься синтаксисом» [Frei 1957: 26].

В соссюровской терминологии синтаксис можно определить как изучение отношений in praesentia между лингвистическими единицами сложного выражения языка. Такого рода отношения Фрей называл «тактическими» и противопоставлял их «нетактическим» (ассоциативным или парадигматическим), существующим in absentia. Он ставил перед синтаксисом три задачи: 1) установить, с какими единицами он имеет дело, 2) выяснить, каким образом эти единицы сочетаются между собой, образуя сложные выражения, 3) изучить регулярные отношения, которые могут существовать между различными выражениями и классами выражений.

Фрей предлагает решения этих задач: 1) существуют два основных вида синтаксических единиц: а) значимые сегментные единицы, представляющие собой означающее сложного знака; б) несегментные единицы, которые на основе двух или более монем образуют сложную единицу, не являющуюся простым сложением составляющих сегментов. Для обозначения этих единиц Фрей ввел термины «дез» (от греч. «связи») и «катен» [Frei 1954b: 29].

2) Комбинация двух или нескольких монем, которые образуют значимую единицу благодаря несегментным дезу или катену, представляет собой синтагму: «синтагма – объединение, по крайней мере, двух монем в единицу высшего порядка» [Frei 1941: 51]. «Это два базовых элемента, с одной стороны, сегментные знаки, а с другой – катен, служащий для их комбинации» [Frei 1962: 139]. Синтагма может быть морфологической ( parl ait , arrivé-e , mécham-ment ) или чисто синтаксической ( il va , quelle phrase ) либо комбинацией той и другой (англ. my neighbour’s home , фр. Je m’en fich-isme ). Внутренний состав синтагмы, как правило, не является однородным, т. е. не является чисто последовательным или аддитивным, и соответствует различающимся отдельным структурным типам, основанным на многочисленных отношениях между непосредственно составляющими синтагм в соответствии с образующими их несегментными единицами.

3) Сходства системного характера между различными структурными типами как на семантическом уровне, так и на уровне морфосинтаксического выражения, т. е. по сути трансформационные отношения, были описаны и проанализированы Фреем еще в 1929 г. [Frei 1929] под названием транспозиция (подробнее ч. II, гл. II § 4).

Для представления синтагматического синтаксиса Фрея его целесообразно сравнить с дескриптивизмом и глоссематикой, которые соответственно делают акцент на описании структурных схем, свойственных каждому языку, и на общей природе отношений зависимости. Отличительной особенностью синтаксиса Фрея является также разграничительная линия между реляционным подходом, касающимся схем, и категориальным подходом, касающимся классов форм.

Реляционная концепция синтаксиса предполагает определенную точку зрения на понятие зависимости. Для установления и определения зависимостей между составляющими синтагм Л. Блумфилд предложил формальный критерий, основанный на возможности замены одного из составляющих целой синтагмы [Блумфилд 1968]. Однако «этот критерий, – писал Фрей, – требует тщательного рассмотрения не только в том, что касается различных случаев, которые могут представиться в английском языке, но также в отношении его применимости к универсальности языков, понимаемой в смысле теоретической лингвистики Сеше» [Frei 1956: 162]. Требование универсальности, которое выдвигает Фрей, предполагает эксплицитное формулирование более сложной версии текста на субституции, пригодной для синтаксического анализа разных языков. Выдвинутый Фреем методологический постулат универсальности и разработанные на его основе процедуры синтагматического анализа представляют собой оригинальный вклад Фрея в структуральный синтаксис.

В двух номинальных группах английского языка, включающих качественное прилагательное ( fresh milk ) и указательное местоимение ( this milk ), согласно Блумфилду ядром является существительное. Фрей же показал, что в действительности детерминатив является не сателлитом, а ядром группы, в состав которой он входит, как об этом свидетельствуют следующие субституции: some teeth ( are decayed ) / some ( are decayed ) субституция возможна, в то время как some teeth are decayed / * teeth are decayed – субституция не допустима [Frei 1955]. Этот вопрос он проанализировал более детально в статье о трех типах номинальных конструкций [Frei 1956]. В результате он пришел к выводу, что по крайней мере в английском, французском и других европейских языках предлоги, союзы (сочинительные и подчинительные) и даже маркеры, частично вопросы ( qui? , oú и др.) [Frei 1970] являются ядрами групп, в которые они входят. Этот подход значительно отличается от того, который предлагал Блумфилд и его школа.

