Помоги проекту - поделись книгой:
После нечестных парламентских выборов в начале декабря 2011 (я считаю, последние свободные парламентские выборы в России прошли в 1999 году) несогласные с их результатами вышли на улицы многих российских городов. В Москве на стотысячном митинге некоторые из представителей оппозиции стали оскорблять путинский электорат, состоящий, по большей части, из рабочих, пенсионеров и военных, людей бедных и необразованных, склонных верить в навязываемые им мифы и темных. Называя их термином “быдло”, они тем самым подчеркивали, что это люди несамостоятельные, глупые, безынициативные и безнравственные, которых интересуют только деньги и которые жаждут подачек с барского стола. Затем один из пропутински настроенных представителей рабочих с одного из уральских оборонных предприятий, предложил в телеэфире Путину приехать с парнями и разогнать всех оппозиционеров; точно так же как поздней осенью 2004 года российский ставленник на выборах президента Украины, имеющий несколько судимостей, Янукович, угрожал привести в Киев шахтеров и насильственно разогнать протестующих против сфальсифицированных выборов людей. После этого Путин активно начал разжигать классовую вражду и оскорблять интеллигенцию: практически запахло очередным “философским теплоходом”.
Вскоре, перед самыми президентскими выборами, в Екатеринбурге прошел митинг в поддержку Путина. Открывала митинг любимая музыкальная группа Путина, исполнившая под фонограмму свои военно-патриотические песни. Затем на сцене появился представитель рабочего коллектива и пропутинский активист некто Игорь Холманских, он заявил: "Мы хотели приехать сюда на танке, но потом решили прийти с добром". В этих словах, помимо явной угрозы, было традиционное русское лукавство: митингующим попросту не разрешили приехать на танке. Дальше он стал говорить о том, как важен голос трудового народа. За выступлением Холманских последовали речи других, в том числе, металлурга Якушева и токаря Трапезникова. Выступление Трапезникова в итоге стало самым прямым, злобным и эмоциональным на митинге: "этих козлов с Болотной площади (имеется в виду оппозиция) сюда, на Урал, в рабочие коллективы, мы сделаем их!". Здесь стоит упомянуть, что Трапезников – член властной партии “Единая Россия” (хорошее название для подобного выступления) и член предвыборного штаба кандидата Путина.
Как справедливо заметило одно российское издание: “Это может показаться диковатым: в России начала второго десятилетия XXI века центральной темой президентской кампании стала классовая борьба. Она началась с декабрьских митингов протеста, на которые вышел пресловутый «рассерженный городской средний класс» - демократически настроенные, материально не бедствующие интернетизированные интеллигенты, жители больших, социально и культурно неоднородных городов. Премьер-министр и главный кандидат в президенты Владимир Путин одно за другим бросает этим людям плохо замаскированные оскорбления и при этом подчеркнуто идентифицирует себя с уральскими рабочими, футбольными фанатами и прочими реальными и виртуальными социальными группами, которые принято объединять штампом «простой народ»”.
Интересно, что этот Трапезников сидит ныне в российском парламенте и, вероятно, “пишет законы”. Тут уместно вспомнить, что в ходе американской президентской компании 2008 года, оба кандидата, Маккейн и Обама, пытались использовать в ходе компании некого водопроводчика Джо, который стоя перед камерами с глупым видом никак не мог взять в толк, чего он него хотят. Однако им все же как-то не пришло в голову сделать из него конгрессмена. Вообще, в Америке к человеческому интеллекту, очевидно, относятся с большим уважением: однажды чета Бушей старших порекомендовала губернатору Аляски от республиканской партии, Саре Пейлин, за недостаточностью интеллекта забросить мысль о выдвижении кандидатом в президенты США и та согласилась с ними.
Что же оппозиция? Некто Божена Рынска – кто-то из протестующих, после того как на митинге 6 декабря 2012 года ее задержала полиция, вывесила в Интернете фото задержавших ее полицейских. Там же она оскорбляла их и призывала всех узнавших стражей порядка мстить им.
А вот еще одно свидетельство политической культуры сегодняшней власти и оппозиции. Утром 20 февраля 2012 года у входа в здание мэрии Москвы столпились поборники Путина и сторонники оппозиции – с 8 часов утра в мэрии открывалось окно для подачи документов на проведение митингов в центре Москвы на следующий за президентскими выборами день. Причем обе стороны хотели подать сразу несколько заявок от ряда организаций, тем самым захватить все лучшие места и ничего не оставить своим оппонентам. Все дело сводилось к тому, кто первым успеет к заветному окну. За двадцать минут до условного срока некто Мищенко, из поклонников Путина, проник через черный вход в здание, при помощи какого-го там удостоверения. Вообще, для русских удостоверение – это основной документ, который, пусть даже и поддельный, имеет каждый уважающий себя человек. Там его встретил г-н Пономарев, старый приятель посла Макфола и оппозиционный депутат. Затем они, естественно, немного подрались, как и их друзья у входа. У Пономарева оторвали каблук у ботинка, и потом он его всем показывал. Во время драки они спорили о том у кого из них более важное удостоверение. В итоге, конечно же, политические сторонники Путина получили наиболее привлекательные и близкие к Кремлю места, в чем мало кто сомневался, ведь мэр Москвы Собянин давний друг, соратник и ставленник нынешнего президента.
Еще один случай. Депутата государственной думы от партии “Справедливая Россия” Геннадия Гудкова совершенно незаконно не пускали на избирательный участок в Астрахани, где избирали мэра, и где одним из кандидатов был членом его партии. И что вы думаете, он сделал, чтобы проконтролировать процесс подсчета голосов? Не догадаетесь: он совершенно спокойно в дорогом костюме перелез через высокий забор и как ни в чем небывало приступил к работе.
Возвращаясь к пропутинским митингам, необходимо еще раз отметить их агрессивный тон и оскорбительные речи, прозвучавшие на них. Они ясно продемонстрировали, что Путин никуда не уйдет, и он готов держаться за власть любыми средствами. Основной мыслью этих митингов был лозунг: “нам есть что терять”. Таким образом, главным аргументом для людей, собиравшихся там, были деньги и материальное благополучие, ради которого они готовы были отдать политические права, честь и совесть. Это очень сильно контрастировало с оппозиционными митингами, где провозглашались идеи справедливости и равноправия. А еще на митингах организованных в поддержку Путина принимали активное участие такие политические фигуры, как Дугин и Проханов, кричавшие в микрофон: “Россия будет или великой или ее вообще не станет и наступит мировое господство Америки”.
Кульминацией всей предвыборной компании стал огромный митинг, устроенный властью на стадионе “Лужники” 23 февраля. Речь Путина была похожа на вопль (он чуть не расплакался). Говорил, что призывает тех, кто любит Россию и желает ей добра объединиться вместе с ним. Говорил, не надо смотреть за бугор, а надо улучшать жизнь в стране. Вспомнил прошлые войны, говорил о духе победителей, о Бородинской битве. В него вселился страх, а сам он поддался панике. Путин, без всяких на то оснований, объявил: США готовят революцию в России, а оппозиционеры уже заготовили сакральную жертву, то есть сами убьют кого-то из своего круга и обвинят его в этом злодеянии.
В этот момент он был жалок; по-видимому, в этот час он почувствовал ущербность своих ценностей, что никто в мире его не поддерживает и не любит. А еще, вероятно, он вспомнил про Столыпина, российского премьер-министра начала двадцатого столетия, которым он всегда так восхищался, на которого стремился походить, и которого застрелил революционер. Путин испугался своего народа, его буйности и продажности, готовности следовать за пустой идеологией и демагогами и его склонности к разрушению. Он почувствовал себя беззащитным и одиноким.
Кроме этого, перед президентскими выборами Путин обвинил оппозицию в досрочном непризнании результатов выборов; лицемерно умолчав о том, что он долгие годы угнетал прессу и преследовал несистемную оппозицию. Чтобы ни у кого не вызывал сомнений итог президентских выборов он выделил огромные деньги, около полумиллиарда долл., и распорядился установить на предвыборных участках камеры. А сразу после выборов председатель центральной избирательной комиссии г-н Чуров нагло заявил: русские не жадные и готовы поделиться подобными технологиями и опытом с Францией и Америкой, где вскоре пройдут выборы президента. Но зачем? Во Франции или Америке люди придут и выберут президента; им нет никакой нужды за общественный счет оплачивать занавес, за которым можно было бы утаить коррумпированность политической системы и нравственную неполноценность президента и нации.
“Русские люди полнотелы, большинство имеет животы, скрывающие талии, с плоскими головами и лицами, ничего не выражающими” (Турбервилль; 1589). “Касательно самих московитов: по своей фигуре это большей частью крупные, полные люди, с рослым телом, сильными и широкими плечами: притом, однако, очень неуклюжи и не так ловки и проворны, как поляки, которые также редко малорослы; это видно по их движениям и по походке, так как они выступают словно быки. Лица у них также крупные, сверху и снизу имеют сильную растительность, которую отпускают с юности и видят в этом особую авторитетность”. (Айрман; 1670). “Волоса у них, по большей части, русые или рыжие, и они чаще стригут их, нежели расчесывают. Глаза у них, большею частью, голубые, но особенно ценят они серые с неким огненно-красноватым блеском; большая часть их смотрит исподлобья и дико. Голова у них большая, грудь широкая, руки весьма длинны, живот, благодаря стягивающему его внизу поясу, выдается сильно вперед, бедра же и голени очень малы; вообще же все тело у них весьма полно, так как, действительно, и одежда их не стесняет, и едят они просто, но обильно, а также и много спят” (Рейтенфельдс; 1680).
“Они очень почитают длинные бороды и толстые животы, и те, у кого эти качества имеются, пользуются у них большим почетом. Его царское величество таких людей из числа купцов назначает обыкновенно для присутствия при публичных аудиенциях послов, полагая, что этим усилено будет торжественное величие приема” (Олеарий; 1647).
Сегодняшняя внешность русских во многом имеет те же знаковые черты: они крупные, плотные, а животы у мужчин считаются признаком богатства и здоровья. Как я уже замечал, если человек высокий и худой, русские начинают расспрашивать его: все ли у него в порядке и хорошо в жизни. Бороды ныне, конечно, уже носят редко, а вот волосы расчесывают действительно редко. Вообще, массивная фигура, плохо причесанные волосы, искусственная неповоротливость и дикий взгляд исподлобья, а так же стремление быть похожим на быка (русские употребляют термин “быковать”) в наше время столь же широко распространены. Это обусловлено желанием запугать и оказать некое психологическое воздействие на окружающих демонстрацией богатства, наличия физической силы, так как им хорошо известно, что почувствовав слабого человека окружающие попытаются напасть на него: что-то отнять, не заплатить за работу и т.д. Этим же объясняется и то, что русские мало улыбаются и, как правило, угрюмы и серьезны или же их лица ничего не выражают.
“Женщины среднего роста, в общем, красиво сложены, нежны лицом и телом, но в городах они все румянятся и белятся, притом так грубо и заметно, что кажется, будто кто-нибудь пригоршнею муки провел по лицу их и кистью выкрасил щеки в красную краску” (Олеарий; 1647). “Муж обязан давать жене краски, так как у русских существует обыкновение краситься; это так обычно между ними, что ни сколько не считается позорным. Они так намазывают свои лица, что почти на расстоянии выстрела можно видеть налепленные на лицах краски; всего лучше сравнить их с женами мельников, потому что они выглядят, как будто около их лиц выколачивали мешки муки; брови они раскрашивают в черную краску, под цвет гагата” (Описание России неизвестного англичанина служившего зиму 1557— 1558 годов при Царском дворе).
“Женщины, стараясь скрыть дурной цвет лица, белятся и румянятся так много, что каждый может заметить. Однако там никто не обращает на это внимания, потому что таков у них обычай, который не только вполне нравится мужьям, но даже сами они позволяют своим женам и дочерям покупать белила и румяна для крашения лица и радуются, что из страшных женщин они превращаются в красивые куклы” (Флетчер; 1591). “Некоторых женщин соседки их или гостьи их бесед принуждают так накрашиваться (даже, несмотря на то, что они от природы красивее, чем их делают румяна) — чтобы вид естественной красоты не затмевал искусственной. Нечто подобное произошло в наше время. Знатнейшего вельможи и боярина князя Ивана Борисовича Черкасского супруга, очень красивая лицом, сначала не хотела румяниться. Однако ее стали донимать жены других бояр, зачем она желает относиться с презрением к обычаям и привычкам их страны и позорить других женщин своим образом действий. При помощи мужей своих они добились того, что и этой от природы прекрасной женщине пришлось белиться и румяниться и, так сказать, при ясном солнечном дне зажигать свечу” (Олеарий; 1647).
“Внешний вид женщин несколько более изящен, но лицо у них круглое, губы выдаются вперед и брови всегда подкрашены, да и все лицо разрисовано, ибо они все употребляют притирания. Обыкновение румяниться считается, в силу привычки, столь необходимым, что женщину, не пожелавшую покрасить свое лицо, сочли бы за надменную и стремящуюся отличиться пред другими, ибо она-де дерзко считает себя достаточно красивою и нарядною и без краски и искусственных прикрас. Впрочем, они прикидываются скромными, выступают прямо и очень медленно по причине высоких каблуков” (Рейтенфельтс;1680). “Походка их степенна, а выраженье лиц мудро и печально. Но все же они следуют плотским грехам, привычке к недостойной жизни. Да и те, кто честны, если они здесь есть, делают то же: мужчина может открыто видеть на щеках у женщин краску, как пластырь, настолько толст их слой, что лица их похожи на лица шлюх”. “Но поскольку такова их привычка, а коварство дам известно. То, ежедневно красясь, они достигают успеха. Наложат краски так, что и самого благоразумного введут легко в заблуждение, если он доверится своим глазам. Я немало размышлял, что за безумие их заставляет краситься, сравнивая, как безучастно ведут они хозяйство с принужденьем”. (Турбервилль; 1589).
“О себе московиты имеют самое высокое мнение, остальные же народы, по их мнению, достойны презрения. Они считают, что их страна и образ жизни самые счастливые из всех. Эту свою спесь они выражают в том, что носят богатую одежду, сверкающую золотом и серебром, и меняют ее часто по нескольку раз в день, чтобы показать из тщеславия свое богатство” (Пассевино; 1586).
“Молодые люди и подростки иными днями сходятся, принимаются друг за друга и упражняются в битье, чтобы превратить его в привычку, являющуюся второй натурою, и потом легче переносить побои” (Олеарий; 1647). “Жестокость они почти не относят к числу пороков, но считают ее вполне дозволенною и необходимою, а также следуют все и иным, еще более необузданным страстям. Так же сильно подчиняются они и чувству страха, которое постоянно присуще им вследствие сурового закона о повиновении, хотя они наружно выказывают некоторую надменность, дабы скрыть внутренние душевные треволнения” (Рейтенфельдс; 1680).
“А между тем, они такие сластолюбцы, безбожники, обманщики и лжецы, что нельзя и описать, в чем мы достаточно убедились, прожив среди них полгода. На мой взгляд, едва ли найдется где, в свете, другая страна, где бы господствовал такой разврат и бесстыдство. Насколько я мог заметить, они ни во что не ставят десять заповедей и слегка наказывают нарушающих их. Убийца, или другой какой преступник, наказывается за свое злодеяние заключением в тюрьму на два, или на три года. Отбыв это наказание, он становится еще худшим, нежели был раньше” (Тектандер; 1678).
“С другой стороны бывает, что люди простого или иного какого звания, если они набожны, уходят в монастырь, когда им угрожает тюрьма за долги или они не захотят долее состоять в браке с женою, и освобождаются совершенно от всего. Мало того, подобный поступок еще восхваляется, как святое дело: он, де, все оставил ради Христа. Мы могли бы еще привести много подобных пустых отговорок по сему случаю. — И так, они освобождаются от всего и никто уже более не властен над ними. Они должны лишь оставаться на всю жизнь в этом звании и обязаны с той поры совершенно отказаться от употребления мяса, и жить согласно с прочими монастырскими правилами и обычаями. В этом заключается главным образом их святость; в прочем они живут, как им заблагорассудится” (Тектандер; 1678).
“Разговаривают они, в частной беседе, зачастую без всякого отвращения о наигнуснейших вещах, так как-либо не знают ничего лучшего, либо же не интересуются им” (Рейтенфельдс; 1680). “Беседа у них бывает не о состоянии народов, политике или ином еще благородном либо приятном предмете, потому что в достохвальных знаниях они круглые невежды; не зная истории и примечательных деяний предшественников, они говорят, что взбредет на ум, особенно же, что звучит неприличностью и бесстыдством. Пляска их состоит в бесстыдных жестикуляциях и движениях тела. Неудивительно, если это составляет источник разных непристойностей и преступлений” (Таннер; 1605).
“Большею частью их разговоры направлены в ту сторону, куда устремляют их природа и низменный образ жизни: говорят они о разврате, о гнусных пороках, о неприличностях и безнравственных поступках, частью ими самими, частью другими совершенных. Они рассказывают разные постыдные басни, и кто при этом в состоянии отмочить самые грубые похабности и неприличности, притом с самой легкомысленною мимикою, тот считается лучшим и приятнейшим собеседником” (Олеарий; 1647). “Скромность, украшение всех возрастов, до того мало свойственна русским, что они, вернее, ее совершенно не знают. Вежливого и изящного обращения у них нет совсем: они не считают даже неприличным говорить грубо, икать, рыгать и совершать еще кое-что иное, более гнусное, во время торжественных собраний. А если случайно иностранцы станут смеяться над ними за это, то стыд не вызывает у них никакой краски честной и строгой благопристойности” (Рейтенфельдс; 1680).
“Что касается ума, русские, правда, отличаются смышленостью и хитростью, но пользуются они умом своим не для того, чтобы стремиться к добродетели и похвальной жизни, но чтобы искать выгод и пользы и угождать страстям своим. ” (Олеарий; 1647). “Кроме того, они хитры и изворотливы, упрямы, своевольны, враждебны, недружелюбны, порочны, чтобы не сказать бесстыдны, склонны ко всяким мерзостям. Они предпочитают использовать насилие, а не разум. Поверь мне, они отказались ото всех добродетелей”. “Вот оно вероломство и коварство этих дерзких людей, то есть русских! Кто, говорю я, из всех смертных мог бы подумать, что они поступают подобным образом с друзьями и теми, с кем только что заключили союз? У кого, наконец, не возникнет чувства враждебности от их отношения и обхождения, так как никто не может избежать опасности, находясь среди них, и всякий меж ними живущий страдает от окружающей его злобы? Конечно, если только человек в здравом уме, он скорее будет переносить какие угодно трудности, чем подвергнет себя столь большой опасности” (Ульфельд; 1608).
“И поскольку я ознакомился с нравами и природой московитов, это нация коварная: они могут представиться столь покорными и почтительными, что можно полагать это идущим от чистого сердца, но когда они так поступают, то они несомненно замышляют обман” (Айрман; 1670).
“Что касается до верности слову, то русские большей частью считают его почти ни по чем, как скоро могут что-нибудь выиграть обманом и нарушить данное обещание. Поистине можно сказать (как вполне известно тем, которые имели с ними более дела по торговле), что от большого до малого (за исключением весьма немногих, которых очень трудно отыскать) всякий русский не верит ничему, что говорит другой, но зато и сам не скажет ничего такого, на что бы можно было положиться. Эти свойства делают их презренными в глазах всех их соседей, особенно татар, которые считают себя гораздо честнее и справедливее русских” (Флетчер; 1591).
“У них в большом ходу рабская уловка, и они умеют быстро, как никто другой, облекаться в лисью шкуру, когда львиная кожа оказывается не достигающей цели, придумывать обманы, обойти ласками, в торжественную присягу поместить нечто свое, лживое, и скрывать многое, то под личиною ненависти, то под личиною любви. Жители же города Москвы считаются еще более хитрыми, чем остальные. Засим они подозрительны, пропитаны, так сказать, подозрением, ибо, будучи вероломными по отношению к другим, и сами не могут верить кому бы то ни было. К лести они столь склонны, что у них вошло в постоянный обычай придавать лицу приятное выражение, простираться всем телом по земле, покрывать руку бесчисленными поцелуями и подкреплять льстивые ложные речи клятвою. Для друзей они делают многое даром, но всегда с каким-либо расчетом для себя” (Рейтенфельдс; 1680).
“Иван Васильевич, отец теперешнего царя, часто гордился, что предки его не русские, как бы гнушаясь своим происхождением от русской крови. Это видно из слов его, сказанных одному англичанину, именно, его золотых дел мастеру. Отдавая слитки, для приготовления посуды, царь велел ему хорошенько смотреть за весом. «Русские мои все воры», — сказал он” (Флетчер; 1591). “Они являются народом в высшей степени вероломным: не смотря на то, что не имеют недостатка в дарованиях, тем не менее, они не считают за бесчестье служить нечестно (Карлейль; 1665).
“Чтобы проявить свое лукавство, обманы и надругательство по отношению к ближним, на которых они злы или которых ненавидят, они, между прочим, поступают таким образом: так как кража у них считается пороком серьезно караемым, то они стараются того или иного обвинить в ней. Они идут и занимают деньги у своих знакомых, оставляя взамен одежду, утварь или другие предметы. При этом они иногда тайно подкидывают что-либо в дом или суют в сапоги, в которых они обыкновенно носят свои письма, ножи, деньги и другие мелкие вещи, — а затем обвиняют и доносят, будто эти вещи тайно украдены. Как только вещи найдены и узнаны, обвиняемый должен быть привлечен к ответственности. Вероломство и лживость у них столь велики, что опасность от этих свойств угрожает не только чужим людям и соседям, но и брату от брата или одному супругу от другого. Этому известны примеры” (Олеарий; 1647).
“Заботе о правильном воспитании детей, полезном в высшей степени, как для всего государства, так и для частных лиц, мосхи отводят последнее место, так что дети подрастают у них на полной свободе и распущенности. Обращаясь постоянно между пьяными, они становятся лентяями, неотесанными, приобретают чудовищные привычки, никогда почти ничего честного не делая и не помышляя даже о лучшем образе жизни” (Рейтенфельдс; 1680).
“Подобно тому, как русские по природе жестокосерды и как бы рождены для рабства, их и приходится держать постоянно под жестоким и суровым ярмом и принуждением и постоянно понуждать к работе, прибегая к побоям и бичам. Никакого недовольства они при этом не выказывают, так как положение их требует подобного с ними обхождения и они к нему привыкли” (Олеарий; 1647). “Видя грубые и жестокие поступки с ними всех главных должностных лиц и других начальников, они так же бесчеловечно поступают друг с другом, особенно со своими подчиненными и низшими, так что самый низкий и убогий крестьянин (как они называют простолюдина), унижающийся и ползающий перед дворянином, как собака, и облизывающий пыль у ног его, делается несносным тираном, как скоро получает над кем-нибудь верх. От этого бывает здесь множество грабежей и убийств"
“Богатые и знатные люди держат своих жен взаперти в особых комнатах, откуда им редко дозволяется выходить. Если кто придет к мужу, то жена не смеет показаться ему, хотя бы то был родной браг мужа; еще менее смеет она вступить в разговор с чужим человеком. Они содержатся в заключении, точно птицы в клетке” (Тектандер; 1678). “За женщинами у них самый строгий надзор. Знатным замужним женщинам очень редко, восемь или самое большее десять раз в году, в самые большие праздники разрешается ходить в церковь, в эти дни к ним присоединяются и девицы, а остальное время на народе они не показываются” (Пассевино; 1586). “В обращении со своими женами мужья обнаруживают варварские свойства, обходясь с ними скорее как со своими прислужницами, нежели равными. Исключением пользуются только жены дворян, которых, по крайней мере, по-видимому, мужья более уважают, чем в низшем классе людей” (Флетчер;1591).
“Весьма редко допускают женщин в храмы, еще реже — на беседы с друзьями, и только в том случае, если эти друзья — совершенные старики и свободны от всякого подозрения. Однако в определенные праздничные дни они разрешают женам и дочерям сходиться вместе для развлечения на широком лугу. Есть в Москве один немецкий кузнец, по имени Иордан, который женился на русской. Прожив некоторое время с мужем, она как-то раз ласково обратилась к нему со следующими словами: “Дражайший супруг, почему ты меня не любишь?” Муж ответил: “Да я сильно люблю тебя”. “Но у меня нет еще, — говорит жена, — знаков любви”. Муж стал расспрашивать, каких знаков ей надобно, на что жена отвечала: “Ты ни разу меня не ударил”. “Побои, — ответил муж, — разумеется, не казались мне знаками любви, но в этом отношении я не отстану”. Таким образом немного спустя он весьма крепко побил ее и признавался мне, что после этого жена ухаживала за ним с гораздо большей любовью. В этом занятии он упражнялся затем очень часто и в нашу бытность в Московии сломал ей, наконец, шею и ноги” (Герберштейн; 1549).
В настоящее время женщинам не приходится сталкиваться с описанными запретами и ограничениями. Что касается природы этих запретов в прошлом, вероятно, Герберштейн прав увязывая те с подозрениями их мужей относительно возможной измены. Впрочем, пожалуй, здесь необходимо отметить две особенности русских. Во-первых, их мужчины, как и все остальные, при изменах склонны всегда винить в произошедшем именно женщину. Во-вторых, московиты не терпят нейтральных межличностных отношений, в том числе и в семье: у них окружающие делятся на друзей и врагов. В этой связи, как мне кажется, жены, которым мужья не уделяют достаточного, по их мнению, внимания, пусть даже и в такой варварской форме, чувствуют себя неуютно, как бы в атмосфере неопределенности. От того они предпочитают, чтобы их иногда лучше стукнули, чем, например, вели с ними отвлеченные разговоры. Кроме того, русские женщины желают “сильного плеча”, так как, с одной стороны, каждый может подвергнуться нападению, а поэтому нужна защита. С другой – они распутны по природе и им нужен контроль и угроза наказания, чтобы вести себя прилично.
“Приступая к еде, они обыкновенно выпивают чарку,
“Сегодня у них святой день или, точнее, пьяный день: определенно весь город был пьян — все, кого мы ни встречали, даже многих женщин пришлось увозить домой в санях. В этот день поэтому мы услышали на наш счет некоторые грязные поговорки, и нас посылали к местожительству немцев в Москве, что является оскорблением. Из всех домов показывались молодые женщины, они были разодеты и некрасиво напудрены, но, когда мы подходили, — убегали и не хотели появляться. Когда мы как-то раз направились к ним, они убежали; вышла старуха, клянясь Богом, что у них нет девушек, умоляя нас пройти дальше. Другая, видя из окна, что мы наблюдаем за ней, крикнула: "Почему вы смотрите на меня? Я уже стара, со мной ничего не получится, вам нужна помоложе!" Казалось, они здесь пугливее, чем в других местах, не привыкли к чужим. Еще по пути мы часто видели, что там, где на постоялых дворах были девушки брачного возраста, родители их сразу запирали. У девушек в ушах и через плечи висят серебряные цепочки, на голове позолоченная бахрома. Я видел здесь попа, выходящего из церкви, с крестом и еще во всем облачении, с кропилом и т.п. прямо со службы, он был пьян, приставал, как это делают пьяницы, выкрикивал множество глупых слов и чуть не подрался с нами” (Витсен; 1665).
“Порок пьянства так распространен у этого народа во всех сословиях, как у духовных, так и у светских лиц, у высоких и низких, мужчин и женщин, молодых и старых, что, если на улицах видишь лежащих там и валяющихся в грязи пьяных, то не обращаешь внимания; до того все это обыденно. Если какой-либо возчик встречает подобных пьяных свиней, ему лично известных, то он их кидает в свою повозку и везет домой, где получает плату за проезд. Никто из них никогда не упустит случая, чтобы выпить или хорошенько напиться, когда бы, где бы и при каких обстоятельствах это ни было; пьют при этом чаще всего водку. Поэтому и при приходе в гости и при свиданиях первым знаком почета, который кому-либо оказывается, является то, что ему подносят одну или несколько “чарок вина”, т. е. водки; при этом простой народ, рабы и крестьяне до того твердо соблюдают обычай, что если такой человек получит из рук знатного чарку и в третий, в четвертый раз и еще чаще, он продолжает выпивать их в твердой уверенности, что он не смеет отказаться, — пока не упадет на землю и — в иных случаях — не испустит душу вместе с выпивкою; подобного рода случаи встречались и в наше время, так как наши люди очень уже щедры были с русскими и их усиленно потчевали. Не только простонародье, говорю я, но и знатные вельможи, даже царские великие послы, которые должны бы были соблюдать высокую честь своего государя в чужих странах, не знают меры, когда перед ними ставятся крепкие напитки; напротив, если напиток хоть сколько-нибудь им нравится, они льют его в себя как воду до тех пор, пока не начнут вести себя подобно лишенным разума и пока их не поднимешь порою уже мертвыми. Подобного рода случай произошел в 1608 г. с великим послом, который отправлен был к его величеству королю шведскому Карлу IX. Он так напился самой крепкой водки — несмотря на то, что его предупреждали о ее огненной силе, — что в тот день, когда его нужно было вести на аудиенцию, оказался мертвым в постели”.
“В наше время повсеместно находились открытые кабаки и шинки, в которые каждый, кто бы ни захотел, мог зайти и пить за свои деньги. Тогда простонародье несло в кабаки все, что у него было, и сидело в них до тех пор, пока, после опорожнения кошелька, и одежда и даже сорочки снимались и отдавались хозяину; после этого голые, в чем мать родила, отправлялись домой. Когда я в 1643 г. в Новгороде остановился в любекском дворе, недалеко от кабака, я видел, как подобная спившаяся и голая братия выходила из кабака: иные без шапок, иные без сапог и чулок, иные в одних сорочках. Между прочим вышел из кабака и мужчина, который раньше пропил кафтан и выходил в сорочке; когда ему повстречался приятель, направлявшийся в тот же кабак, он опять вернулся обратно. Через несколько часов он вышел без сорочки, с одной лишь парою подштанников на теле. Я велел ему крикнуть: “Куда же делась его сорочка? Кто его так обобрал?”, на это он, с обычным их: “.б т... м.ть”, отвечал: “Это сделал кабатчик; ну, а где остались кафтан и сорочка, туда пусть идут и штаны”. При этих словах он вернулся в кабак, вышел потом оттуда совершенно голый, взял горсть собачьей ромашки, росшей рядом с кабаком, и, держа ее перед срамными частями, весело и с песнями направился домой”.
“Я сказал, что духовные лица не стремятся к тому, чтобы быть свободными от этого порока. Так же легко встретить пьяного попа и монаха, как и пьяного мужика. Хотя ни в одном монастыре не пьют ни вина, ни водки, ни меда, ни крепкого пива, а пьют лишь квас, т. е. слабое пиво, или кофент, тем не менее монахи, выходя из монастырей и находясь в гостях у добрых друзей, считают себя в праве не только не отказываться от хорошей выпивки, но даже и сами требуют таковой и жадно пьют, наслаждаясь этим до того, что их только по одежде можно отличить от пьяниц мирян”. “Когда мы, в составе второго посольства, проезжали через Великий Новгород, я однажды видел, как священник в одном кафтане или нижнем платье (верхнее, вероятно, им было заложено в кабаке) шатался по улицам. Когда он подошел к моему помещению, он, по русскому обычаю, думал благословить стрельцов, стоявших на страже. Когда он протянул руку и захотел несколько наклониться, голова его отяжелела и он упал в грязь. Так как стрельцы опять подняли его, то он их все-таки благословил выпачканными в грязи пальцами. Подобные зрелища можно наблюдать ежедневно, и поэтому никто из русских им не удивляется” (Олеарий; 1647).
“Во время моего пребывания в России я слышал о мужчинах и женщинах, пропивающих своих детей и все свое добро в царских кабаках. Когда кто-нибудь, заложивши себя в кабаке, не в состоянии платить, то содержатель кабака выводит его на большую дорогу и бьет его по ногам. Проходящие, узнав причину и сожалея его, подают ему деньги, и таким образом он выкупается”.
“В праздники им позволено, даже дано преимущественное право, напиваться безнаказанно допьяна; тогда можно видеть, как они валяются на улицах, замерзнув от холода, или развозятся, наваленные друг на друга, в повозках и санях по домам. Об этот камень часто спотыкается и слабый пол, а также и непорочность священников и монахов. История прошлого показывает, что из-за этого же порока нередко погибало войско и многие города, а именно: когда Стефан Баторий, знаменитый непобедимый король польский, вел войну против царя Ивана Васильевича ради возвращения себе Ливонии, то он, хорошо зная природу русских, послал весьма вместительную бочку с водкою московскому гарнизону в осаждаемой им крепости Динабург, как бы в знак своего к ним сострадания. Когда же гарнизон, опорожнив ее, лежал весь распростертый и безопасный, король приступом взял крепость без битвы. Хотя русские и стараются извинить свое постоянное пьянство, ибо они предпочтительно пьют водку и днем и ночью, тем, что кроме давнишней привычки (весь север-де уже сыздавна много пьет), оно им еще необходимо для защиты от холода, но все-таки им не удается вполне смыть с себя позорное пятно пьянства” (Рейтенфельдс; 1680).
Конечно, сегодня на улицах редко встречаются лежащие на земле или в снегу пьяные люди – полиция в городах следит за общественным порядком и собирает таких людей в специальные заведения, где те могут выспаться и протрезветь. В тоже время отношение людей к лежащим на улице людям, когда они видят таковых, нисколько не изменилось: каждый думает, что это непременно пьяница. Вследствие этого люди, которым внезапно стало плохо на улице, иногда остаются лежать безо всякой помощи посторонних, а встречаются случаи, когда полицейские, думая тоже что всему виной алкоголь, отвозят попавших в беду людей в участок, а не больницу, отчего они гибнут. Женщины часто пьют не меньше мужчин. Особенностью пьяных русских, думаю, является повышенная агрессивность: они начинают лезть в вашу личную жизнь, пытаются высмеять незнакомого человека или каким-нибудь образом унизить его и затеять драку. Из-за этого у них совершается много убийств.
“Женщин и жен своих они держат не в таком почете, как другие народы: напротив, они обращаются с ними немного лучше, чем с рабынями. Знатные Москвитяне очень ревнивы: они не пускают своих жен ни на пиры, ни на праздники, ни в дальние церкви и едва позволяют им выходить из дома. Другие же женщины совращаются за дешевую цену, чрезвычайно расположены к иноземцам, охотно ложатся с ними и отдаются, лишь бы только попросили их” (Фоскорино; 1537). Распутство составляет в этой стране столь общераспространенный грех, что их глаз сейчас же подметит его в иностранцах: поэтому, ради спокойствия вашей собственной совести и телесного вашего здоровья, гнушайтесь разврата, как самой противоестественной слабости, — и это тем более, что в этом отношении русские не только чудовищно бесстыдны, но как бы олицетворяют собою само бесстыдство” (Смит; 1605).
“Погруженные в глубочайшее невежество, они, по правде сказать, не в состоянии понять тяжести этого преступления (распутства) и полагают, что исполняют всё, что требует праведность христианина, если снимут с шеи крест или закроют изображения святых, прежде чем приступят к совокуплению с блудницею или мальчиком, ее заменяющим. Женщины питают особенное расположение и страсть к иностранцам, несмотря на то, что их родственники и мужья крайне тщательно оберегают их от всякого общения с ними и даже лицезрения”
“Они сняли с себя всякий стыд и всякое стеснение”, — говорит многократно уже называвшийся нами датский дворянин Иаков. Мы сами несколько раз видели в Москве, как мужчины и женщины выходили прохладиться из простых бань, и голые, как их Бог создал, подходили к нам и обращались к нашей молодежи на ломаном немецком языке с безнравственными речами. К подобной распутной наглости побуждает их сильно и праздность; ежедневно многие сотни их можно видеть стоящими праздно или гуляющими на рынке или в Кремле. Ведь и пьянству они преданы более чем какой-либо народ в мире. “Брюхо, налитое вином, быстро устремляется на вожделение”, — сказал Иероним. Напившись вина паче меры, они, как необузданные животные, устремляются туда, куда их увлекает распутная страсть (Олеарий; 1647).
“Жены и вообще женский пол не пользуются у Московитян таким уважением, как у других народов; с ними обходятся не лучше как с рабами. Люди высшего круга весьма тщательно наблюдают за поведением и скромностью своих жен. Они не могут являться на пиршествах, ни ходить в отдаленную церковь, ни даже без важного дела отлучаться из дома. Зато простонародных женщин всякому иностранцу весьма удобно склонить к тайному свиданию небольшими подарками; из сего должно заключить, что знатные люди мало дорожат их любовью” (Иовий; 1537).
Сэр Томас Смит очень верно подметил, что русские необычайно быстро (нутром) чувствуют в иностранцах и соотечественниках склонность к разврату. Многие готовы изменить супругу и предаться распутству, и зачастую им нужен только небольшой намек или повод к действию. Фоскорино, Иовий и Рейтенфельдс правильно отмечают расположение женщин в отношении иностранцев, которых они считают выше русских мужчин и в поисках необычных ощущение и новизны готовых отдаться бесплатно или за небольшой подарок. К этому примешивается тот факт, что многие русские женщины мечтают уехать заграницу в поисках легкой и беззаботной жизни.
Вследствие этого, только благодаря ежедневным телевизионным и религиозным внушениям и пропаганде удается удерживать хотя и весьма низкий, но все же приемлемый уровень нравственности в обществе. Как только этот фактор исчезает или ослабевает распутство торжествует. Как это было во время ослабления, а затем и падения советской системы в конце 80-х, начале 90-х годов прошлого века, когда согласно социологическим опросам чуть ли не большинство женщин хотели профессионально заняться проституцией или уехать заграницу практически на любых условиях. Что интересно, русские во всех своих бедах – эта не исключение – обвинили западный мир, который они считают развращенным, а не собственные проблемы с нравственностью искусственным образом прикрываемые ранее жесточайшей цензурой и преследованиями.
“Они вообще весьма бранчивый народ и наскакивают друг на друга с неистовыми и суровыми словами, точно псы. На улицах постоянно приходится видеть подобного рода ссоры и бабьи передряги, причем они ведутся так рьяно, что с непривычки думаешь, что они сейчас вцепятся друг другу в волосы”.
“При вспышках гнева и при ругани они не пользуются слишком, к сожалению, у нас распространенными проклятиями и пожеланиями с именованием священных предметов, посылкою к черту, руганием “негодяем” и т. п. Вместо этого у них употребительны многие постыдные, гнусные слова и насмешки, которые я — если бы того не требовало историческое повествование — никогда не сообщил бы целомудренным ушам. У них нет ничего более обычного на языке: как “бл...н с.., с...н с.., собака, б т... м.ть, б..а м.ть”, причем прибавляется “в могилу, in os ipsius, in oculos” и еще иные тому подобные гнусные речи. Говорят их не только взрослые и старые, но и малые дети, еще не умеющие назвать ни Бога, ни отца, ни мать, уже имеют на устах это: “.б. т... м.ть” и говорят это родителям дети, а дети родителям. Однако это давно привычная и слишком глубоко укоренившаяся ругань требовала тут и там больше надзора, чем можно было иметь и доставляла наблюдателям, судьям и палачам столько невыносимый работы, то им надоело, как следить за тем, чего они сами не могли исполнить, так и наказывать преступников”.
“Из высокомерия они и сами между собою не уступают друг другу, стремятся к высшему месту и часто из-за этого вступают в сильные ссоры. Нечто подобное случилось однажды в Нижнем Новгороде в нашем присутствии. 14 июля гофмейстер государственного канцлера из Москвы, человек знатный, явился сюда, чтобы посмотреть вновь построенный корабль и приветствовать послов. Когда он приглашен был к столу вместе с приставом, то между ними начался рьяный спор о значении: “бл..ин с.., с..ин с.., .б т... м...рь” и другие гнусные слова были лучшими титулами, которыми они неистово приветствовали друг друга. Гофмейстер говорил: “Он — сын боярский, а тот из простого звания и поэтому ему надлежит сидеть выше”. Пристав же говорил: “Он — великокняжеский слуга и потому, ради государя своего, должен по праву занимать высшее” (Олеарий; 1647).
Страсть русских к самому грязному сквернословию хорошо известна, поэтому нет смысла здесь долго задерживаться – я добавлю только несколько слов. Из-за того, что русские не признают никаких нравственных норм, не знают и не уважают законы для чего необходимо наличие культуры и интеллекта, то они не гнушаются любыми средствами для достижения своих целей и оскорбления – одно из них. Всякое оскорбление, в сущности, есть унижение, поэтому наиболее культурные и чувствительные люди, не способные ответить, находятся у них, как бы, заведомо в проигрышном положении и часто вынуждены уступать, желая прекратить, сопровождаемый бранью спор, а зачинщикам только этого и надо, ибо, достигнув своей цели, они редко опасаются суда, наказания или общественного порицания, как в том случае, когда в обществе господствуют закон и мораль: у русских все наоборот, если кому удалось оскорбить человека, то он считается мастером и к нему относятся даже с уважением и завистью. Дети очень часто и в нынешние времена матерятся, вынужденные в раннем возрасте дома и на улице выслушивая брань.
“Чтобы показать власть свою над жизнью подданных, покойный Царь Иван Васильевич во время прогулок или поездок приказывал рубить головы тех, которые попадались ему навстречу, если их лица ему не нравились, или когда кто-нибудь неосторожно на него смотрел. Приказ исполнялся немедленно, и головы падали к ногам его” (Флетчер; 1591).
“Этот Царь обращается очень свободно как со своими знатными и подданными, также точно и с иностранцами, которые служат ему в войнах или каких-нибудь других делах; для его удовольствия они должны довольно часто в году обедать у него; кроме того он часто выходит из дому в церковь или куда-либо в другое место и прогуливается со своими придворными. Благодаря чему, его не только обожают знатные и простой народ, но и так боятся его во всех его владениях, что я думаю, что нет Христианского государя, которого бы больше боялись и больше любили, чем этого. Если он приказывает кому-нибудь из Бояр идти, тот бежит; если он скажет одному из них дурное или бранное слово, то виновный не может являться пред его лицо, если за ним не пошлют; но он должен притворяться больным, отпускает себе длиннейшие волосы на голове, не подрезая их, что есть очевидный признак, что он в немилости у Государя, потому что бояре в счастье считают позорным носить длинные волоса, вследствие чего волоса у них обыкновенно коротко обстрижены огнем” (Описание России неизвестного англичанина служившего зиму 1557— 1558 годов при Царском дворе).“Когда наш король прикажет позвать к себе кого-нибудь, то достойно удивления отметить, как у этого человека ликует сердце, восхищен дух, каким счастливцем считает себя тот, с кем хочет встретиться государь, и потому такое лицо уходит полное надежды получить милость в лицезрении государя. Но как солнце отличается от луны, так добродетель и милость нашего короля от тирании князя Московии. Если он прикажет придти к себе какому-либо знатному сенатору или воину, тот, собираясь пойти к тирану, прощается с женой, детьми, друзьями, как бы не рассчитывая их никогда видеть. Он питает уверенность, что ему придется погибнуть или от палок, или от секиры, хотя бы он и сознавал, что за ним нет никакой вины. Именно, московитам врожденно какое-то зложелательство, в силу которого у них вошло в обычай взаимно обвинять и клеветать друг на друга пред тираном и пылать ненавистью один к другому, так что они убивают себя взаимной клеветой. А тирану все это любо, и он никого не слушает охотнее, как доносчиков и клеветников, не заботясь, лживы они или правдивы, лишь бы только иметь удобный случай для погибели людей, хотя бы многим и в голову не приходило о взведенных на них обвинениях. При дворе тирана не безопасно заговорить с кем-нибудь. Скажет ли кто-нибудь громко или тихо, буркнет что-нибудь, посмеется или поморщится, станет веселым или печальным, сейчас же возникает обвинение, что ты за одно с его врагами или замышляешь против него что-либо преступное. Но оправдать своего поступка никто не может: тиран немедленно зовет убийц, своих Опричников, чтобы они взяли такого-то и вслед затем на глазах у владыки либо рассекли на куски, либо отрубили голову, либо утопили, либо бросили на растерзание собакам или медведям” (Шлихтинг; 1570).
“Их выводили по 10 человек из огороженного места, о котором только что говорилось, на площадь, где были установлены виселицы, чтобы повесить там 2 тысячи человек. Они были связаны по 10 человек в присутствии царя, который их считал, и в присутствии всех придворных, которым он приказал быть свидетелями этой казни. Царь хотел, чтобы во время казни солдаты его гвардии показали, как они несут свою службу”. “После казни этих 2 тысяч стрельцов приступили к расправе с теми 5-ю тысячами, которым следовало отрубить головы. Их выводили так же по 10 человек из огороженного места и приводили на площадь. Здесь между виселицами положили большое количество брусьев, которые служили плахой для 5 тысяч осужденных. По мере того как они прибывали, их заставляли ложиться в ряд во всю длину и класть шею на плаху, сразу по 50 человек. Затем отрубали головы сразу всему ряду”.
“Царь не удовлетворился лишь услугами солдат своей гвардии для выполнения этой экзекуции. Взяв топор, он начал собственной рукой рубить головы. Он зарубил около 100 этих несчастных, после чего раздал топоры всем своим вельможам и офицерам своей свиты и приказал последовать его примеру”. “Никто из этих вельмож, а среди них были такие, как известный адмирал Апраксин, великий канцлер, князь Меншиков, Долгорукий и другие, не осмелился ослушаться, слишком хорошо зная характер царя и понимая, что малейшее непослушание поставит под угрозу их собственную жизнь и что они сами могут оказаться на месте мятежников” (Вильбуа).
Поделиться книгой: