Научное наследие Женевской лингвистической школы

Эти процедуры Фрей применял и для анализа морфологических синтагм при условии, что они разлагаются на монемы. Применение постулата Фрея позволяет сделать вывод, что в качестве ядра выступают окончания, например, walk – ed .

Преимущества синтаксических графов в их наглядности, обобщенности, а матриц – в компактности, простоте. Они позволяют избегать пересечения линий графов, в частности, в таких конструкциях, как сегментированные фразы. Материальное преимущество матриц – возможность перенесения их на перфокарты, которые могут быть использованы при составлении программ автоматической обработки текстов с использованием вычислительной техники.

Таким образом, в концепции Фрея зависимость – понятие не дескриптивного или методологического плана, а теоретического. «В той форме, которую ей придает Фрей, – пишет Р. Амакер, – это понятие позволяет развить соссюровскую семиологию (его общую лингвистику) путем ограничения ее применения к артикулируемым знакам (к комплексным выражениям) и тем самым придать ей метатеоретический анализ, позволяющий создать собственную синтаксическую теорию» [Amacker 1975: 113].

О том, что, разрабатывая свою концепцию синтагматического синтаксиса, Фрей стремился учесть и парадигматические отношения, свидетельствует предложенный им метод редукции синтагм [Frei 1966]. Редукция представляет собой операцию свертывания синтагмы и сведение ее к основным составляющим элементам. Редукция синтагм предполагает широкое понимание синтагматики, как изучение не только связей, существующих между элементами синтагмы, но и системы, включающей также парадигматические отношения. Фрей выделил три способа осуществления редукции: конкретный, геометрический и с помощью формул [Ibid. 1966].

Существуют две формы конкретных редукций: вычитаемая и глобальная, которые могут комбинироваться. Вычитательная редукция заключается в опущении в высказывании элементов, не являющихся необходимыми для его функционирования: Il aime la chasse → Il aime . Глобальная редукция имеет целью заменить составные части синтагмы простыми единствами: Il aime la chasse → Il l’aime . Конкретная редукция является этапом, предшествующим линейному представлению, с помощью формул, синтагматической структуре высказываний. В связи с включением в синтагматический анализ парадигматических связей для представления отношений односторонней зависимости в синтагме «определяемое + определяющее» Фрей предложил формулу обобщающего характера S ( n ) – отношение включения между членами одного класса. Например, belle voix можно заменить на la voix , но обратная субституция не практикуется.

Явление редукции синтагмы связано с вопросом изменения выражаемого ею значения. Исходные и редуцированные высказывания различаются по своему семантическому содержанию, но это, по мнению Фрея, не имеет существенного значения, поскольку «анализ нацелен исключительно на синтагматическую структуру» [Ibid.: 42].

В ряде работ Фрей предложил два других способа синтагматического анализа, которые могут быть применены для построения общего синтаксиса, т. е. не связанного обязательным образом с сегментированностью единиц. Фрей развивал два подхода – реляционный и категориальный, которые трактовались по-новому, что можно рассматривать как попытку достичь их единства.

Категориальная точка зрения связана с понятием «деза» (от греч. desis – связь), которым Фрей называет «грамматические категории, указывающие на отношения взаимной зависимости, связывающие между собой некоторые знаки внутри более или менее сложной синтагмы в качестве определяемых и определяющих» [Frei 1954: 29]. Например, во фразе Il m’a fl anqué trois coups: а la tête, au bras et au dos определяемое Il и его определяющие me , trois , coups , а la tête , au bras и au dos каждое соответствует определенному дезу. Дез – лингвистический знак, поскольку у него есть собственное означающее (например, падежное окончание во флективных языках) и собственное означаемое (т. е. функция, соответствующая определенной синтаксической позиции), например, функция субъекта, выраженная дезом «экспозитив» [Frei 1954: 44]. Введение понятия «деза» можно рассматривать как стремление установить внутреннюю иерархическую организацию синтагматических конструкций.

Важной в методологическом отношении является статья Фрея «Сложная лингвистическая единица» (1962), в которой ставится вопрос о реляционном параметре синтаксических фактов в более универсальном плане, чем в случае анализа в терминах зависимости. Фрей исходил из места в «Курсе» Соссюра, при интерпретации которого сталкивались с большими трудностями до тех пор, пока Р. Годель не прояснил его на основе анализа рукописных источников [Godel 1957: 173 и сл.]. В синтагме «значимость знака в целом никогда не равна сумме значимостей его частей; poir Ч ier не равно poir + ier» [Соссюр 1977: 164]. В этой не до конца ясной формулировке знак сложения означает обычную линейную последовательность, в то время как знак умножения подчеркивает особую природу конструкции и ее роль в образовании семантической значимости целого. Фрей записывает эту формулу более семантическим способом: poir Ч ier = (poir + ier) x , означающее, что синтагма – это совокупность элементов (poir + ier), объединенных с помощью фактора x [Frei 1962: 133]. По определению этот фактор х является несегментной сущностью, независимой от сегментных элементов, образующих материальный корпус синтагмы. Являясь значимостью, фактор х является знаком («катен» в формулировке Фрея), включающим означающее (катенан) и означаемое (катене) [Ibid.]. Таким образом, концепция знака Фрея шире, чем это принято в соссюровской лингвистике.

Катене является семантической значимостью структурной схемы, реализуемой соответствующей синтагмой. В отличие от деза, имеющего категориальную природу, катене имеет чисто реляционную природу. Катене в принципе соответствует тому, что обычно называют синтаксическим отношением, и не совпадает с означаемым синтагмы. Разница между ними была показана Р. Уэлсом: «Назовем план подобных синтагм моделью... модели имеют значения, а значение синтагмы является функцией значений морфем, из которых она состоит, и модели, по которой она образована... Франц. deux cents означает “две сотни”, значение модели – “умноженное на”, а cent deux означает “сто и два”, значение модели – сложение» [Wells 1947: 9].

Фрей полемизирует с Н. Хомским, считавшим, что понятие «грамматическое» не совпадает с понятиями «значимый», «семантический». Анализируя часто приводимые Хомским примеры Coloress ideas sleep furiously и Furiously sleep ideas green coloress , Фрей указывает, что первая фраза, хотя и не имеет означаемого синтагмы, располагает, по крайней мере, катене – моделью – значением, тем самым любой носитель английского языка воспринимает ее как фразу. С другой стороны, второй пример трудно назвать, как это делает Хомский, фразой, поскольку в нем нет ни означаемого синтагмы, ни катене. «Исключить семантику из грамматики – это лишить себя возможности понимать разницу между тем, что является синтагмой (пример 1), и тем, что является произвольной последовательностью (пример 2)» [Frei 1962: 135].

Катене не существует без соответствующего ему катенана. При этом Фрей ссылается на Л. Теньера: «Любое слово, входящее во фразу, тем самым перестает быть изолированным, как это имеет место в словаре. Между ним и окружающими его словами разум устанавливает связи, совокупность которых составляет структуру фразы» [Tesnière 1959: 11].

Катенан и катене являются двумя сторонами знака. Многочисленные случаи реализации катенана в означающем синтагмы могут быть сведены к четырем типам: 1) порядок следования сегментов il est / estil ?; 2) дополнительная дистрибуция и комбинаторная вариативность сегментных единиц ( second incapable в случае liaison «связывания» означает «второе лицо неспособно», а при отсутствии связывания – «помощник капитана неспособен»); 3) различительная роль интонации или ударения ( il est parti и il est parti? «Ун уехал» и «Он уéхал», англ. black-bird «темнокожий невольник» и black bird «черная птица»); 4) свойства классов единиц, входящих в синтагматическую конструкцию, представляют собой категориальную данность ( this means «это средство» – указат. местоимение и имя; «это означает» – местоимение и глагол).

Представляет интерес отношение Фрея к трансформационному синтаксису Хомского. Предметом его критики является постулат о существовании различных глубинных структур в случае двусмысленных фраз типа Jhon found the boy studying in the library. Для этой фразы Хомский выделял две глубинные структуры: а) the boy was found in the library (by Jhon) и б) the boy studying in the library was found by Jhon . Фрей показывает, что тот же результат может быть получен с помощью метода общих субституций, которые позволяют выделить основные типы с таким же успехом, как трансформационный метод. По средствам схематического представления он иллюстрирует, что the boy studying in the library может быть либо сложной именной группой, либо предикативной конструкцией.

По мнению Фрея, в интересах развития синтаксической теории оба метода – трансформационный и субституций – могли бы взаимодействовать. Результатом такого взаимодействия должно стать «более глубокое понимание отношений, которые объединяют в систему различные типы синтагм, выделяемых обоими методами» [Frei 1968: 58]. Тем самым речь идет о разработке ассоциативной, или парадигматической, грамматики, идеи которой высказывал Соссюр. Если синтаксис естественного языка может быть описан в терминах катенов (или дезов), в таком случае катены (или дезы) составляют одну, а скорее несколько подсистем в составе ассоциативной грамматики этого языка [Frei 1954: 44]. Однако на практике в центре синтаксических исследований Фрея была синтагматика.

Фрей считал, что цель общей лингвистики – установить универсальные черты, присущие языку в широком смысле. Он допускал гипотетически, что сфера тактических отношений представляет собой также константные черты, которые он сводил к отношению зависимости. Такой подход можно рассматривать как развитие соссюровской семасиологической метатеории с целью ее приложения для лингвистических систем. Он ставил перед собой задачу разработать методы синтагматического анализа, основываясь на произвольном и линейном свойствах языкового знака как двусторонней единицы. Представляют интерес и актуальность идеи Фрея об использовании типов рекуррентности синтагматических структур, установленных статистическим методом на обширном корпусе, в качестве основы сопоставительных типологических исследований. Таким образом, учение Фрея о синтагматическом синтаксисе может служить стимулом для дальнейших исследований как в области теории, так и практики синтагматики.

§ 4. Теория транспозиции Женевской школы

Синтаксическая часть соссюровской модели грамматического описания предполагает, что синтагматические типы имеют семантический аспект, предполагающий существование синтаксических значимостей. Эти значимости находятся между собой в ассоциативных отношениях, что позволяет установить отношения транспозиции или трансформации между синтагматическими типами.

Впервые теория транспозиции была разработана в рамках Женевской школы. Ее основателем по праву считается Ш. Балли, заложивший принципы этой теории в статье «Мышление и язык» [Bally 1922] и развивший в своей основной работе «Общая лингвистика и вопросы французского языка» [Балли 1955]. Он определяет функциональную транспозицию как способность языкового знака изменять свое грамматическое значение при сохранении семантического значения путем принятия на себя функции какой-либо лексической категории (существительного, глагола, прилагательного, наречия), к которой он не принадлежит [Там же: 130]. Например, существительные planète «планета» и campagne «деревня» становятся функционально прилагательными в système planétaire «планетная система», и maison de campagne «деревенский дом». Балли приводит строгое различие между функциональной транспозицией, относящейся к грамматике, и семантической, которая сопровождается изменением значения. Например, в vaisseau sanguin «кровеносный сосуд» имеет место функциональная транспозиция sang «кровь», а в combat sanglant «кровавый бой» – семантическая транспозиция sang .

В акте транспозиции Балли различает три элемента: транспонируемое (знак, который должен подвергнуться транспозиции), транспонирующее (категориальный знак, осуществляющий транспозицию) и транспонированное (результат транспозиции). В приводимом выше примере planète – транспонируемое, - aire – транспонирующее, planétaire – транспонированный знак. Всякий транспонированный знак является синтагмой, определяемым которой служит транспонирующее, а определяющим – транспонируемое [Там же: 136]. Эта формулировка связана с изложенной выше концепцией синтагмы как бинарного образования. Так, labour-eur имеет в качестве определяемого категорийный знак - eur , означающий одушевленный предмет вообще. Закономерен также вывод Балли, что всякий транспонированный знак является мотивированным.

К средствам транспозиции (транспонирующим знакам) Балли относил морфологические формы и суффиксацию ( manger → en mangeant ; condamner → condamnation ), несобственную деривацию ( couper → la coupe ), служебные слова (предлоги: maison de campagne ; относительные местоимения: un homme que je ne connais pas , и др.), супплетивизм ( cheval → équestre ). Он установил возможность множественной, «цепной» транспозиции: riche (N) → enrichir (V) → enrichissement (N), а также возможность производить от одной формы несколько параллельных транспозиций: от lent (A) можно образовать lenteur (N), ralentir (V), lentement (Adv.). В то же время он относил к транспозициям трансформацию активной формы в пассивную ( nous mangeons → être mangé ), преобразование предложения в предложение-член ( je suis innocent → j’affirme que je suis innocent ), употребление существительного в функции объекта ( prendre un livre ). Особо Балли выделял существительное, поскольку оно призвано выполнять функцию субъекта и представляет собой единственный определяемый знак, который сам не является определяющим: «...процесс (явление, действие, состояние, качество) не мыслится нами без субстанции, которая служит его местопребыванием» [Балли 1955: 138]. (Как будет показано ниже, такую же роль существительному в транспозиции отводил А. Сеше.)

Заслуга Балли в том, что он показал связь функциональной транспозиции с речью, с актуализацией слова, с синтагматическими отношениями между словами. Он установил существование отношений дополнительности между словами предложения, связывающих существительное и прилагательное, глагол и наречие. Так, существительное должно характеризоваться прилагательным, которое, в свою очередь, призвано характеризовать имя. Два существительных не являются дополнительными, если одно из них будет характеризовать другое, оно должно быть транспонировано ( maison + campagne → maison de campagne ; étoile + pôle → étoile polaire или du pôle ). Транспонирующее является средством синтаксической связи, позволяющее в то же время слову выполнять вторичную функцию.

Изменение функции выражается в помещении слова в окружение, типичное для других классов слов, и в соответствующем изменении его комбинаторных свойств. Категоризаторы относят конструированное слово к одному из лексических классов, но они же служат средством, переводящим семантему в другую категорию, средством транспозиции, понимаемой Балли как средство изменения или расширения функций частей речи. Он учил, что механизм транспозиции «затрагивает всю грамматику в целом» [Там же: 136], понимая вслед за Соссюром грамматику в широком смысле и включая в нее все уровни языка [110] . Так, он полагал, что «можно говорить еще о фонологической транспозиции, если фонема, которую лингвистическое сознание рассматривает в данном случае как основную, меняет категорию в связи с изменением фонологической связи» [Балли 1955]. Балли показал, что для слов функция – такой же существенный признак, как и окружение. Морфологический состав слова предопределяет его «поведение», значение предопределяет функции и комбинаторные возможности. В теории транспозиции Балли классы слов – не только функциональные категории, точки пересечения отношений, они вместе с тем и классы целостных единиц, реально выделяемых с их категориальными признаками. Он считал, что транспозиция не только не отрицает существования частей речи, но, напротив, подтверждает их реальность. Широко понимаемая транспозиция представляет собой метод анализа, который охватывает все элементы языка: от наиболее простых до наиболее сложных, от транспозиции одной части речи в другую посредством аффиксации до транспозиции члена предложения в предложение. Таким образом, процессы преобразования и развертывания простых элементов в более сложные связываются в единую систему, охватывают все уровни и устанавливают связи и отношения внутри уровней, а также между уровнями. Балли называл преобразование словосочетания в предложение «высшей ступенью транспозиции», которой предшествуют ее более простые формы функциональной эквивалентности. Все ступени последовательных преобразований осуществляются путем морфосинтаксических трансформаций, которые позже исследовал Ж. Дюбуа. Поскольку формы транспозиции обусловлены системно-структурными особенностями конкретных языков, они могут выступать в качестве основы типологических исследований. Балли один из первых применил понятие транспозиции для типологических сопоставлений. «С точки зрения транспозиции, французский язык ближе, чем немецкий, к той свободе, которая наблюдается в английском языке, но которой он все же не достигает» [Там же: 215].

Балли выделял два аспекта важности исследования механизма транспозиции: теоретический и практический. Транспозиция играет важную роль, расширяя номинативные возможности языка. «Замкнутые в своих основных категориях, знаки служили бы весьма ограниченным источником средств для удовлетворения многочисленных потребностей речи. Но благодаря межкатегорийным заменам мысль освобождается, и выражение обогащается и получает различные оттенки» [Там же: 143]. Овладение механизмом транспозиции является важным условием глубокого изучения любого языка и «является удобной отправной точкой для стилистической практики и обогащения средств выражения» [Там же].

Как заметил Балли, «транспозиция... была исследована Сеше главным образом с точки зрения семантики» [Балли 1955: 130]. Задачей своего учения о транспозиции Сеше считал установление логических и психологических условий, регулирующих переход слов из одной категории в другую. В современной формулировке речь идет о когнитивном аспекте транспозиции. Он выделил три типа (правила) транспозиции, каждое из которых «соответствует одной из фундаментальных операций рассудка, использующего язык для маневрирования понятиями» [Сеше 2003б: 93].

Первое правило транспозиции: «...любое понятие, к какой бы естественной категории оно с точки зрения логики ни относилось, может быть переведено в категорию сущности» [Там же]. По сравнению с Балли Сеше значительно расширил статус существительного в механизме транспозиции. Существительное, считал он, наиболее обобщенная, автономная и самодостаточная категория, которая «конкретизирует и материализует то, что по своей природе является абстрактным и существует только как понятие» [Там же]. Существительное репрезентирует также общие понятия вида и рода. «Существительное, вводящее абстракцию вида в рамки сущности, вводит в такие рамки также абстракции качества, процесса, отношения и т. п.» [Там же]. Следует отметить, что объектом транспозиции у Сеше выступают не языковые формы, а мыслительные категории-понятия. Аффективные, адвербиальные или глагольные понятия могут приобретать субстантивность в результате транспозиций: А → N ( homme courageux → homme plein de courage ) V → N ( l’homme se hâte → l’homme va en hâte ). Так же как и Балли, Сеше обращал внимание на типологический аспект транспозиций и связанный с ним выбор структур при транспозиции. Так, адвербиальному выражению или субстантивному предикату во французском языке соответствует творительный падеж в русском: Il meurt chrétiennement, crétien или же en crétien соответствует «Он умирает христианином».

Второе правило: «Всякое понятие отношения и всякое понятие процесса могут быть выражены адвербиально» [Там же: 96]. Под отношением Сеше понимал ассоциации некоторых качеств с понятиями времени и пространства, что предрасполагает их к подобной транспозиции. Например, в une maison voisine «соседний дом» выражено отношение дома в пространстве с чем-то другим. С помощью прилагательного можно представить отношение, связывающее субстантивное понятие с другим субстантивным понятием. Например, l’étoile polaire «полярная звезда» – звезда, указывающая на полюс. Сеше дает когнитивную трактовку категории качества как классифицирующей категории: «...именно посредством прилагательного выражаются все те свойства, с помощью которых одни понятия противопоставляются другим, упорядочиваются в нашем сознании и классифицируются» [Сеше 2003б: 98].

Третье правило: «Всякое понятие качества может быть переведено в категорию процесса» [Там же]. A → V. Это правило противоположно второму. Если при адъективизации процессов и отношений материализация реальной действительности осуществляется посредством классификации понятий, то и при «вербализации качеств та же самая материализация мира оказывается представленной прямо противоположным образом – как драматический спектакль» [Там же]. Le soleil est lumineux «солнце (есть) светящееся», но мы предпочитаем говорить, что il brille «оно сверкает», что оно répand sa lumière «распространяет свой свет», что оно nous en inonde «заливает нас светом». Сеше стремится установить когнитивные основы транспозиции, потребность разума в установлении связей между ментальными категориями в соответствии с общим замыслом дискурсивной деятельности. Так, транспозиция качества в процесс отвечает потребностям разума в динамическом представлении фактов объективной действительности, в экспрессивности и образности. Не случайно транспозиция качества в процессе используется для оживления выражения; например, un nuage rougit букв. «облако краснеет».

Сеше выделил разнообразные средства транспозиции: десементизированные слова ( faire le travail , где faire – вербализатор существительного; plein de travail , где plein «адъективирует» существительное), супплетивизм lourd (A) – peser (V), lumineux (A) – lumière (N) – briller (V). Отличие концепции транспозиции Сеше от других лингвистов – в ее ориентации. Балли, Теньер и др. рассматривали транспозицию как адаптацию семантемы к функциональному классу. Это – семасиологическая точка зрения.

Транспозиция un homme courageux → un homme plein de courage рассматривалась как переход существительного ( courage ) в класс прилагательных ( plein de courage ). Сеше же рассматривал транспозицию в лингвистическом плане как замену одной формы другой. Эта семасиологическая точка зрения побуждала его рассматривать в вышеприведенном примере транспозицию прилагательного ( courageux ) → в существительное ( plein de courage ). Это соответствовало также его когнитивной концепции транспозиции – универсальному статусу категории сущности.

А. Фрей придавал понятию транспозиции более широкий смысл, чем Балли и Сеше. Он определял транспозицию как средство, позволяющее сохранить неизменной внешнюю форму знака, несмотря на изменение его функции [Frei 1929]. Он ставил это явление в зависимость от общей тенденции языка к экономии средств выражения, поскольку благодаря транспозиции одна форма может выполнять несколько функций. Интерпретируя транспозицию в широком смысле, Фрей включал в нее все несобственные или переносные употребления языковых элементов, включая чисто лексические переносы. В работе Фрея «Грамматика ошибки» и других содержится до Л. Теньера подробный анализ форм транспозиции. Его заслуга в том, что он уделил особое внимание роли в транспозиции синтаксических и аналитических структур, а также в установлении связи несобственно грамматической транспозиции с несобственным употреблением языковых средств.

Некоторые положения концепции транспозиции Фрея были подвергнуты критике со стороны Балли, особенно определение свободной транспозиции [Frei 1942]. Балли возражал против употребления Фреем термина «транспозиция» в таких случаях, как фр. louer «сдавать, снимать квартиру»; нем. borgen «давать, брать взаймы». По мнению Балли, здесь имеет место не транспозиция, а всего лишь противопоставление двух глаголов louer и двух глаголов borgen : «...речь здесь идет о противоположных понятиях, включенных в одно общее понятие: это виды одного рода» [Балли 1955: 134].

В грамматике свободной транспозицией Фрей считал отношение между субъектным и объектным дополнением ( L’oiseau bâtit son nid «Птица вьет свое гнездо» и Je vois l’oiseau «Я вижу птицу»). По мнению Балли, эти функции не могут заменять друг друга, поскольку они одновременно противоположны и дополнительны.

Малоизвестен опыт Фрея применить понятие транспозиции для анализа диахронических факторов [Frei 1940]. Известно, что более позднее формирование неопределенных местоимений на основе вопросительных является диахронической универсалией. Фрей выдвинул оригинальную гипотезу, в соответствии с которой предпосылкой возникновения неопределенных местоимений в разных языках явилась транспозиция вопросительных в процессе функционирования языка. При этом он основывался на данных синхронии, экстраполируя наблюдаемые факты на диахронию, мотивируя такой подход формулировкой из «Курса». «Реконструкция – это необходимый инструмент, с помощью которого с относительной легкостью устанавливается множество общих фактов синхронического и диахронического порядка» [Соссюр 1977: 257]. Так, quelqu’un в вопросе Quelqu’un est venu? может приобретать значимость вопросительного или неопределенного местоимения в зависимости от интонации, тона и ритма. При этом знак транспозиции сливается с транспонированным элементом. Фрей прибегает к образному представлению этого явления Ш. Балли: знак транспозиции вместо противопоставления артикулируемому знаку накладывается на него [Балли 2003]. Вопросительная значимость является относительно фиксированной, в то время как значение неопределенности является более широким, приобретает разные нюансы. Простая неопределенность: quelqu’un ( quelque chose , quelque part , une fois ...), эмфатическая неопределенность n’importe qui ( quoi , où , quand ...), а также неопределенность количественного характера chacun ( chaque chose , en chaque lieu , chaque fois ), наконец, слова обобщающего характера tous ( tout , partout , toujours ). Основываясь на транспозиции как универсальном явлении, он полагал, что именно транспозиция привела постепенно к образованию неопределенных местоимений. Свое предположение он иллюстрировал примерами употребления вопросительных слов в значении неопределенных во многих индоевропейских языках: древнегреческом, латинском, готском, оскском, умбрском, ведийском. Фрей установил знаки транспозиции вопросительных местоимений в неопределенные в этих языках, а также в китайском и японском. Среди нескольких типов таких языков он выделял повтор вопросительного слова: лат. quis – quis , оскский pit – pit , хеттский kuiš – kuiš . Фрей выдвинул гипотезу: если и. е. – народ, который мог существовать, употреблял вопросительное местоимение > kxi в качестве неопределенного, это означает, что слово, имевшее значение «кто?» приобрело значение «кто-то» в процессе функционирования языка.

Если в диахронии имеет место эволюция, то в синхронии транспозиция характеризуется обратимым характером в том смысле, что говорящий субъект может спонтанно вернуться к исходной форме, чего нельзя сказать об эволюции. Задача лингвиста – реконструкция состояний, т. е. отношений синхронного плана, которые могли существовать в сознании говорящих субъектов. Таким образом, Фрей использовал понятие транспозиции для объяснения фактов диахронии, основываясь на сходных явлениях в синхронии, анализируя их с функциональной точки зрения с позиции говорящего субъекта.

Многие положения теории транспозиции Женевской школы получили развитие во французской грамматике. Развивал идеи Ш. Балли Л. Теньер, отводя транспозициям первостепенную роль в организации предложения и особенно в его преобразованиях. Он давал следующее определение транспозиции (трансляция, в его терминологии): «Трансляция состоит в переводе полнозначного слова из одной грамматической категории в другую, т. е. в преобразовании одной разновидности слова в другую» [Tesnière 1959: 157]. В словосочетании le livre de Pierre Pierre является с синтаксической точки зрения прилагательным-определением, подобно rouge в le livre rouge . Теньер различал две степени трансляции. Трансляция первой степени касается слов, второй – целых предложений, трансформируя их в член предложения. Средством трансляции выступает союз. Нетрудно заметить, что в данном случае Теньер развивает идеи Балли. Заслуга Теньера в том, что он дал подробное описание транспозиций во французском языке.

Ж. Дюбуа относил транспозицию к другим видам трансформации и рассматривал ее в рамках трансформационной грамматики [Dubois 1968]. Рассматривая слово как единицу речи, он анализировал транспозиции только в составе целых предложений. Что касается типов транспозиции, Дюбуа различал взаимные переходы между прилагательным, глаголом, существительным, транспозицию этих трех классов в наречия. Среди средств транспозиции Дюбуа выделял только два средства морфологического порядка: прежде всего аффиксацию, а также конверсию. Уделял внимание он и семантическим изменениям в процессе транспозиции.

Проблема транспозиции разрабатывалась и в нашей стране (Л. И. Илия, В. Г. Гак, Г. Г. Соколова, Л. Ф. Пешкова и др.). Транспозиция в синтаксисе определялась как взаимообмен функциями между разными частями речи, обладающими различными грамматическими категориями и различной синтаксической сочетаемостью. Теория транспозиции иногда связывалась с теорией словосочетания. В настоящее время развивается когнитивный подход к вопросу транспозиции. В транспозиции, отмечает Е. С. Кубрякова, ярко проявляется «поразительная способность... характерная для восприятия мира и его отражения в сознании человека» [Кубрякова 2004: 399]. Транспозиция изучается в связи с дискурсом, в котором она осуществляется, а также в связи с говорящим субъектом в рамках порождения речи. Ставится задача не ограничиваться таксономическим подходом к результатам процессов транспозиции, а изучать транспозицию и «в связи с объективацией в этих процессах особых концептуальных структур» [Кубрякова 2004: 352]. Напомним, что та же проблема, в иной терминологии, ставилась А. Сеше еще в 1926 г.

Женевской школе принадлежит приоритет в разработке теории транспозиции. Эту теорию следует рассматривать как важную часть ассоциативной, парадигматической грамматики любого языка. Она является соссюровской версией, не формализованной, но не менее плодотворной чем то, что позднее стали называть трансформационной грамматикой. Таким образом, можно по праву утверждать, что ТГ зародилась в недрах Женевской школы. Теория транспозиции подготовила почву для развития структуральной и генеративной грамматики. «Теория транспозиции, – писал А. Фрей, – была уже разработана в Европе, прежде всего в Женеве, когда ее “открыли” в США, где она была переименована в генеративную грамматику» [Frei 1968: 56]. Теория транспозиции также стала применяться для изучения словообразования, синтаксической синонимии, разработки семантического синтаксиса, теории тропов и др.

Глава III Семиологическая концепция Л. Прието

§ 1. Знак и знаковая репрезентация

Исследователи научного творчества Ф. де Соссюра Р. Годель и Р. Амакер выделили в его учении две составляющие: семиологическую и лингвистическую. Семиологической составляющей является определение языка как системы знаков, абстрагируясь от его внутренней организации. Семиологическими являются понятия значимости и тождества. Лингвистическая составляющая рассматривает конструирование слов и предложений, их знаковый характер. Из лингвистов Женевской школы только Л. Прието сосредоточил внимание и последовательно развивал семиологическую составляющую. Наряду с Соссюром на формирование семиологической теории Прието оказали влияние идеи Э. Бюиссенса, Л. Ельмслева, А. Мартине, Р. Барта, Ж. Пиаже, представителей логического позитивизма.

Термином «семиотика» Прието обозначал все, что относится к строению и функционированию знаковых систем в обществе (в свою очередь, семиотика является предметом семиологии). Знаковая ситуация имеет место в том случае, когда факт, событие выступают в функции индикации и представляют собой индекс, из принадлежности которого к определенному классу можно сделать заключение о принадлежности другого факта к другому определенному классу [Prieto 1975b: 15]. Например, серый цвет неба вечером является индексом для рыбака о волнении моря на следующий день.

Прието выделял три вида индексов: 1) спонтанные, 2) ложно-спонтанные и 3) намеренные. Первый вид индексов, как свидетельствует приведенный выше пример, носит, по преимуществу, природный характер. Таким образом, спонтанным индексам присуща каузальная связь. К этому виду он также относил, хотя они и не имеют природный характер, такие индексы, как акцент.

Второй вид является менее многочисленным. К нему относятся преднамеренные действия, производимые с целью выдать их за естественные. Примером может служить имитация акцента с целью выдать себя за иностранца.

Намеренные индексы представляют собой преднамеренные случаи индикации, которые достигают своей цели при условии, если получатель воспринимает их как целевые. Например, знак ограничения скорости приобретает знаковую функцию, если участники дорожного движения признают его в качестве определенной целевой индикации.

Намеренный индекс, удовлетворяющий определенным условиям, благодаря которым он выступает в виде единства, называется сигналом. Эти условия следующие: индекс должен быть автономным, он не должен члениться на более мелкие составляющие, различающиеся между собой в пространственно-временном плане, каждая из которых могла бы быть намеренным индексом. Сигналом является дорожный знак ограничения скорости, поскольку он представляет собой намеренный автономный индекс, не членимый на составляющие, имеющие знаковый характер. Именно использование сигналов является отличительной чертой коммуникации.

Основная задача семиотики коммуникации, по мнению Прието, изучение индикативной функции знаков. Эта функция присуща всем кодам (дорожные знаки, математические формулы и др.). Таким образом, Прието дает семиологическое определение индикативной функции. Он разработал оригинальный механизм индикации (означивания) [111] . Предварительное условие индикации заключается в том, чтобы существовала некоторая неопределенность относительно означиваемого факта: несколько возможностей, реализация которых заранее не известна. Так, погода завтра может быть хорошей или плохой, но сегодня невозможно с уверенностью это утверждать. Индекс, обеспечивающий индикацию, должен полностью или частично снять неопределенность. Так, например, пасмурное небо (индекс) указывает на то, что завтра с большей вероятностью будет плохая погода. Индекс относится не только к возможности, которая реализуется, но и ко всем имеющимся возможностям. Интерпретация знаковой ситуации у Прието носит творческий характер, основываясь на концептуальном знании интерпретатора.

Индикация характеризуется двойственностью – следствие того, что она всегда является индикацией класса. Индекс указывает на класс возможностей, в который входит реализуемая возможность, и на все потенциальные возможности. Класс не является абсолютной сущностью. Он является классом только по отношению к другому классу, который Прието называет дополнительным. Он подчеркивает, что когда определяют класс, всегда исходят из другого, более широкого класса. Так, при определении класса депутатов, поддержавших проект закона, исходят из класса депутатов, присутствовавших на заседании.

Основываясь на некоторых понятиях логики классов [Blanché 1947: 54], Прието дал определение универсума речи как логической суммы элементов класса и его дополнения. «Признавать предмет членом какого-либо класса – значит признать его эквивалентным некоторым предметам, образующим вместе с ним данный класс и находящимся в оппозиции к другим предметам, образующим так называемый дополнительный класс или дополнение к этому классу» [Prieto 1981: 55]. Из уравнения «класс + дополнение = универсум речи» следует два вывода. С одной стороны, данный класс, любой член соответствующего универсума речи принадлежит либо рассматриваемому классу, либо его дополнению. Так, любая книга, не являющаяся книгой по лингвистике, входит в класс других книг. Второе следствие состоит в том, что только составляющие универсума речи принадлежат либо рассматриваемому классу, либо его дополнению. Так, книги научной библиотеки являются либо книгами по лингвистике, либо по другим наукам. Второе следствие касается дополнения класса. Предметы, составляющие это дополнение, относятся к универсуму речи.

Таким образом, универсум речи классифицируется на классы, которые отличаются тем, что находятся в оппозиции друг к другу. Универсум речи, по отношению к которому познается тот или иной объект, составляет для познающего субъекта всю реальность, т. е. за пределами этого универсума речи нет объектов, которые выступали бы в качестве объектов для данного субъекта, другими словами, универсум речи есть очерченная семиологическая область познания. По мнению Прието, цельная человеческая реальность – это не что иное, как сумма всех доступных человеку универсумов речи. Универсум речи состоит из соотнесенных между собой систем классификации. По элементам заданной классификационной системы уже вторично размещаются познаваемые человеком реальные предметы.

Действие механизма индикации состоит в том, что он приводит в отношение корреляции два универсума – «указывающий» и «указываемый». Первый – тот, который включает данный индекс и все другие индексы, которые могли бы быть на его месте. Второй – тот, которому принадлежит указываемый факт и все другие факты, которые могли бы быть на его месте. Примером «указывающего универсума речи» может служить цвет неба вечером и все другие цвета, которые оно может иметь. Состояние моря, связанное с цветом неба, и все состояния, которые оно может иметь, являются примером «указываемого универсума речи». Таким образом, понятие «универсумы речи», используемое Прието, в принципе соответствует плану выражения и плану содержания, понимаемым в широком семиологическом смысле, а также классифицирующей деятельности, связанной с процессами концептуализации.

Оба универсума вступают в отношение корреляции, однако между ними имеет место «фундаментальная асимметрия»: «указывающий» зависит от «указываемого», но не наоборот. Акт коммуникации, в котором производитель сигнала осуществляет действие индикации по отношению к получателю, Прието называет «семическим актом». Индикация имеет целью уменьшить неопределенность, неуверенность получателя сигнала, связанные с ситуацией семического акта. Совокупность всех возможных в данной ситуации сигналов Прието называет «сематическим полем». Совокупность всех сообщений посредством определенного сигнала или других сигналов, принадлежащих тому же коду, обозначается «ноэтическим полем» [Prieto 1966: 39].

Важное место в семиологической концепции Прието занимает понятие смысла. «Язык приводит в соответствие две субстанции: звуковую и семантическую. В отличие от звуковой субстанции, которая дана непосредственно, семантическая субстанция в акте речи – это то, что отправитель хочет сообщить посредством фонии – смысл» [Prieto 1981: 53]. Смысл фонии (сигнала) понимается не как его объективное содержание, а как коммуникативная цель, коммуникативная ориентированность, воздействие на получателя. Так, смысл слов «дождь идет» не констатация факта выпадения атмосферных осадков, а некий поступок или переживание, ожидаемое от получателя как следствие этих слов. Таким образом, понятие смысла, который реализуется в семическом акте, относится к области актуализации.

«Означаемое» определяется как класс «наиболее узкий из относящихся к данному ноэтическому полю смысловых классов, который соотносится с каким-либо из классов, включающих данный сигнал, и совпадает либо с одним из классов, ограничивающих состояние неопре деленности получателя, либо с логической суммой нескольких таких классов» [Prieto 1975b: 29]. В свою очередь, «означающее» – это «наиболее широкий из классов, к которому принадлежит данный сигнал и который соотнесен со своим означаемым» [Ibid.]. Означающее можно также определить как класс сигналов, имеющих одно и то же означаемое. «Знак» получает определение как двусторонняя сущность, образованная вступившими между собой в соотношение классом сигналов и классом смыслов.

Означающее и соответствующее ему означаемое, общие всем сигналам, которые их образуют, Прието вслед за Э. Бюиссенсом [Buyssens 1943] называет «семой». Сема – совокупность общих черт тождественных высказываний. Сема – абстрактное понятие. Например, высказывание Vous l’aviez posé ici tout а l’heure «Вы только что это здесь положили» может быть произнесено в разных обстоятельствах, разными людьми, по разному поводу. В понятие семы не входят ни индивидуальные черты фонии, ни соотнесенность с конкретными референтами. Таким образом, определение семы близко понятиям модели, схемы, парадигмы. Так же как и соссюровский знак, сема является двусторонней фундаментальной единицей любого кода, в том числе и естественного языка. Семиотический код прежде всего система сем и имеет характер социального установления. Код, которым пользуются в семическом акте, является семиотической структурой, на которой основывается знание участников семического акта – отправителя и получателя – о сигнале, продуцируемом в этом акте. Говорящие для целей общения должны быть в состоянии различать некоторые классы сигналов и некоторые классы сообщений и устанавливать определенные корреляции между ними. Эти классы и эти корреляции носят социальный императивный характер. Ни один член языкового коллектива не может самостоятельно решать, какие выбрать классы и их корреляции, каждый вынужден приспосабливаться к коллективному выбору. Тем самым семы являются результатом своего рода взаимодействия между членами языкового коллектива [Prieto 1965: 60].

В отличие от А. Мартине Прието считал, что естественные языки являются особым видом кодов. Основная особенность кодов, называемых языковыми, в том, что в отличие от означаемых сем неязыковых кодов, которые, как правило, образуют систему единственной классификации, означаемые языковых кодов образуют несколько таких систем. Из этого следует, что означаемые двух сем неязыкового кода всегда находятся в логическом отношении исключения, в языковом же коде означаемые сем могут находиться в отношении включения либо пересечения. Другими словами, в случае языкового кода отправитель сообщения имеет возможность выбора между несколькими схемами.

В соответствии с положением Женевской школы Прието определяет знак как двустороннюю сущность, сторонами которой, в соответствии с его семиологической концепцией, являются вступившие между собой в отношение корреляции класс сигналов и класс смыслов. Но в отличие от Соссюра знак у Прието не психологическая, а семиологическая сущность. Он рассматривает не просто сигналы и смыслы, а их классы, абстрагируясь от непосредственной материальной формы, с одной стороны, и от непосредственного потока мыслей, с другой. Он рассматривает лишь сущности, уже получившие свое место в той или иной системе вследствие социального, императивного характера кодов.

Главное свойство языковых кодов – их универсальность – Прието обозначает термином «семиотическая всеобщность» [Prieto 1975b: 135]. Этим свойством объясняется способность языка передавать любые сообщения о реальной действительности, а также наличие у всех языков общих особенностей. Доказательством существования семиотической универсальности, отмечает Прието, служит переводимость с одного языка на другой, которую он объясняет как возможность включения данного смысла в два различных знака, принадлежащих разным языкам. Уникальной особенностью языка является «креативность», которую Прието понимает как возможность для говорящего субъекта оперировать в качестве как отправителя, так и получателя сообщения семой (высказывания), являющейся для него новой, но состоящей из знакомых монем, комбинированных по известным правилам. Языки являются единственными кодами, при пользовании которыми субъект располагает несколькими разными семами для передачи одного и того же сообщения. Другими словами, речь идет об индивидуальной языковой свободе, ограниченной рамками языка как системно-структурного образования. Языки являются кодами с бесконечным числом сем. В то же время таковыми являются и некоторые неязыковые коды, например, десятичная система исчисления.

Языковые коды обладают семиотической всеобщностью благодаря двойному членению. Первое членение определяется как соответствие между означающими и означаемыми сем. Первое членение является самым экономным средством затрат на сигнификативную индикацию, поскольку она позволяет оперировать с более простыми системами классификации. Независимо от первого членения может существовать второе, действующее внутри самих означающих. Это членение, т. е. членение означающих, накладывается на «указываемый универсум речи». Второе членение, как и первое, является механизмом экономии. Двойное членение свойственно и некоторым неязыковым семиотическим системам (например, нумерация абонентов в телефонной книге). Язык отличается от этих систем большей семиотической мощностью. В отличие от кодов список сообщений, которые можно передать с помощью языка, является открытым, в то время как в телефонном номере число элементов, способных заменить каждую из цифр, не больше 10. Теоретически длина языкового сообщения не ограничена, а набор цифр, обозначающий абонента, является конечным.

Прието ставил в теоретическом плане вопрос о существовании «третьего членения». Но понимал его иначе, чем представитель французской функциональной лингвистики М. Росси, для которого третье членение – это уровень интонации, служащий дополнением учения Мартине о двойном членении [Rossi 1977]. Прието рассматривал третье членение не как дополнение, а как самостоятельный механизм, относящийся к плану содержания. Вопрос о том, существует ли «третье членение», зеркально отражающее, со стороны обозначаемых вещей, второе членение, иначе говоря, существуют ли исходные первоэлементы мира, можно решить, по мнению Прието, лишь когда будет понята природа асимметричности обоих планов.

Основываясь на учении о двойном членении, Прието разработал классификацию кодов. Код может иметь или нет первое членение независимо от того, имеет ли он или нет второе, и наоборот. С этой точки зрения Прието выделяет четыре типа кодов. Первый тип – коды, которые не имеют ни первого, ни второго членения. Коды этого типа характеризуются тем, что их семы не членятся на знаки, а означающие – на фигуры. Примером могут служить трехсемные коды, такие, как уличные светофоры. Второй тип кодов имеет второе членение, но не имеет первого. Семы этих кодов не анализируются на знаки, но их означающие, напротив, членятся на фигуры. Примером такого кода могут служить сигналы руками моряков. Код и азбука Брайля также являются кодом, имеющим второе членение, но не имеющим первое. Коды третьего типа имеют первое членение, но не имеют второго. Семы таких кодов анализируются на знаки, но означающие этих знаков не анализируются на фигуры. Примером такого кода является десятичное исчисление.

Последний четвертый тип кода характеризуется двойным членением и является самым сложным и совершенным. Семы такого кода членятся на знаки, а означающие знаков, в свою очередь, – на фигуры. Примером такого кода являются, прежде всего, естественные языки. По мнению Прието, языки являются кодами с полным первым членением и частичным вторым, поскольку интонация не анализируется на фигуры. Языки являются наиболее ярким примером кодов, в которых инвентарь знаков и правила их комбинации таковы, что количество различных сем, которые можно образовать, является практически безграничным.

Другая классификация кодов может быть основана на том, включают ли они или нет механизмы, позволяющие адаптировать их к ситуации, в которой происходит семический акт. С этой точки зрения можно различать два вида кодов: коды, которые не включают семы, означаемые которых находятся в отношении вхождения или пересечения, и коды, которые допускают подобные отношения. Ко второму виду кодов принадлежат все естественные языки, а все остальные коды относятся к первому виду. Прието подчеркивает, что наличие сем, означаемые которых находятся между собой в отношении вхождения или пересечения, является наиболее характерной чертой естественных языков. Эта черта лежит в основе других особенностей естественных языков, которые их также отличают от других кодов. Так, языки являются единственными кодами, которые предоставляют пользователю свободу выбора при передаче сообщения и возможность варьирования.

В семиологии Прието выделяет два направления исследований, имеющих целью осуществление поставленной Соссюром задачи, – построение науки о знаках, частью которой должна стать лингвистика, – семиология коммуникации и семиология значения. Первому направлению положил начало Э. Бюиссенс [Buyssens 1943]. Он первый предпринял попытку «осуществить пожелание Соссюра». Предметом изучения семиологии Бюиссенс считал коммуникацию. Р. Барт, основной представитель второго направления, напротив, полагал, что не следует смешивать «коммуникацию» и «сигнификацию» [Барт 1975]. Именно в последней он видел предмет семиологических исследований. По этому поводу имела место полемика между Прието и Бартом. По мнению Прието, семиология значения для разработки своего концептуального и терминологического аппарата должна в большей мере опираться на семиологию коммуникации, чем на лингвистику.

Сам Прието определяет коммуникацию как установление социальной связи между ее участниками. Он выделял три вида социальной связи: информативную, предписывающую и интеррогативную. Виды социальной связи представляют собой сообщение, осуществляемое посредством сигнала. Таким образом, предметом изучения семиологии коммуникации являются индексы, представляющие собой сигналы. Предмет семиологии значения – изучение отношения между индексами и тем, что они означают. Лингвистика, семиология коммуникации и семиология значения являются тремя дисциплинами, которые включаются друг в друга в том порядке, в котором они перечислены: семиология коммуникации изучает все факты, которые изучает лингвистика, т. е. языковые, а также неязыковые сигналы. Семиотика значения изучает все факты, которые изучает семиотика коммуникации, т. е. сигналы, а также условные индексы, не являющиеся сигналами. По мнению Прието, намеченная им программа позволит глубже понять особенности разных знаковых систем.

Эту программу можно рассматривать как реализацию установок Соссюра: «Кто хочет обнаружить истинную природу языка, должен прежде всего обратить внимание на то, что в нем общего с иными системами того же порядка... Благодаря этому не только прольется свет на проблемы лингвистики, но, как мы полагаем, при рассмотрении обрядов, обычаев и т. п. как знаков все эти явления также выступят в новом свете, так что явится потребность объединить их все в рамках семиологии и разъяснить их законами этой науки» [Соссюр 1977: 55]. Среди систем, которые наряду с языком подлежат ведению семиологии, Соссюр называл также письмо, азбуку для глухонемых, символические образы, формы учтивости, военные сигналы. Многие эти системы, а также виды искусства были исследованы Прието.

Разделяя мнение ряда лингвистов о том, что письмо является замещающим кодом, Прието внес в это представление существенные уточнения. Он называл код прямым, если между семой и знаком существует прямая связь [Prieto 1975а]. При ее отсутствии мы имеем дело с замещающим кодом. Звуковой и графический коды организованы параллельно, но эти отношения в разных языках реализуются по-разному. В языках с фонематической (звуковой) системой письма одной семе, знаку (фигуре) звучащей речи соответствует одна сема, знак письменной речи. В языках со слоговой системой письма письмо можно считать замещающим кодом, так как знаку (фигуре) письменной речи соответствует несколько знаков (фигур) звучащей речи. Прието сравнивает это с отношением графического представления какого-либо языка латинскими буквами и репрезентации этого же языка средствами азбуки Морзе, где одной фигуре латинской графики соответствует несколько фигур (комбинаций точек и тире) второй формы. В языках с идеографической системой письма можно говорить о параллелизме между семами и знаками (но не фигурами), учитывая при этом основное различие между обеими формами языка, поскольку с планом содержания соотнесена только звучащая речь. Существует довольно много неязыковых параллельных кодов. Их отличие от языкового – отсутствие соотнесенности с планом содержания.

Прието исследовал такие семиологические системы, о которых Соссюр не упоминал, как искусство. Основываясь на принципе двойной релевантности, Прието распределял виды искусства на три группы: 1) в основе лежит коммуникативная направленность: художественная литература и изобразительное искусство, 2) некоммуникативная основа: архитектура и дизайн, 3) не входят в состав данной оппозиции: музыкальное и неизобразительное искусство.

Сходным образом Я. Мукаржовский противопоставлял изобразительным видам искусства с очевидным информативным содержанием неизобразительные виды искусства, признавая за последними «информационную возможность, связанную с виртуальным семиологическим характером их формальных составляющих».

Подходы Прието к семиологической классификации видов искусства оказали определенное влияние на Ж. Мартине. В своей классификации она также основывается на теории двойного членения А. Мартине и на разработанной ею типологии знаков, восходящей к произвольности Соссюра. Ж. Мартине различает: 1) художественные средства, основанные на соотношении манифестирующего и манифестанта – отношение произвольное, например, музыка, сигнализирующая важные моменты в действии фильма, пьесы, и мотивированное, особенно иконическое представление: изобразительная живопись, подражающая (имитирующая) музыка, также символическое (бюст Брижит Бардо или Катрин Денев, символизирующие Республику, аллегории и др.); 2) средства, относящиеся к одной стороне манифестирующего, оставляющего получателя в состоянии неопределенности относительно существования манифестируемой стороны [Martinet 1991].

Прието рассматривал вопрос о категоризации и концептуализации реальной действительности. Непременным условием осознания предметов и явлений материальной действительности является их означивание, включение в «актуальную систему семиотических классификаций» [Prieto 1975b: 155]. Подобно знакам языка, предметы и даже фрагменты реальной действительности являются виртуальными до их рассмотрения с определенной «точки зрения». Согласно формулировке Прието определяющий фактор субъективной «точки зрения» призван переводить реальную действительность через посредство семиотических систем из области непосредственной материальной данности в область человеческой истории. Под «точкой зрения» Прието понимал когнитивную практику концептуализации релевантных черт предметов реальности. Очевидно, что под «точкой зрения» Прието имел в виду не только индивидуальное, но и коллективное сознание. А под человеческой историей – временной фактор, актуализированное знание о предметах и фрагментах внешней действительности в восприятии коллективным разумом.

Свою точку зрения Прието противопоставлял представлению о «натуральности, естественности», упрощенному представлению о человеческом познании, якобы непосредственно вытекающем из свойств реальной действительности. Так называемое «натуральное» познание Прието сравнивает с «идеологией», служащей интересам определенных политических сил и социальных групп, имеющих возможность навязывать свое мировоззрение из-за того, что оно воспринимается коллективным разумом как «естественное», т. е. с позиции семиологии является виртуальным, необъективируемым.

Прието предложил оригинальную трактовку коннотации. При этом он основывался на формулировках Л. Ельмслева, многое в них изменив и расширив, понимая это явление в широком семиологическом ракурсе. Ельмслев определял коннотацию как явление, когда знак – двусторонняя сущность, становится индексом одной из сторон другой двусторонней сущности [Ельмслев 1960]. Другими словами, коннотация имеет место, когда означающая и означаемая стороны знака становятся вместе означающим другого знака.

В определении коннотации Ельмслевым Прието считал наиболее существенным то, что коннотация рассматривается как связанная со знаком. В остальном эта концепция нуждается в уточнении и развитии. Коннотацию, полагал Прието, следует рассматривать с точки зрения восприятия предмета, когда возможна другая точка зрения восприятия того же предмета. Коннотация всегда соотносится с обозначением предмета [Prieto 1975b: 67]. Таким образом, основное отличие концепции Прието в том, что коннотация соотносится с тем, с чем и денотация.

Основываясь на широком семиологическом подходе к языку, Прието распространил понятие коннотации на неязыковые знаковые системы. Он предложил распространить область коннотации на реализацию любой операции посредством инструментов, которые он понимал в широком смысле как продукты материальной культуры (автомобили, одежду и др.), и «называть коннотативным способ восприятия операции, вытекающий из факта ее признания в качестве составляющей назначения инструмента при его функциональном использовании» [Там же: 68]. Так, в разных культурах закрепились традиции, связанные с осуществлением определенной операции – например, защита головы от непогоды с помощью определенного инструмента (в данном случае головного убора: берета, шляп разных фасонов и др.). Эти различные головные уборы, эквивалентные для выполнения их основного назначения, могут становиться инструментами другой операции, например, свидетельствовать о принадлежности их пользователей к определенной социальной группе. Прието полагал, что существуют сходства между языковыми и неязыковыми знаковыми системами в плане коннотации. Он предложил широкое определение коннотации как способа восприятия, и следовательно, понимания сообщаемого смысла или производимой операции, являющихся результатом использования средства, знака или инструмента. Коннотация имеет значимость, если отправитель сообщения или исполнитель операции имеют выбор способа передачи сообщения или осуществления операции.

Способ операции (манеру вести себя, расставлять мебель в комнате и пр.) при условии, что совершаемому эту операцию представляется несколько возможностей выбора, и этот способ не является единственным, Прието называл «стилем». Свое понятие стиля он распространял и на вербальные сообщения. Он говорил о стиле-индексе и о стиле-сигнале. Прието иллюстрировал это различие на примере литературного произведения, в котором можно выделить два плана коммуникации – денотативный (фабула) и коннотативный (то, что называют «эстетической» информацией). Первый план отражает стиль-индекс, второй – стиль-сигнал.

Концепция коннотации Прието нашла применение в риторических исследованиях текстов поэтов-символистов, предпринятых последователем Женевской школы современным швейцарским лингвистом М. К. Кап-Арто [Cap-Artaud 1994].

Р. Барт, отводивший коннотации важную роль в семиотических исследованиях литературных текстов, считал, что «будущее принадлежит коннотативной лингвистике, так как в человеческом обществе, на базе первичной системы, образуемой естественным языком, постоянно возникают системы вторичных смыслов» [Барт 1975: 158].

В работах Прието получило развитие уникальное направление исследований, лишь вскользь затронутое Соссюром, – диахроническая семиология. «Непрерывность знака во времени, связанная с его изменением во времени, – писал Соссюр, – есть принцип общей семиологии: этому можно было бы найти подтверждения в системе письма, в языке глухонемых и т. д.» [Соссюр 1975: 109]. Знания различной природы, разной принадлежности и областей Прието считал своего рода языками и включал их в семиологию. Поскольку знания носят знаковый характер, на них распространяется принцип произвольности, а сами они представляют историческую реальность. Эволюцию, историю наук он рассматривал в терминах прогресса и регресса в плане постижения реальной действительности. С Прието можно согласиться, если трактовать отношение прогресса и регресса как относительность научного знания.

Среди научных знаний, на которых сказывается фактор времени, Соссюр выделял политическую экономию. Прието предложил добавить к этому другие науки, которым присуща диахрония, – антропологию и социальные науки, изучающие семейные и социальные структуры, моральные нормы, а также науки о человеке [Prieto 1989: 51 – 53]. Хотя и естественные и гуманитарные науки имеют предметом исследования материальные объекты, однако первые рассматривают эти объекты как естественные, а вторые – как средство установления социальных отношений. Прието стремился показать значимость семиологического принципа изменчивости, тем самым он поставил на повестку дня изучение таких вопросов, как условный характер и социальность знаков в диахроническом аспекте.

Одними из немногочисленных исследований, посвященных диахроническим изменениям незнаковых семиологических систем, являются работы Р. де Дарделя, П. Хильнорста и Д. Гамбарара. Дардель и Хильнорст исследовали диахронический аспект расписаний поездов, рассматриваемых ими как семиотическая система [Dardel, Hilnorst 1976]. Гамбарара обнаружил изменения во времени в таких семиологических системах, как язык глухонемых и коды сигнализации, и пришел к выводу, что они подчиняются общему правилу изменчивости семиологических систем в диахронии, о чем писал Соссюр и что позднее обосновал Прието. Даже семиологические системы естественных индексов изменяются во времени. Так, меняются следы транспортных средств ввиду технического прогресса. Имеет место эволюция интерпретации индексов. Например, отличие классификации дождевых облаков донаучной и научной метеорологией, что связано с развитием научного знания [Gambarara 1991].

§ 2. Ноология – функциональная теория означаемого

Лингвисты Женевской школы, на которых Соссюр оказал непосредственное влияние, мало занимались семантикой, возможно потому, что синтаксис и семантика, которые с позиций соссюровской теории не различаются, рассматривались под этикеткой синтаксиса. Заметным исключением является ноология Прието, которая ставит перед собой цель разработать функциональную теорию означаемого и осуществить проект Л. Ельмслева компонентного анализа плана содержания в терминах абстрактных фигур (или семантических черт), аналогичных в этом отношении единицам плана выражения. Свою теорию Прието назвал «ноологией» (от греч. «смысл слова, речи»), сходный термин использовал в 1926 г. Л. Блумфилд. Термин «ноология» встречается также в философии.

Следует отметить, что попытка разработать соссюровскую версию компонентного анализа была предпринята представителем Женевской школы старшего поколения А. Фреем еще в 1941 г. [Frei 1941] и особенно в 1952 г. [Frei 1952]. Он предложил семантический анализ означаемого в признаках, которые он назвал «компоненты означаемого» аналогично единицам фонологического уровня. На двух уровнях – фонологическом и семантическом – эти признаки не являются ни универсальными, ни субстанциональными, но только оппозициональными в том смысле, что они вытекают из оппозиции между знаками одного языка в качестве составляющих его систему, а не из рассмотрения звуковой субстанции или экстралингвистической реальности.

Ж. Кантино, С. Руиперос и другие лингвисты пытались применить методы анализа, разработанные фонологией (понятия оппозиции и коммутации), к анализу плана содержания. Прието подошел к этой проблеме иначе. Он поставил цель выделить, подобно релевантным признакам звуковой субстанции, релевантные признаки субстанции содержания, которые участвует в создании значимых единиц. В качестве методологической основы Прието берет понятие релевантности, восходящее к понятийному аппарату Пражской школы.

В отличие от Кантино и Руипероса, пытавшихся осуществить функционально-структурный анализ означаемого, Прието берет в качестве отправного пункта построения своей теории конкретный факт – смысл и изучает, каким образом фония участвует в его становлении. С помощью функционального метода устанавливаются классы смыслов и фоний, а их сопоставление позволяет анализировать на более мелкие единицы. Каждый из классов фоний может быть определен совокупностью признаков, которыми обладают все фонии, входящие в этот класс. Признаки фонии, определяющие ее принадлежность к определенному классу, Прието называет релевантными.

Понятие класса смыслов Прието восходит к определению А. Гардинера. Означаемое фонии – класс смыслов, к которому принадлежит смысл, который стремится сообщить отправитель. Таким образом, означаемое, ориентированная на содержание сторона абстрактного (виртуального) языкового знака (как элемента кода) противопоставляется сообщению, т. е. реальному, конкретному смыслу, передаваемому данным языковым выражением – актуальным знаком, который понимается Прието как высказывание. «Знак связывает совокупность релевантных признаков фонии с совокупностью лингвистически релевантных признаков смысла и соответствует тому, что называют высказыванием» [Prieto 1984: 69]. Высказывание как конкретная сущность плана выражения соотносится с абстрактным означающим. Таким образом, высказывание, по определению Прието, является знаком. Соответственно, означаемое можно определить как класс конкретных высказываний. Означаемое тесно связано с означающим. Любое означаемое является таковым лишь по отношению к соответствующему означающему, тогда как одно и то же конкретное высказывание (сообщение) может быть передано разными фониями, и наоборот, одна и та же фония может передавать в разных условиях разные смыслы высказывания. Например, Je l’attends может означать «Я жду его или ее». А высказывание «Нравится ли он вам?» может быть вопросом по поводу фильма, напитка и др. Все конкретные значения этого высказывания образуют класс значений – означаемое, а все возможные способы произнесения высказывания составляют означающее. Означающее и его означаемое образуют сему.

Сема является собственно языковой структурой семического (речевого) акта. Семический акт всегда является единственным в своем роде, будучи связанным с конкретной, отдельной ситуацией, в то время как сема может реализовываться в различных ситуациях, например, вопрос Vous prenez quelque chose? имеет разный смысл при обращении к рыболову или к коллеге в кафе. Разный смысл имеют слова Jeux interdits на киноафише «Запрещенные игры» или в общественном сквере «Играть – запрещено». И наоборот, в одной и той же ситуации можно использовать разные семы, например, Comment ça va? вместо Comment vas-tu? или Comment allez-vous? Этот пример показывает, что различные семы могут выполнять одну и ту же функцию, но не иметь одну и ту же значимость: можно обратиться Comment ça va? к лицам, которых называют как на «вы», так и на «ты».

Семы принадлежат системе языка, коду, знание которого обусловливает языковую компетенцию говорящих. Грамматическое предложение Н. Хомского – сема, а реализованное предложение – высказывание (utterance) – семический акт. «Материал лингвистики, – писал Соссюр, – образуют прежде всего все проявления человеческой речи» [Соссюр 1998: 12]. Эти проявления в устной и письменной форме являются отдельными актами речи, семическими актами, и для лингвиста не существует других непосредственных данных. И он должен относиться к речи, по выражению Соссюра, «как к документу языка» [Соссюр 1998: 102]. Однако семический акт, сам по себе, еще не является «документом языка». Нужно, и этого у Соссюра нет, перейти от семического акта к семе (уровень, который Бюиссенс называл «дискурсом») [Buyssens 1943].

В концепции Прието означающее, определяемое как класс звуков, и означаемое – класс смыслов соотносятся с конкретными реализациями в семическом акте на основе соссюровской дихотомии языка и речи. В то же время Прието понимал речь шире, чем Соссюр, включая в нее такие характеристики, как ситуация, знания о денотате (референте). Прието критиковал треугольник Огдена-Ричардса, в котором фония и концепт, концепт и референт соединены сплошной чертой, указывающей на прямую связь между ними, в то время как пунктирная линия, соединяющая фонию и референт, указывает на косвенный характер их связи. По мнению Прието, фония отсылает к чему-либо через посредство ассоциированной с ней «ментальной сущности», а то, к чему она отсылает, является другой «ментальной сущностью». Через посредство связанного с ней означаемого фония соотносится со смыслом. Таким образом, в акте речи фония соотнесена не с референтом, а со смыслом.

Прието трансформирует языковой треугольник Огдена-Ричардса в речевой коммуникативный. Закономерен его вывод, что звучание соотносится в акте речи именно со смыслом, т. е. ситуативным, контекстуа льным значением денотата знака. Что касается референта, с ним соотносится смысл, причем в коммуникативном акте смысл может быть полиреферентным. Поскольку в отличие от Огдена и Ричардса, у которых в качестве основной знаковой единицы фигурирует слово, для Прието таковой является высказывание, закономерно его предложение иного представления знакового треугольника

Прието развивал концепцию, в соответствии с которой в высказывании выделяются два вида смысла – лингвистического характера, формируемый значениями слов и их функций, и экстралингвистического плана, связанный с разного рода знаниями участников речевого акта, которые актуализируются в коммуникации. Эти знания являются результатом культурной практики языкового коллектива, другими словами, семиотическая структура языка соотносится с другими семиотическими структурами. По мнению Прието, предмет лингвистики должен включать изучение области контакта между кодом и культурой. Под последней он понимал всю совокупность знаний о мире, которыми располагает языковой коллектив. В высказывании Apporter-nous le vin «Принесите нам вино» le vin может иметь различную референтную соотнесенность культурного характера, которые Прието представляет двумя параметрами: «контрастивная схема» и «оппозиционные элементы».

Прието предлагает называть контрастивной схемой совокупность характеристик предмета, служащих основой для его конкретизации в высказывании. Такую схему он сравнивает с формуляром, содержащим рубрики для заполнения. В целом любая идентификация признаков предмета основана на контрастивной схеме. В то время как контрастивная схема является общей для актуализируемого предмета, оппозиционные элементы представляют собой, так сказать, второй уровень конкретизации референциальной соотнесенности смысла высказывания. Нетрудно заметить, что контрастивная схема и оппозиционные элементы соотносятся как род и вид.

Наряду с экстралингвистическими знаниями важную роль в актуализации означаемого играет ситуация. Прието определял ситуацию как возможность для адресата восполнить характеристики смысла, опущенные отправителем при продуцировании высказывания [Prieto 1982: 134]. В соответствии с ситуацией акта речи отправитель в целях экономии может счесть возможным не указывать часть характеристик, определяющих смысл, которые, тем не менее, остаются релевантными в плане понимания смысла высказывания. Так, вместо Je préfère le vin rouge «Я предпочитаю красное вино», отправитель может сказать Je préfère le rouge «Я предпочитаю красное».

Прието вскрывает тонкий механизм экономии, обусловленный ситуацией общения. Так, фония Il arrive , «Он прибывает», сообщающая в определенной ситуации о прибытии ректора, предполагает, что его ждали для открытия заседания. Эта фония достаточна для передачи смысла, имеющего лингвистические характеристики:

Этот смысл не содержит никакой характеристики, кроме тех, которые обусловлены во французском спрягаемом глаголе: лицо, род и число субъекта. А в итальянском и испанском синтаксический механизм требует только характеристики «лицо» и «число» (arriva, llega).

Если ситуация позволяет сказать il , а не recteur , то это не только потому, что ситуация достаточно эксплицитна, чтобы получатель знал о референтном отнесении к recteur , но и прежде всего потому, что в данной ситуации цель коммуникации, основной смысл сосредоточены на прибытии (ожидаемого с нетерпением) ректора. Именно знак arrive позволяет идентифицировать смысл по отношению к другим оппозиционным элементам, которые могли бы присутствовать в данной ситуации, такие как n’est pas encore là , ne viendra pas , prie qu’on l’attende и др. Другими словами, в фонии il arrive характеристика субъекта il редуцируется до контрастивного элемента.

Можно представить ситуацию, когда определяющим для идентификации смысла являлся бы субъект recteur , например, в ситуации ожидания двух лиц – ректора и декана. Ситуация делает возможным выделение смысла, наиболее релевантного в данном случае. Фония le recteur arrive предполагает идентификацию смысла оппозиционным элементом recteur , который может противопоставляться другим референтам, могущим фигурировать в той же позиции ( le doyen , l’administrateur и др.). Таким образом, Прието рассматривал акт речи в тесной связи с ситуацией.

Из концепции Прието следует, что любой акт речи может быть описан посредством локутивной схемы. Эта схема должна включать, по крайней мере, следующие составляющие (измерения, по терминологии Прието): отправитель, получатель, цель операции, сема, ситуация, канал, тип текста. Сходные идеи мы находим в знаменитой статье Р. Якобсона «Лингвистика и поэтика», в которой инвентарий характеристик любого акта речи он называет «составляющими этого процесса». Согласно Прието любой акт речи будет различаться оппозиционными элементами, которые могут соотноситься с перечисленными выше измерениями. Совокупность измерений, служащих для идентификации акта речи, является собственно его локутивной схемой, которую можно проиллюстрировать на простом примере:

Все три акта речи являются реализацией одной и той же семы, в то же время их смыслы отличаются. Первый можно перефразировать: «с этим блюдом мне хочется красного вина больше, чем другого», второй, «попробовав разные вина, красное мне показалось самым лучшим», и третье, «в целом красное вино мне нравится больше, чем другое». Таким образом, смысл высказывания формируется всеми составляющими локутивной схемы – модели речевого акта.

Таким образом, под высказыванием Прието понимал простой акт речи, который не может быть сведен к актам меньшей протяженности. Слово не является единицей коммуникации. В примере J’ai acheté un livre. Vous voulez le voir? «Я купил книгу. Вы хотите ее видеть?» имеются две простые единицы коммуникации, которые могут выступать отдельно, но не могут быть разделены на сообщения, имеющие более краткий смысл. Как уже отмечалось выше, одно и то же высказывание будет иметь в разных ситуациях и разных контекстах разные смыслы. Подобно тому, как разные звуки, играющие смыслоразличительную роль, являются одной фонемой, предметом изучения для Прието является не смысл, а означаемое, которое он определяет как класс смыслов.

Важная и оригинальная сторона концепции Прието в том, что он рассматривает не двусторонние единства, представленные означающим и означаемым, а одну сторону по отношению к другой. Можно взять означаемое и соотнести с означающим для того, чтобы установить, образуют или нет два означающих одинаковым образом означаемое. Либо наоборот, можно изучать означаемое по отношению к означающему. В таком случае можно установить полный список отношений, которые могут существовать между означаемыми двух фоний.

Прието разработал следующую классификацию: 1) две фонии имеют одинаковые означаемые, если любой смысл, которым обладает одна, может быть принят другой. Например, фонии [done mwa ləpti] и [done mwa lpti]; 2) наоборот, означаемые взаимно исключают друг друга, если смысл, принимаемый одной фонией, никогда не принимается другой. Например, Donnez-moi le crayon и Donnez-moi le cahier «Дайте мне карандаш» и «Дайте мне тетрадь»; 3) фонии находятся в отношении ограничения, если первая фония допускает все смыслы, принимаемые второй, но не наоборот. Например, Donnezmoi le crayon и Donnez-moi le noir «Дайте мне карандаш» и «Дайте мне черный»; 4) фонии будут находиться в отношении наложения, если они допускают некоторые общие смыслы, но если другие принимаются одной, а не другой, и наоборот: Donnez-moi le crayon и Donnez-moi le noir «Дайте мне карандаш» и «Дайте мне черный».

Прието разработал анализ на основе релевантных черт, лежащих в основе противопоставления означаемых. Помимо рассмотренных:

5) Импликаторные, если смысл может представлять признаки a и b , либо ни a , ни b или a без b , но не наоборот. Так, импликаторным является признак «мужской род» по отношению к предмету crayon .

6) Заменяющиеся, когда фония должна принимать один из нескольких смыслов: Il pleut а seaux «Льет как из ведра» и Il pleut а Sceaux «В Со идет дождь». 7) Признаки являются не исключающими, когда они могут относиться к одному смыслу, исключающему в противном случае. Исключающими являются признаки, составляющие противоположные означаемые: ordre «приказ» и information «информация».

Но все эти отношения не могут встречаться в признаках, составляющих один и тот же смысл. Эти признаки не могут быть, например, исключающими, тождественными, замещающими (за исключением случаев сознательной двусмысленности, когда присутствуют скорее два смысла), быть в отношениях ограничения или наложения (что предполагает всегда отношение двух фоний). В таком случае возможны три вида отношений в одной и той же фонии:

1) Признаки могут быть не исключающими, когда в означаемом, менее ограниченном (т. е. включающем меньше признаков, чем первый, но не признаков, ему не принадлежащих), может быть признак а без признака b , или наоборот. В означаемом Elle regarde mon cahier «Она просматривает мою тетрадь» может быть признак «предмет» cahier без признака «обладатель в 1-м л.», и наоборот.

2) Признаки в отношении предположения, когда один предполагает другой, но не наоборот. Прието не использует термин «импликация», который имел бы более узкий смысл, чем смысл, о котором шла речь выше, поскольку в данном случае речь идет только об означаемых в отношении ограничения.

3) Признаки могут находиться в отношении взаимной импликации, когда ни один из двух признаков не может существовать без другого. Так, в означаемом Elle regarde mon cahier признаки «обладатель 1-го л.» и «обладатель в ед. ч.» не могут быть разъединены.

Эти три отношения являются тремя единственно возможными.

Наиболее полную совокупность релевантных признаков, которые одновременно присутствуют в означаемом, Прието называет ноэмой (термин восходит к Блумфилду, который его употреблял в ином значении). Взаимосвязанными он называл признаки, изолированное употребление которых не может составить характеристику означаемого, так как употребление одного из них заставляет прибегнуть к употреблению другого. Например, во фразах Regarde son chat «Посмотри на его (ее) кошку», Regarde ton chat «Посмотри на твою кошку», Regarde leur chat «Посмотри на их кошку» наличие релевантного признака «обладатель 3-го л. ед. ч.» предполагает наличие в том же означаемом релевантного признака «обладатель в ед. или мн. ч.». Ноэма выполняет в означаемом высказывания роль, аналогичную фонеме в означающем.

Фонема и ноэма – одноплановые единицы (фонема относится к плану выражения, ноэма – к плану содержания), они противопоставляются слову и фразе, соотносящимися с обоими планами. Прието считал целесообразным дополнить схему А. Мартине [Martinet 1957] третьим элементом:

Подобно тому как фонемы являются минимальными единицами плана выражения, ноэмы являются в плане содержания минимальными единицами означаемого. Подобно фонеме, ноэма является отправным пунктом речевого акта. Говорящий строит высказывание в направлении от ноэмы к фонеме, слушающий расшифровывает сообщение в направлении от фонемы к ноэме. Ноэмы образуют синтагматические и парадигматические ряды. В случае синтагматических отношений присутствие одной ноэмы не исключает присутствия другой. Синтагматические отношения существуют между ноэмами, принадлежащими различным парадигмам.

Изучение парадигм, образующих ноэмы, позволяет различать два основных типа. Один состоит из определенного числа ноэм, часто образующих корреляцию. Другой тип, напротив, состоит из бесконечного числа ноэм, главным образом изолированных, не образующих корреляцию. Примером парадигмы первого типа может служить наличие в означаемом высказывания Regarde son chat ноэмы «Посмотри на его (ее) кошку» «обладатель 3-го л. ед. ч.». Парадигма состоит из 6 ноэм, образующих корреляцию:

обладатель ед. ч. 3-го л.

обладатель ед. ч. 2-го л.

обладатель ед. ч. 1-го л.

обладатель мн. ч. 3-го л.

обладатель мн. ч. 2-го л.

обладатель мн. ч. 1-го л. Нетрудно заметить, что парадигматические отношения ноэм напоминают категориальные грамматические значения. Пример парадигмы второго типа – ноэма «прямое дополнение» в означаемом того же высказывания. В функции этой ноэмы может выступать практически бесконечное количество слов. Ноэмы первого и второго типа могут служить, по мнению Прието, основой различия между грамматикой и лексикой.

Говорящий субъект, который намеревается сообщить смысл получателю, должен выбрать из всех признаков, характеризующих смысл, определенную совокупность релевантных признаков, соответствующих данному означаемому. Поскольку часть характеристик смысла может быть ясна из ситуации, выбор релевантных признаков является результатом оценки и лингвистических и экстралингвистических характеристик смысла. Если эта оценка ошибочна, то коммуникация может быть неудачной. В акте коммуникации имеет место «гармонизация» индивидуальных кодов. Этот процесс Прието называет «автокоррекцией кодов». «Каждый носитель языка имеет возможность посредством удач и неудач семических актов сравнивать код, которым он пользуется, с кодом, который используют другие, и в случае необходимости делать самому или требовать от других нужные исправления с целью достижения взаимодействия» [Prieto 1966: 58]. В результате достигается релевантность знаков в их соотнесенности с вещами. Если дополнить этот подход, мы придем к процессу семиозиса, сходного с цепочкой мыслей у Ч. Пирса и с присутствием интерпретанта, который играет активную роль в семиозисе.

Учение Прието об означаемом находится в оппозиции к изоморфизму плана выражения и содержания Ельмслева. Прието показал, что единицы двух планов не всегда соотносительны. Например, если в высказывании Regarde le chien «Посмотри на собаку» звук [ʃ] заменить звуком [m], то в полученном высказывании Regarde le mien «Посмотри на мою» произойдет замена означаемого «собака» на означаемое «моя». Между этими означаемыми отсутствует отношение взаимоисключаемости, поскольку оба они совместимы с одним и тем же денотатом (предмет, обозначаемый словом le mien , может быть и собакой). Следовательно, коммутация в фонии не обязательно приводит к изменению смысла.

Прието пришел к заключению, что в коммутации устанавливается определенное соотношение между фонической реальностью и означаемым знака, т. е. его инвариантным содержанием, а не его семантической субстанцией. Точно так же и при инверсии коммутативного теста смысл соотносится с означающим знака, т. е. его фонологическим содержанием, а не с конкретной звуковой данностью. Если изменения означаемого еще сами по себе не являются свидетельством изменений в смысле высказывания, то изменения в означающем могут считаться следствием изменений в фонии. Одна и та же фония не может быть реализацией разных означающих. Следовательно, если в процессе коммутации фония остается неизменной, то можно быть уверенным, что и означающее, реализованное в данном звучании, также не претерпело изменений. Тем самым релевантные признаки смысла могут быть установлены путем непосредственного обращения к фонии, а не к означающему.

Прието предостерегает против опасности «крайнего изоморфизма» и подчеркивает, что центральное место принадлежит плану содержания: лингвистическому анализу фонии должен предшествовать анализ смысла. Необходимость обращения к семантической субстанции побудила Прието начать изучение плана содержания с высказывания (а не слов), поскольку она соотносится с семантической данностью. Прието справедливо подчеркнул различие в соотношении субстанции и формы выражения (фонии и означающего), с одной стороны, и субстанции и формы содержания (смысла и означаемого) – с другой. Второе соотношение гораздо более свободно, поскольку говорящий, преследуя определенные коммуникативные цели, может придавать релевантность то одним, то другим свойствам одной семантической реальности, соотнося ее с разными означаемыми. В силу этого, как было показано выше, означаемые оказываются часто связанными отношениями включения и пересечения, в то время как обозначающие находятся между собой в отношении взаимоисключения.

Глава IV Язык – человек – общество

«Характерной чертой Женевской лингвистической школы, – подчеркивал А. Сеше, – является внутренняя связь между двумя внешне противоречивыми тенденциями. Согласно первой тенденции лингвистика является наукой, основанной на абстрактных принципах, понимание которых требует значительных усилий и специальных знаний, для второй – характерно стремление поставить науку о языке на службу практическим целям, внедрить ее в школьное преподавание языка и в повседневную жизнь, словом, сделать из нее подлинное орудие культуры» [Sechehaye 1927: 239 – 240].

Постановка и развитие данной темы в Женевской школе обусловлены такими отчетливыми и глубокими традициями французского языкознания, как интерес к истинно человеческому аспекту языка, к его социальной и психологической сущности, а также культурно-языковому строительству, начало которому было положено еще в 30 – 80-х гг. XVI в. известными деятелями Плеяды – Ж. Дюбелле, П. Ронсаром, Р. Этьеном и др.

Подход, который женевские лингвисты развивали к этой теме, воплощает социологическую концепцию языка и вытекает из их пристального внимания к функционированию языка в обществе и стремления поставить достижения лингвистической науки на службу практики. Представители Женевской школы успешно сочетали теоретические исследования с преподавательской практикой. Уместно напомнить, что сам Ф. де Соссюр был замечательным педагогом ([Gauthiot 1966: 87 – 91]).

А. Сеше проявлял живой интерес к деятельности швейцарского педагога А. Ферьера – одного из лидеров так называемого нового воспитания [112] , выступавшего за подготовку в общеобразовательной школе всестороннее развитых людей.

Подчеркивая, что язык, являясь материальной формой выражения сознания, в равной мере необходим для духовной и практической деятельности людей, лингвисты Женевской школы считали умственное развитие и поднятие общей культуры учащихся одной из основных задач преподавания родного и иностранного языков.

§ 1. Движущие факторы языкового развития

В своих работах представители Женевской школы Ш. Балли, A. Сеше и С. Карцевский развивали мысль, что причины и общие закономерности языкового развития тесно связаны с процессом всей жизни того или иного человеческого коллектива.

Одной из движущих сил языкового развития Сеше считал противоречие между формой и содержанием. «Будучи не в состоянии окончательно приспособиться к требованиям жизни, которая непрерывно развивается и обновляется, он (язык. – В. К. ) все время находится в конфликте со спонтанной психологией речи и все время преобразует и перестраивает какую-либо из своих частей» [Sechehaye 1926: 216]. Это высказывание содержит правильную мысль, что «само развитие и совершенствование языка в значительной степени определяется развитием и совершенствованием нашей мысли» [Будагов 1954: 9]. Еще в своей первой работе Сеше связывал прогресс языка с закреплением в нем результатов познавательной деятельности человека: «...прогресс языка становится необходимым условием дальнейшего интеллектуального прогресса. Без прогресса языка все приходилось бы постоянно начинать сначала, и эта эволюция была бы напрочь лишена преемственности» [Сеше 2003а: 207].

Среди причин языковых изменений Сеше выделял антиномию говорящего и слушающего: «...всякий раз, когда человек говорит, чтобы сообщить нечто, или пытается понять сказанное, всегда есть возможность хотя бы для минимальных инноваций. Говорящий может больше или меньше отступать от принятых норм, а слушающий может интуитивно воспринять обновленное средство выражения» [Сеше 1965: 62].

Еще В. Гумбольдт писал, что мысль в уме говорящего и слушающего не может быть вполне тождественной. Отечественный лингвист B. А. Богородицкий придавал этой антиномии столь важное значение, что видел в ней «едва ли не основной фактор прогресса языка». «... главный фактор этого мощного развития языка заключается в стремлении говорящего к тому, чтобы в уме слушающего как можно полнее отразилась та же мысль» [Богородицкий 1964: 297].

С. Карцевский вслед за Ф. де Соссюром [113] трактовал проблему изменяемости языка как сдвиг между означаемым и означающим: «Именно благодаря этому асимметричному дуализму структуры знаков лингвистическая система может эволюционировать: “адекватная” позиция знака постоянно перемещается вследствие приспособления к требованиям конкретной ситуации» [Карцевский 1965: 90]. Карцевский обратил особое внимание на то, что в период таких сдвигов необходимо наличие тождественных моментов либо в семантической, либо в формальной стороне знака (соответственно): «...призванный приспособиться к конкретной ситуации, знак может измениться только частично, и нужно, чтобы благодаря неподвижности другой своей части знак оставался тождественным самому себе» [Там же: 85]. Смещения в структуре языковых планов возникают как неизбежное следствие того, что языковые знаки лишены возможности самостоятельного развития, а эволюционируют только в речи, в рамках высказывания как актуализованной (соотнесенной с ситуацией) единицы языка, в которой синтагматические отношения между означающими и означаемыми автономны и независимы друг от друга.

Внимание С. Карцевского привлекала и роль внешних факторов в развитии языка. В работе «Язык, война и революция» [Карцевский 1923а] он прослеживает влияние социально-политических событий на процессы, происходившие в лексике русского языка в первой четверти ХХ в. Он приходит к выводу, что влияние этих событий следует рассматривать не как революцию в языке, а как значительное ускорение обычных языковых процессов. В статье «Халтура» [Карцевский 1922] он пишет о том, как язык реагирует на изменения в мировоззрении людей. Так, язык отреагировал словом «халтура» на «переосмысление», «шельмование» по всей России высокого понятия «труд». Это слово получило широкое распространение еще и потому, что оно привлекало русского обывателя не только своим значением, но и своей экспрессивностью, которую он связывал со звучанием слова.

Важным фактором языковых изменений женевские лингвисты считали конфликт между социальным и индивидуальным. «...в процессе говорения индивидуум неизбежно отклоняется от языковой “нормы”, так как язык есть создание всех и признан служить для всех ... Поскольку эти отклонения совпадают у разных индивидуумов, постольку накапливаясь во времени, они смещают и “норму”. Язык эволюционирует» [ Карцевский С. [Рец. на:] Charles Bally . Le langage et la vie // Карцевский 2000: 320].

Противопоставление аффективного интеллектуальному проявилось во взглядах Балли на роль этих двух факторов в развитии языка: он признавал, что под действием интеллектуального фактора язык упрощается, схематизируется и унифицируется [114] . В статье «Язык унаследованный и язык приобретенный» (1921) Балли под влиянием идей А. Мейе о развитии всех языков в направлении все большей унификации высказывает мысль, что «языки широкого общения развиваются в направлении общего и абстрактного выражения и происходит это в ущерб экспрессивности». «...мы являемся свидетелями большого количества конвергентных фактов, под влиянием которых структура языка упрощается, приобретает все более регулярный и линейный характер...» [Bally 1935: 172, 173].

«Первое условие, которое логика ставит перед языком, – писал Балли, – это быть ясным и избегать двусмысленности; для этого необходимо, чтобы каждый знак, насколько это возможно, имел только одно значение, и каждое значение было представлено одним знаком; слово, например, имело бы один смысл, и каждое понятие выражалось бы отдельным словом; префиксы и суффиксы каждый имели единственную и живую функцию; то же самое относится к грамматическим знакам, окончаниям, местоимениям, частицам и т. д. В этом заключается принцип моносемии . Кроме того, лексические знаки, выражающие понятия, должны быть отличны от грамматических знаков, которые их связывают между собой» [Bally 1935: 63].