Фрей предложил методологический постулат обобщения критерия субституции, в соответствии с которым анализ, приемлемый для класса в целом, может быть распространен на анализ каждого элемента этого класса. Этот постулат является одним из методологических принципов Фрея и позволяет выйти за пределы отношений знаков in praesentia, то, что Бюиссенс называл «дискурс», и достичь уровня синтаксических отношений in absentia, т. е. придать синтаксису ассоциативное или парадигматическое измерение. Данный подход можно рассматривать как развитие грамматических идей Соссюра.

К важности учения парадигматических отношений при разработке синтагматического синтаксиса Фрей пришел в результате анализа исключений, не укладывающихся в прокрустово ложе дистрибутивного синтаксиса Блумфилда. Постулат Фрея, а также тот факт, что аутентичная экзоцентричная конструкция не может быть приравнена к эндоцентрической, в то время как некоторые эндоцентрические конструкции могут соответствовать экзоцентрическим, приводят к заключению, что целый класс предложных групп основан на эндоцентрической структуре подчинительного типа, в которой предлог является ядром.

Таким образом, подход Фрея основан на функциональном критерии, который устанавливает отношения зависимости между классами сегментных единиц и рассматривает синтагму не только как линейную комбинацию единиц, но и как комбинацию синтаксических позиций, каждая из которых может быть в принципе занята классом единиц, в результате чего синтагма Фрея сближается с синтагмой Пайка. Используя свой метод субституций, Фрей пришел к интересному выводу о существовании во французском языке частичного артикля множественного числа [Frei 1957: 79].

В одной из своих заметок Соссюр писал: «...мы говорим исключительно синтагмами и, возможно, существует механизм, в соответствии с которым мы имеем типы синтагм в голове, и в тот момент, когда мы их употребляем, мы приводим в действие ассоциативные группы» [Saussure 1957: 82]. Последние определяются Фреем как нетактические классы единиц. Одновременно с расширением текста на субституцию имеет также место расширение понятия синтаксической структуры, которое становится намного более абстрактным, чем у Блумфилда или Ельмслева.

Блумфилд и Ельмслев говорили только о трех возможных конфигурациях отношений зависимости между двумя лингвистическими единицами на синтагматическом уровне: а) детерминация (у Ельмслева селекция; у Блумфилда подчинительная эндоцентрическая конструкция) между ядром и спутниками, б) взаимная зависимость (солидарность, экзоцентрическая конструкция), ни одно составляющее которой не является ядром, в) эквивалентность (комбинация; сочинительная эндоцентрическая конструкция), каждый составляющий которой может быть ядром. Эти структурные типы не исчерпывают все логические возможности, поскольку они не учитывают последовательность единиц, не связанных между собой отношениями в конструкции более высокого порядка (например, восклицания и фразы, состоящие или сводимые к одному слову). Для анализа таких случаев Фрей вводит понятие синтаксической независимости как особый случай структуры, основанной на общем понятии зависимостей [Frei 1967].

Фрей предложил способы схематического представления результатов синтаксического анализа посредством структурных деревьев и таблиц с двойным входом – матриц. Он также разработал процедуры трансформирования синтаксических графов в матрицы.

Фраза Pierre venait très souvent может быть представлена следующей фигурой, где Pierre venait – отношение взаимной зависимости, за которой следуют два последовательных ответвления: односторонняя зависимость ядро – спутник venait souvent и спутник – ядро.

В матрице четыре синтаксические единицы, конституирующие фразы, симметрично перенесены на ось абсцисс и координат.

Цифра 1 означает зависимость, 0 – независимость. Например, пересечение абсциссы très и координаты souvent следует читать: très зависит от souvent , соответственно, souvent управляет très [Frei 1967: 180 – 181].

Фрей строит деревья зависимостей с помощью графического кода, который включает четыре типа отношений, основанных на видах зависимости: независимость представлена вертикальной линией │, сочинение – весами ∏, односторонняя зависимость (детерминация) – боковым разветвлением ⋌ либо ⋋, взаимная зависимость – в форме конька [Frei 1966]. Матрица позволяет определить отношения между любой парой единиц, фигурирующих в анализируемом варианте. Фрей использовал также другой вариант матриц. Знак «+», вписанный в ряд соответствующей единицы, указывает на зависимость этой единицы от единицы, фигурирующей в начале колонки, где находится знак «+» (знак « – » просто свидетельствует об отсутствии зависимостей).

Схематически эти четыре рассмотренных возможности могут быть представлены следующим образом: