Помоги проекту - поделись книгой:
“Могло бы показаться, что этот народ скорее рожден для рабства, чем сделался таким, если бы большая часть их не познала порабощения и не знала, что их дети и все, что они имеют, будет убито и уничтожено, если они перебегут куда-нибудь. Привыкнув с детства к такому образу жизни, они как бы изменили свою природу и стали в высшей степени превозносить все эти качества своего князя и утверждать, что они сами живут и благоденствуют, если живет и благоденствует князь. Что бы они ни видели у других, этому не придают большого значения, хотя мыслящие более здраво и побывавшие за границей без особого труда признают силу и могущество других государей, если не приходится опасаться доносчика”. “Князю все оказывают такой почет, который едва можно представить в помышлении. Они очень часто говорят (если даже так и не думают), что их жизнь, благополучие и все остальное дарованы им великим князем. По их мнению, все приписывается милости божьей и милосердию великого царя, то есть короля и императора, как они называют своего князя. И под палками, и чуть не умирая, они иногда говорят, что принимают это как милость”. “По отношению к своему государю угождение и почтение удивительны до такой степени, что создается впечатление, что некоторые его мнения считаются чуть ли не божественными: они убеждают себя, что он всё знает, всё может, всё в его власти. У них часто употребляется выражение: «Бог и великий государь все ведает». Когда они желают кому-нибудь добра или что-нибудь настойчиво доказывают, говорят так: «Да будет счастлив наш великий государь!»” (Пассевино; 1586).
“Чванство, самомнение и произвол составляют присущие свойства каждого русского, занимающего более или менее почетную должность” (Смит; 1605). “Да и их князь отличался таким гордым и надменным нравом, что без конца поднимал брови, выпячивал грудь, раздуваясь всем телом, в особенности, когда выслушивал свои титулы. Больше всего подходит сюда поговорка: “Каков властитель, таковы и нравы его подданных” (Ульфельд; 1608).
“Было смешно, как год тому назад два русские посла в Голштинии, посланные к: тамошнему правительству, не захотели принять его светлости письмо на имя его царского величества, так как там применено было надписание (“дяде и свойственнику”), согласно с обыкновением подобного же обращения к прежним великим князьям; пришлось поэтому удалить эти слова. Они говорили: за это им придется отвечать жизнью; по их мнению, его царское величество слишком высок, чтобы иностранный государь мог называть его свойственником. Тщетно им сообщали и доказывали про герцога Магнуса голштинского, господина двоюродного брата моего милостивейшего государя, дружбу с предками нынешнего царя и на иное, в оправдание того, что слова эти помещены правильно. Все это почти походило на мнение персов об Али, их великом святом и патроне, про которого говорят, что он “хотя и не Бог, но в очень близком родстве с Богом” (Олеарий; 1647).
“Беседы, которые велись с ними, были очень поверхностны: нужно хвалить их и их страну, и их царя, который превыше всего на свете. Это они охотно слушали, хотя мы говорили так, что в Голландии и крестьяне могли бы заметить насмешку. Говорили о времени нашего пребывания, об обратной дороге из Москвы, на что русские сказали: "Все зависит от воли Его Величества, сколько он захочет вас продержать и каким путем захочет послать вас обратно". Я, разгорячившись, рассказал им, как у нас встречают русских послов, показывают им все, вплоть до военного снаряжения и т.п. Спросил, почему они нас держат как в заточении и не пускают ни к валу, ни даже в город. "Без сомнения, — сказал я, — этот ваш город, как один из важнейших, наверное, всем снабжен, великолепен и достоин, чтобы показать его иноземцу". В ответ я услышал только: "Такова воля Великого Государя" (Витсен; 1665).
“Как ведут себя эти варвары, ты можешь заключить даже из того, что все, что бы они ни говорили, они считают незыблемым и твердым и, более того, они при переговорах не позволяют возражать себе, не придерживаются никакого порядка, но говорят необдуманно обо всем, бросаются то туда, то сюда, смотря по тому, что придет им в голову, не удостаивают внимательно выслушать чужие слова, перебивают и, по греческой пословице, действуют в своих интересах, рассматривают только то, что предлагают сами; а если предложат что-нибудь, что им не нравится, они говорят, что это вздор и не имеет никакого отношения к делу; они думают хорошо только о себе и остальных по сравнению с собой считают ничем. На основании этого справедливо можно сказать: “Среди хороших ты будешь хорош, среди дурных — дурен” (Ульфельд; 1608).
“Правление является абсолютным до последней степени, не ограничено никаким законом или обычаем и зависит лишь от прихотей монарха, которые определяют жизнь и судьбу всех подданных. Обычное приветствие высшей знати царю: “Я твой раб, возьми мою голову”. Однако те, кто служит, имеют свою долю деспотичной власти, их действия не подлежат обжалованию, все совершается от имени царя, которым они часто злоупотребляют для удовлетворения своей алчности, жажды мести или других низких страстей” (Уитворт; 1710).
“Мы на своем опыте узнали, что слухи, распространившиеся о Московите повсюду, очень далеки от истины; ибо он правит своими подданными с такой жестокостью и тиранией и на самом деле довел их до такой степени покорности, что они ни в малейшей степени не осмеливаются противиться его распоряжениям, но демонстрируют, что они всячески готовы исполнить любые его повеления. При этом они достаточно упрямы, непокорны и склонны ко всякого рода порокам, ведь наши приставы не могли, не прибегая к побоям, достать у жителей городов для нашего пользования ни лошадей, ни повозок, ни кучеров. С помощью плетей, палок и дубинок они ниспровергали их на землю и держали до тех пор, пока те не пообещают приготовить все необходимое. Однако жители проявляли покорность лишь до того времени, когда, как видели, они смогут вырваться; в дороге столько раз, сколько это было возможно, они либо уводили лошадей, которых перед этим предоставили нам, либо убегали сами (Ульфельд; 1608).
“Если у нас с ними заходила речь о литовцах, они обыкновенно с усмешкой говорили: “Когда их король или великий князь приказывает кому-либо из них отправляться с посольством, или в какое другое место, то получает в ответ, что-де жена больна или лошадь хрома. А у нас не так, — говорят они смеясь, — если хочешь, чтобы голова была цела, отправляйся по первому приказу” (Герберштей; 1549). “Ради своего царя они не отказываются ни от какой опасности и по его приказу быстро отправляются туда, откуда, они знают, никогда уже более не вернутся. Они заявляют, что всё является собственностью их государя, своим домашним имуществом и детьми они владеют по милости великого князя. Те же, кого здесь называют князьями, находятся в совершенном рабстве, большое число их князь содержит как при себе, так и в войске. И только для того, чтобы исполнить волю государя, они обычно выполняют самые незначительные поручения» (Пассевино; 1586).
“Впрочем, дворянству дана несправедливая и неограниченная свобода повелевать простым или низшим классом народа и угнетать его во всем государстве, куда бы лица этого сословия ни пришли, но в особенности там, где они имеют свои поместья или где определены царем для управления”. “Несмотря, однако, на это, оба класса, и дворяне и простолюдины, в отношении к своему имуществу суть не что иное, как хранители царских доходов, потому что все нажитое ими рано или поздно переходит в царские сундуки, как будет видно из средств, употребляемых к обогащению его казны, и способов взимания налогов, которые излагаются ниже, в главе о царских податях и доходах”.
“Что касается до главных пунктов или статей, входящих в состав самодержавного правления (как-то: издания и уничтожения законов, определения правительственных лиц, права объявлять войну и заключать союзы с иностранными державами, и права казнить и миловать, с правом изменять решения по делам гражданским и уголовным), то все они так безусловно принадлежат царю и состоящей под ним Думе, что его можно назвать как верховным правителем, так и самим исполнителем в отношении ко всем исчисленным предметам”. “Всякий новый закон или постановление, касающиеся до государства, определяются всегда прежде, нежели созывается по этому случаю какое-либо общее собрание или совет”. “Образ правления у них весьма похож на турецкий, которому они, по-видимому, стараются подражать, сколько возможно, по положению своей страны и по мере своих способностей в делах политических” (Флетчер; 1591).
В свою очередь турецкий образ управления тех времен европейские писатели описывают так: “Сопоставляя те времена с настоящим, которое представляется как бы тенью прошлого, трудно, по моему мнению, приблизиться хотя бы к пониманию ее устройства (как это можно знать и видеть в других государствах). Ведь они, турки,
“Для управления каждой отдельной областью в этих четырех Четвертях (территориальное деление) определяется один из тех князей, о коих упомянуто было выше, как принадлежащих к низшей степени дворянства. Они имеют пребывание в главных городах означенных областей. К каждому из них присоединяется дьяк, или секретарь, назначаемый ему в помощники или, лучше сказать, руководители, ибо такой дьяк заведывает всеми делами, относящимися до исполнения их должности”.
“Князья и дьяки определяются на места самим царем и в конце каждого года по обыкновению сменяются, за исключением некоторых, пользующихся особенным благоволением или расположением, для коих этот срок продолжается еще на год или на два. Народ еще более недоверчив к ним и ненавидит их за то, что, не имея никакой собственности и являясь каждый год свежие и голодные, они мучают и обирают его без всякой справедливости и совести. Главные начальники Четвертей не обращают внимания на такие поступки, для того, чтоб в свою очередь обирать их самих и получить большую добычу, когда потребуют от них отчета, что, обыкновенно, делают при истечении их службы, извлекая, таким образом, свои выгоды из их несправедливости и притеснений бедного народа. Не многие, однако, из них доходят до пытки или кнута по окончании срока, в который они, большей частью, уже сами по себе приступают к отчету. И потому во время своего управления стараются они приобрести столько, чтобы можно было поделиться с царем и управляющим Четвертью и, кроме того, оставить хорошую частичку и для себя”.
“Если бы такой образ управления областями и городами был столько же полезен для беспристрастного правосудия ко всем жителям, сколько он удобен для предупреждения нововведений, удерживая дворянство в порядке, а простой народ в подчинении, то, по-видимому, он был бы недурен, даже в политическом отношении, для государства, столь обширного и имеющего такое протяжение в длину и ширину, какова Россия. Но угнетение и рабство так явны и так резки, что надобно удивляться, как дворянство и народ могли им подчиниться, имев еще некоторые средства, чтоб избежать их или же от них освободиться, равно как и тому, каким образом цари, утвердившись в настоящее время на престоле так прочно, могут довольствоваться прежним правлением, соединенным со столь явной несправедливостью и угнетением их подданных, тогда как сами исповедуют веру христианскую”.
“Из всего, сказанного здесь, видно, как трудно изменить образ правления в России в настоящем ее положении. Во-первых, там нет никого в числе дворянства, кто бы мог стать во главе прочих. Сановники, управляющие Четвертями, или тетрархиями, не природные дворяне, а дьяки, пожалованные в это звание царем, находящиеся в полной зависимости от его милостей и собственно служащие только ему. Что же касается до князей, управляющих под ними областями, то это люди важные только по названию (как было сказано выше), без всякой власти, силы и доверия, за исключением того значения, которым пользуются по своей должности, пока ее занимают. Но и здесь приобретают они не любовь, а, напротив, ненависть народа, который видит, что они поставлены над ним не столько для того, чтобы оказывать ему справедливость и правосудие, сколько с тем, чтобы угнетать его самым жалким образом и снимать с него шерсть не один раз в год (как каждый владелец со своей овцы), а, напротив, стричь его и обирать в продолжение всего года. Кроме того, власть и права их раздроблены на множество мелких частей, потому что в каждой большой области их находится по нескольку человек, и притом время, на которое они назначаются, весьма ограничено. Таким образом, им невозможно сколько бы то ни было усилиться или привести в исполнение какое-либо предприятие в этом роде, если бы они даже возымели счастливое намерение сделать что-нибудь новое”. “Это безнадежное состояние вещей внутри государства заставляет народ, большею частью, желать вторжения какой-нибудь внешней державы, которое одно только может его избавить от тяжкого ига такого тиранского правления”.
“Теперь после этих общих размышлений относительно политики Московских царей, скажем кое-что об администрации суда и затем перейдем к другим размышлениям. Суд в Московии по гражданским делам производится в очень короткое время, так что нет места здесь ни для спора, ни для философии” (Карлейль; 1665).
“Если какой-либо сын боярский или дворянин военного звания совершит убийство, или что украдет, то иногда посадят его в тюрьму, по усмотрению царя; но если уже слишком известно, каким образом сделано им преступление, то его, может быть, высекут, и этим обыкновенно ограничивается все наказание” “Здесь нет ни одного, кто бы имел судебную должность или власть, переходящую по наследству или основанную на грамоте, но все определяются по назначению и воле царя, и судьи так стеснены в отправлении своей должности, что не смеют решить ни одного особенного дела сами собой, но должны пересылать его вполне в Москву, в Царскую Думу”.
“Не препятствовать насилиям, поборам и всякого рода взяткам, которым князья, дьяки и другие должностные лица подвергают простой народ в областях, но дозволять им все это до окончания срока их службы, пока они совершенно насытятся; потом поставить их на правеж (или под кнут) за их действия и вымучить из них всю или большую часть добычи (как мед высасывается пчелой), награбленной ими у простого народа, и обратить ее в царскую казну, никогда, впрочем, не возвращая ничего настоящему владельцу, как бы ни была велика или очевидна нанесенная ему обида” (Флетчер; 1591). Здесь я должен отметить, что российские власти после падения коммунизма и образования современной капиталистической России не удосужились вернуть награбленную большевиками после Октябрьской революции 1917 года собственность наследникам и правообладателям незаконно отобранного имущества, хотя в Прибалтике и Восточной Европе такие прецеденты были.
“О состоянии низшего класса и простого народа можно иметь некоторое понятие из того, что уже было сказано касательно образа правления, состояния дворянства и заведования областями и главными городами в государстве”. “До какого рабского состояния они унижены не только в отношении к царю, но и к боярам и вообще дворянам (которые и сами суть не что иное, как рабы, особливо с некоторого времени), это можно видеть из собственного сознания их в просьбах и других бумагах, подаваемых кому-либо из дворянства или высших правительственных лиц: здесь они сами себя называют и подписываются холопами,
“Можно поистине сказать, что нет слуги или раба, который бы более боялся своего господина, или который бы находился в большем рабстве, как здешний простой народ, и это вообще, не только в отношении к царю, но и его дворянству, главным чиновникам и всем военным, так что если бедный мужик встретится с кем-либо из них на большой дороге, то должен отвернуться, как бы не смея смотреть ему в лицо, и пасть ниц, ударяя головою оземь, так точно, как он преклоняется пред изображениями своих святых”. “Что касается до земель, движимого имущества и другой собственности простого народа, то все это принадлежит ему только по названию и на самом деле нисколько не ограждено от хищничества и грабежа как высших властей, так даже и простых дворян, чиновников и солдат”.
“Чрезвычайные притеснения, которым подвержены бедные простолюдины, лишают их вовсе бодрости заниматься своими промыслами, ибо чем кто из них зажиточнее, тем в большей находится опасности не только лишиться своего имущества, но и самой жизни. Если же у кого и есть какая собственность, то старается он скрыть ее, сколько может, иногда отдавая в монастырь, а иногда зарывая в землю и в лесу, как обыкновенно делают при нашествии неприятельском. Этот страх простирается в них до того, что весьма часто можно заметить, как они пугаются, когда кто из бояр или
“Для жителей этой страны под угрозой смерти нельзя покидать пределы Московии без разрешения князя, а пришельцы, если они проникли сюда без княжеского разрешения, оказываются как бы в вечном рабстве. Но ни послам, ни купцам других народов, которые прибыли в Московию с его разрешения, не дозволяется свободный проезд по всей стране, и, пока они находятся в Московии, они содержатся как бы под почетным арестом. Назначаются особые люди, которые следят за тем, что они делают и с кем разговаривают (Пассевино; 1586).
“Государство и управление обновились настолько, будто это была совсем другая страна; новое лицо страны было резко противоположным старому; каждый человек жил мирно, уверенный в своем месте и в том, что ему принадлежит. Везде восторжествовала справедливость. Однако бог еще приберег сильную кару для этого народа; что мы здесь можем сказать? По природе этот народ столь дик и злобен, что, если бы старый царь не имел такую тяжелую руку и такое суровое управление, он не прожил бы так долго, поскольку постоянно раскрывались заговоры и измены против него. Кто мог подумать тогда, что столь большие богатства, им оставленные, будут вскоре истреблены, а это государство, царь, князья и все люди так близки к гибели. Плохо приобретешь — скоро потеряешь” (Горсей; 1626).
Земские были самый низкий и простой класс людей с теми из дворян, которых царь думал истребить, как будто бы недовольных его правлением и имеющих против него замыслы. Что касается до опричников, то он заботился, чтобы они своим числом, знатностью, богатством, вооружением и проч. далеко превосходили земских, коих он, напротив, как бы лишил своего покровительства, так что, если кто из них был ограблен или убит кем-нибудь из опричников, которых он причислял к своей партии, то нельзя уже было получить никакого удовлетворения ни судом, ни жалобой царю (Флетчер;1591).
“Мосхи весьма способны переносить всякого рода трудности, так как их тела закалены от рождения холодом. Они спокойно переносят суровость климата и нисколько не страшатся выходить с открытою головою под снег или дождь, равно как и на зной, словом, в какую бы то ни было погоду. Дети трех-четырех лет от роду, зачастую, в жесточайшие морозы, ходят босые, еле прикрытые полотняною одеждою и играют на дворе, бегая взапуски. Последствием сего являются знаменитые закаленные тела, и мужчины, хоть и не великаны по росту, но хорошо и крепко сложенные, из которых иные, совершенно безоружные, иногда вступают в борьбу с медведями и, схватив за уши, держат их, пока те не выбьются из сил; тогда они им, вполне подчиненным и лежащим у ног, надевают намордник”
“Не мала общераспространенная похвала русским, что они с большим трудом выходят из повиновения, оказываемого ими царю, хотя бы и находились под гнетом жестокого правления, ибо они не только считают себя его подчиненными и клятвенно связанными с ним до последнего вздоха, но полагают даже, что спокойно терпеть тирана есть дело богоугодное и предписывается верою. Превосходный поистине образец сего явили двое московских воевод, Татев и Воронцов, а именно: когда московское войско было рассеяно поляками, то они, хотя и могли спастись бегством, предпочли отдаться в руки врагам, дабы нельзя было подумать, что они покинули вероломно те военные орудия, кои были препоручены им царем. Мало того, при этом самом случае несколько пушкарей, как их называют, видя, что враги одерживают победу, в отчаянии сами наложили на себя руки, дабы смертью удостоверить, что они никому не намерены служить, кроме царя”. “Приказания царя, какого рода они бы ни были, хотя бы и влекущие за собою смерть, исполняются всеми быстро, невзирая ни на какие преграды, дружно и с каким-то совершенно слепым повиновением” (Рейтенфельдс; 1680). “Вследствие рабства и грубой суровой жизни русские тем более охотно идут на войну и действуют в ней. Иногда — если до того доведется — они являются храбрыми и смелыми солдатами” (Олеарий; 1647).
Подавляющее большинство иностранцев, побывавших в 16-17 столетиях в Московии, да и тех, кто приезжал в более позднее время, составили для себя или негативный образ этой страны и ее народа, либо, в лучшем случае, нейтральный. Защитники русских, или точнее, их исторические и политические адвокаты говорят о необъективности таких оценок и указывают на ряд причин способствующих появлению, на их взгляд, предвзятых мнений или приводивших некоторых вполне добросовестных авторов к ошибочным выводам. Отмечается, что всякого иностранца на Руси встречали крайне недоверчиво, запирали в особый посольский дом, шпионили, ограничивали его передвижение и общение, вызывая недовольство и предубеждение. Из-за вынужденной изоляции иностранцы часто основывали свое мнение на слухах и непроверенных данных. Кроме того, строй русской жизни, якобы, не мог быть понят и верно оценен пришельцами с Запада, которые часто неверно интерпретировали увиденные лично события.
Здесь стоит упомянуть о работе одного из самых известных русских историков, Василия Ключевского, специально посвященной исследованию путевых заметок, торговых записок и произведений, посетивших страну европейцев – “Сказания иностранцев о московском государстве” (1866). В ней он, на мой взгляд, необоснованно заявляет, что сообщения иностранцев представляют научный интерес только ввиду неразвитости общественной жизни в Московии того времени (на самом деле тогда в ней было больше жителей, чем в Англии, а государство к тому времени фактически уже было централизованным) и нехватки внутренних исторических источников. Когда же последние становятся обширнее и многочисленнее, то записки иностранцев – средство для удовлетворения праздного любопытства, не более. Конечно, он признает определенную пользу беспристрастного взгляда со стороны на устройство жизни в Московии и происходивших в ней событий отмечая, что общинно-колективное сознание русских изначально препятствует независимому и непредвзятому суждению. Однако далее он утверждает, что чужеземцы могли правильно понять и достоверно описать исключительно внешний порядок общественной жизни и ее материальные проявления. В то время как оценка социальных явлений и нравственного состояния общества требуют более голубого понимания народной жизни невозможного без продолжительного наблюдения. Помимо этого, Ключевский констатирует: сведения о нравственном состоянии русского общества очень бедны и отрывочны, вследствие чего по ним невозможно составить целостный очерк ни одной из сторон социальной жизни описываемого общества. Поэтому он полностью отказывается от обсуждения нравственного поведения московитов и предлагает сосредоточиться на географических сведениях, рассказах о материальной стороне жизни и государственных делах.
Естественно Ключевского можно понять: он являлся университетским профессором при царском режиме и вовсе не горел желанием публично обсуждать небезопасные темы нравственного порядка, грозившие личными неприятностями, да и сама книга могла быть запрещена цензурой. Возможно по этой причине он так же заявил в том же труде, что многие иностранцы почувствовали за азиатским внешним характером многих явлений европейскую сущность русского народа. Хотя, по крайней мере, мне не удалось обнаружить ничего подобного во множестве прочитанных мною свидетельств. Напротив, в них часто приводятся высказывания о сходстве русского и азиатского, чаще всего турецкого, деспотизма, а в населении Московии иностранцы повсеместно видят по своей природе рабов.
Его утверждение, что свидетельства и факты материальной жизни: расположение земель, где, когда и какую рыбу ловят, что сеют и чем торгуют, какие дома строят и т.п. иностранцу легче описать и пояснить их причины, нежели оценить степень развития нравственной культуры невозможно воспринять всерьез. Понятия о добродетелях и пороках и их основные виды известны любому более-менее цивилизованному человеку. А зафиксировать их виды и распространение, скажем, число ночных убийств и частоту умышленных поджогов, которые Ключевский приводит со ссылкой на сочинения иностранцев, вряд ли сложнее, чем подсчитать точное количество домов в Москве или Новгороде, или число торговцев отдельными товарами и их оборот в этих городах. Сравнить же чужеземцу распространенность тех или иных видов порока в Московии и в его родной стране, вероятно, еще проще, в особенности в тех случаях, когда широта их разгула заметно различалась.
Что же касается возможного невольного предубеждения иностранных гостей из-за множества запретов и ограничений, накладываемые на них в течение всего периода пребывания в государстве, то почему бы не рассматривать сами эти постыдные оковы, налагаемые московитами на послов, проявлением русской культуры и степени нравственного развития местных жителей? Кроме этого, подобные меры далеко не всегда должны были неминуемо приводить к злонамеренным искажениям увиденных или же услышанных фактов или ложной их интерпретации, по крайней мере, у честных и добросовестных авторов, коих хватало.
Заявления о том, что изоляция послов и торговых агентов искажала и ухудшала мнение иностранцев о душевных свойствах народа и образе управления совершенно необоснованны и не выдерживают никакой критики. Всякая изоляция иноземца во все времена использовалось скорее с целью оградить его от получения разного рада негативной информации о стране, власти и народе. Убедить его в превосходстве, в том числе, и нравственном посещаемой страны над другими государствами и самые известные тому примеры – русская империя времен Екатерины Великой и деспотичный Советский Союз.
Но все же ради того, чтобы избежать сомнений в честности и правдоподобности описаний социальной жизни русской нации, я, по возможности, пополню список ранее представленных мною иностранных свидетельств критическими высказываниями более поздних европейских авторов и неутешительными замечаниями некоторых заслуживающих доверие русских – в основном известных писателей. После чего приведу возражения русофилов, как западных, так и местных, и идеологов официальной пропаганды на представленные негативные мнения в отношении русской культуры и русского духа.
Из более поздних посвященных России и написанных иностранцами книг, бесспорно, необходимо упомянуть довольно обширный и многократно переизданный труд французского писателя де Кюстина, который в 1843 году выпустил книгу “Россия в 1839 году”, широкая популярность которой, по сравнению с бессмертными трудами Олеария и Флетчера, по большей части объясняется литературным мастерством автора. Посетив Россию в указанное в заглавии время, он утверждает, это варварская страна, где все несвободны. Простой народ в рабстве, как и чиновники, которые рабы по своей сути: они нервные, суетливые, зависимые от начальства, которого страшно боятся. Император Николай, неспособен ни на секунду забыть, что он император и стать человеком; он как актер никогда не уходящий со сцены и вынужденный днем и ночью играть свою роль. И суть императора, и сущность русского духа – рабство. Он говорит: “Сколь ни необъятна империя, она не что иное, как тюрьма, ключ от которой хранится у императора”. Кроме того, русские стремятся господствовать в мире, и готовы вести захватнические войны. Что интересно, подобные мысли появились у него притом, что сам де Кюстин до посещения русской империи был монархически настроенным аристократом. По-видимому, французский монархизм тогда отличался от русского не меньше, чем нынешняя французская демократия от русской “суверенной”.
А вот показания г-н Чехова, которые он представил в рассказе “Мужики” (1897), после того как ознакомился с деревенской жизнью простого народа. “В течение лета и зимы бывали такие часы и дни, когда казалось, что эти люди живут хуже скотов, жить с ними было страшно; они грубы, нечестны, грязны, нетрезвы, живут не согласно, постоянно ссорятся, потому что не уважают, боятся и подозревают друг друга. Самый мелкий чиновник или приказчик обходится с мужиками как с бродягами, и даже старшинам и церковным старостам говорит «ты» и думает, что имеет на это право. Да и может ли быть какая-нибудь помощь или добрый пример от людей корыстолюбивых, жадных, развратных, ленивых, которые наезжают в деревню только затем, чтобы оскорбить, обобрать, напугать?”
Еще худшим образом описывает уже современную русскую культуру и нравственное состояние всего местного населения другой известный писатель - Виктор Ерофеев в своем романе “Энциклопедия русской души” (1996). Сначала я хотел процитировать автора, но по причине оригинальности и необычности его языка и литературного стиля подумал, что будет лучше изложить наиболее интересные из представленных там фактов и некоторые его мысли собственными словами.
Итак, по мнению Ерофеева, Россия создана для тоски и несчастья; она как бы особого вида фабрика по производству них. Человеческий климат в России ужасен и неприятен. В стране совершенно отсутствует всякая общественная мораль; по своей природе своей каждый русский – глубоко безнравственное существо, которое считает себя добрым и думает, что надо быть добрым; сама же мораль – химера и действовать надо по обстоятельствам и согласно личной выгоде. То есть, если чиновник берет взятку, а частное лицо ее дает, то они не считают это совершаемым против общества нравственным преступлением, ведь они добрые люди, которые помогли друг другу, а значит они хорошие и достойные уважения индивиды.
У русских есть особое выражение, не имеющее прямых аналогов у других народов – “знать жизнь”. Отсутствие общественной морали приводит к повсеместной агрессии, обманам, воровству и иным нравственным и уголовным преступлениям; отчего в русских рождается подозрительность, настороженность и тугодумство, недоброжелательность, о которой как о национальном недуге писал еще Пушкин. Если субъект не подвергся всевозможным видам обмана и насилия, не изучил их и сам не овладел ними, не способен им противостоять и передать свой опыт окружающим, то он “не знает жизни”, а поэтому не может считаться полноценным и достойным уважения членом общества, способным руководить людьми и занимать высокие должности. В этом смысле западные люди, с точки зрения русских, не знают жизни, они недостойны уважения и должны чаще прислушиваться в своей общественной жизни и в международных делах к советам более опытных и матерых московитов.
Далее; у них существует и другая широко распространенная поговорка: “не обманешь – не проживешь”. Как замечает Ерофеев, адресат в поговорке не указан; то есть им являются все окружающие, в том числе и иностранцы, их правительства и народы (я множество раз замечал, когда кому-то из русских удается обмануть другого он начинает улыбаться, становясь счастливым, а окружающие на него смотрят с завистью и восхищением). Умение обмануть – важнейший элемент понятия “знать жизнь”: если субъект не умеет обманывать, - а окружающие неизбежно будут часто пытаться обмануть его и иногда это будет у них получаться, - то он как бы становится беспомощным и предстает в невыгодном свете для других и, соответственно, как уже было сказано, не может ни руководить людьми, ни занимать государственные посты.
После этого, отмечается следующее: настоящая жизнь у русских ассоциируется с бедностью, унижением, хамством, грубостью и несчастьем. Если человек добился успеха и славы, имеет несколько машин, дом или даже частный самолет, то он вызывает зависть, его пытаются опорочить и оклеветать; начинают говорить, что он плохо знает жизнь; успех в России не обсуждается, он осуждается. Исходя из своей истории и личного опыта, русские убеждены, что положительные вещи в жизни непродолжительны. Поэтому надо скрывать радость жизни, доходы, прикидываясь, что бедствуешь (опасна не налоговая инспекция, а окружающие), а на показ ныть, так как счастливых людей не любят.
Что касается знаменитой русской коррупции, охватывающей все стороны жизни человека, как когда-то на западе в средние века церковь сопровождала весь его жизненный путь, то совершенно не представляется возможным выбрать (просто разбегаются глаза) и представить читателю свидетельства поголовного мздоимства, которыми изобилует вся русская классическая литература в произведениях Карамзина, Гоголя, Салтыкова-Щедрина, Толстого, Островского и других. Причем русская коррупция принадлежит к самому гнусному и постыдному из всех ее типов, африканскому: когда взятка выплачивается не для того чтобы обойти закон, а для того чтобы на взяткодателя распространилось его действие; иными словами, когда чиновники умышленно не выполняют возложенные на них функции и занимаются целенаправленным вымогательством. Теперь же перейдем к свидетельствам, представленным стороной защиты.
Одним из самых горячих и убежденных защитников России среди посетивших ее иностранцев был г-н Фандербек, написавший сочинение под названием “О состоянии просвещения в России в 1725 году”. В нем он накидывается на Герберштейна, Поссевино, Рейтенфельса, Олеария и других авторов сообщивших о Московии много неприятных вещей. Он заявляет, якобы они написали много нескладного и о стране и о грубости народа, а их показания вызывают сомнения. Но даже, если бы они и были правдой, то это не может бросить тень на нынешнее положение вещей в стране, так преобразившейся благодаря усилиям и воле Петра Великого. Он вспоминает, когда-то и Тацит писал о варварстве германских народов; а испанцы и французы и сегодня навязывают друг другу разные нелепости. Говорит, что не стоит нынешних русских, которые, по его словам, теперь в полном цвете жизни, подводить под ту же самою мерку какой их мерили в прежние времена, это наперекор здравому смыслу и беспристрастию и пишет: “В насмешку тем, которые будут восставать против сказанного нами теперь, довольно повторить один ответ, данный Сократом Зопиру: “и я был бы точно таков, если бы философия не изменила меня””. Фандербек убежден, россияне вовсе тупы и совсем не проявляют признаков вялости и лени. Они не пренебрегают науками и различными ремеслами и имеют хорошую систему образования.
А вот что сообщает барон фон Гайлинг, Баденский посол, о своей поездке в Россию в 1770-71 годах: “Что касается народа, то заметно, как постепенно старые грубые нравы превращаются в более цивилизованные. Боже, каким благословением может оказаться для страны такой правитель, как Петр Великий. Его пример и влияние очевидны даже сегодня. Сколько имеем мы таких правителей? Посмотрите вокруг себя в Европе, их весьма мало, остальные не больше, чем отцы своих подданных! Как доволен и счастлив, должен быть государь, подобный Петру Великому, если он видит, что его подданные чтят его и готовы носить на руках! Без него Россия была бы ничто и не имела бы сегодня такого веса в судьбах Европы.
Перейдем теперь к размышлениям г-н Лихачева о национальном характере русских в журнале “Вопросы философии” (1990). Вкратце ход его мысли таков. Он выделяет несколько видов основных культур: китайскую, японскую, буддийскую, исламскую, европейско-христианскую. Сразу заявляет, что не будет их оценивать, так как каждая из них – бесконечность и, соответственно, они изначально несоизмеримы. Правда тут же говорит, что европейская культура наиболее универсальна и восприимчива к другим видам культур и обладает наибольшей способностью воздействовать на другие типы. Обращаясь к русской культуре, утверждает: бессмысленно спорить о том принадлежит ли Россия Европе или Азии; для него ответ однозначен: принадлежит, так как Россия часть христианского мира. А если такой вопрос и поднимался, то это происки Польши и Германии, стремящихся изобразить себя форпостом Европы.
Но русская культура, по его мнению, еще и потому европейская, что она всегда была в глубочайшей основе предана идее свободы личности. Хотя, говорит, я понимаю, что это моя мысль может показаться в высшей степени странной тем, кто привык подменять знание истории исторической мифологией и которые, в особенности на Западе, убеждены в покорности, безразличии и низких духовных запросах русских. Далее он, в прямом смысле с пеной у рта, чрезмерно эмоционально приводит множество исторических примеров, чтобы подтвердить фактами свое парадоксальное заявление. В их числе, народное вече и земские соборы, наличие законодательства, защищающего права и достоинства личности (“Русская правда”, “Судебники”, “Уложения”). “Разве этого мало?”, вопрошает он и продолжает: ведь Север, Сибирь и Аляска были заселены и освоены не столько политикой и волей государства, сколько стремлением русских к свободе и бегству от произвола властей. “Разве не свидетельствуют о неискоренимом стремлении к свободе личности постоянные бунты и такие вожди этих бунтов, как Разин, Булавин, Пугачев и многие другие? Какое еще восстание мы можем противопоставить декабристскому, в котором вожди восстания действовали против своих имущественных, сословных и классовых интересов, но зато во имя социальной и политической справедливости? А деревенские сходы, с которыми постоянно вынуждены были считаться власти! А вся русская литература, тысячу лет стремившаяся к социальной справедливости!” “Не у маркиза де Кюстина, пребывавшего в России чуть больше двух месяцев, учиться нам воспринимать Россию! Будем свободны в наших представлениях о России”.
Затем, как обычно, следует типичное русское словоблудие, призванное не установить истину, а скорее показать трудность или даже практическую невозможность ее достижения, единственная задача чего придать необходимому, но абсурдному, мнению видимость правды. “Черт русского национального характера очень много. Существование их непросто доказать. Особенно если каждой черте противостоят как некие противовесы и другие черты: щедрости — скупость, доброте — злость, любви к свободе — стремление к деспотизму и т. д. Но, по счастью, реальной национальной черте (имеется ввиду стремление к свободе) противостоит по большей части призрачная, которая особенно заметна на фоне первой — настоящей и определяющей историческое бытие”.
Теперь заслушаем показания еще одного страстного борца с исторической мифологией, нынешнего министра культуры г-н Мединского. В последние годы он написал около десятка монографий посвященных этой теме, буквально заваливая ими полки книжных магазинов по всей стране. В них он доказывает, что русские никогда небыли склонны к пьянству, лени и обману, ненавидели жестокость и деспотизм, а всегда стремились к труду, личной и политической свободе. В принципе, нет никакого смысла пересказывать все эти однообразные по цели и стилю изложения работы, поэтому я остановлюсь на одной из них, а именно: “Мифы о России: о русском пьянстве, лени и жестокости” (2008).
Книга должна пояснить читателю, с какими целями умышлено создаются бытовые и политические мифы о России, которые очень живучи, ибо их постоянно поддерживают. Но самое постыдное, по его мнению, это то, что иногда мифы создаются не только на западе, но и в России, презираемой Мединским частью интеллигенции. Например, многие были недовольны разгулом криминала в стране в 90-е годы и слишком часто открыто говорили об этом; впоследствии эти настроения подхватил Голливуд и враги России. Мединский злорадствует, пусть эти мерзкие интеллигенты поедут в США и их будут в аэропорту досматривать и унижать, думая, что они мафиози.
Про Латвию. Рассказывает, что каждому въезжающему в страну русскому вручают книгу под названием “Три оккупации”. Имеются в виду две Советские (1939-41 и 1944-91) и одна немецкая между ними (1941-44). Причем последней советской уделено, якобы, слишком много места, чем крайне возмущен Мединский, хотя, казалось бы, она была самой длинной. А еще он вопрошает: почему в книге нет тевтонской оккупации? В то же самое время, почему-то забывая про оккупацию периода российской империи. В общем, мерзкие и нехорошие эти латвийцы, заключает он, и продолжает ругать их: они марают образ советской армии освободительницы, называя ее солдат оккупантами. Утверждает, что в Советском Союзе человек был более свободен и больше чувствовал уверенность, чем где бы, когда ни было.
Развитию народовластия же в России, по его мнению, мешает Запад: ему выгода темная и неразвитая страна - так легче ее эксплуатировать. Приводит исторические примеры разных политических мифов: испанцы изображали голландцев безбожниками, а те их фанатиками и жестокими людьми. Немцев до объединения Германии англичане и французы считали добродушными, глуповатыми, но трудолюбивыми и любящими детей. А после грубыми и жестокими националистами, желающими завоевать всю Европу.
Затем переходит к анализу свидетельств побывавших в Московии иностранцев, в частности, Шлихтинга, Штадена, Герберштейна, Ченслера, Флетчера и иных. Утверждает, что их мнения часто необъективны и предвзяты. Многие дальнейшие писатели читали и повторяли их (я думаю, знакомство с предшествующими авторами это скорее признак добросовестности и научного подхода). Потом перечисляет тех, кто, по его убеждению, положительно отзывался о России, чтобы показать неоднозначность и разнообразность выводов иностранцев о ней.
Говорит, доля непонимания между народами даже при их дружбе всегда остается. Но различия можно трактовать по-разному. Можно, как признак дикости, малокультурности, а можно, как этнографические особенности, совершенно нейтральные по своему смыслу (пусть это он объяснит латвийцам, полякам или детям жертв голодомора на Украине). Объясняет появление негативных мнений о русских в 16-17 веках тем, что Россия стала экономическим и политическим конкурентом многих европейских держав. Хотя, на мой взгляд, прежнее отсутствие негативных мнений вероятнее всего объясняется малым числом контактов.
Утверждает, что Петр I создал внутренние бытовые мифы, согласно которым до него русские были дикие и неумелые, а затем через приобретение европейского опыта и привычек стали более цивилизованными. Далее, говорит, что страна после этого разделилась на два лагеря – прозападную интеллигенцию и патриотов, вследствие чего в русской литературе одни предстают часто глупыми и дикими, а другие не пишут о подвигах, благородстве и честности русских. По их произведениям (критикует всех – Гончарова, Островского, Толстого, Достоевского, частично, Чернышевского) европейцы судят о России, все это способствует укоренению литературных мифов, которые затем при необходимости легко трансформируются в политические.
Потом переходит к Советским временам. Период с 1917 по 1930 считает ужасным временем. Идея интернационализма уничтожала русскую нацию, ничего нельзя было говорить и писать о подвигах и географических открытиях, о победах в войнах и расширении империи. Если во времена Петра I была умышленно осквернена допетровская Россия, то теперь уже вся русская история вплоть до 1917 года. Еще его огорчает провозглашенное большевиками право на самоопределение наций: он думает, оно сыграло важную роль при распаде Союза. Но после прихода Сталина, слава богу, положение улучшилось; по его мнению, это был лучший период в пропаганде истории и культуры русского народа, когда прославлялись его подвиги и научные открытия. Однако противостояние идеологий вылилось в новые политические мифы: агрессивная и варварская большевистская страна хочет завоевать цивилизованный и богатый капиталистический мир, а для того чтобы страх не парализовал западных обывателей, русских снова начинают представлять ленивыми и вечно пьяными.
Здесь я заканчиваю изложение историко-политических взглядов г-н Мединского. Впрочем, замечу, что ему еще далеко до некоторых его предшественников. Так г-н Победоносцев, государственный деятель и главный идеолог российской империи последней четверти 19-го столетия, разжигал религиозную ненависть в стране и являлся пособников знаменитых на весь мир еврейских погромов, а однажды он назвал европейский парламентаризм и западную демократию “Великой ложью нашего времени”.
Как я уже заметил, де Кюстин был сторонником монархического типа правления, но увиденное в России настолько его потрясло, что по его признанию во Францию он вернулся уже с мыслями о необходимости смешенного правления. В русской империи его ужаснули многие вещи: обилие лжи и лицемерия, когда любая критическая истина в отношении властей или их представителей рассматривается как государственная измена. Несамостоятельность и подчинение церкви правительству (это он еще не знал, что Петр I хотел отменить тайну исповеди), отчего, по его мнению, русское общество становится безнравственным. Безразличие к человеческой жизни: маркиз описывает порядок восстановления Зимнего дворца после пожара, когда император Николай I дал указание завершить работы к указанному им сроку и множество мастеров погибли – внутри дворца сильно топили, чтобы ускорить высыхание стен, а на улице тем временем свирепствовали тридцати градусные морозы; он говорит, что при строительстве французским королем своего дворца столько людей заработали, сколько погибло несчастных русских мастеров при реставрации этого. Отмечает, что русские, как в обычные времена, так и во времена смут и волнений убивают с каким-то безразличием и бездушием точно поворачивают стрелку какого-то механизма, в то время как европейцы во времена революций совершали убийства, будучи во власти страстей.
Несомненно, де Кюстин нарисовал очень открытую и правдивую картину российской действительности и тонко почувствовал психологию местного населения. Описанные им и столь типичные для русских фатализм, бездушие и безразличие к судьбам незнакомы людей, проявили себя впоследствии в полную силу в период сталинских репрессий, которые были бы невозможны без наличия у народа указанных душевных свойств. Однако, какой бы правдивой, прочувственной и благородной не была его работа, ей все же не хватает научной глубины, чему вероятно препятствовали как избранная форма самого произведения – дорожный очерк, так и впечатлительность личности самого автора, характерная для людей искусства. Отразив незнакомую и чуждую ему реальность, он оказался неспособен ее понять и объяснить. Отсюда непомерное и чрезмерно преувеличенное им влияние личности императора, образа управления и роли церкви на все стороны общественной жизни и недооценка роли русской культуры и русского духа, первостепенное значение которых в судьбах народа и их влияние на все без исключения стороны общественной жизни можно осознать только в потоке веков.
Перейдем к рассмотрению свидетельств, представленных в упомянутых произведениях двух русских писателей, Чехова и Ерофеева. Определенно, Чехов со всем свойственным ему реализмом в своем рассказе самым точным образом изобразил деревенскую жизнь, оказаться в которой нормальному человеку и страшно и небезопасно. Где для него нет иного выхода кроме как, либо умереть от психологического расстройства или пьяных рук, либо же приобрести самые варварские и гнусные черты и тем самым навсегда погибнуть нравственно. Надо заметить, конечно же, не все были готовы к таким чеховским откровения и, в частности, г-н Толстой, который ханжески обвинил писателя в искажении и непонимании сельской жизни: “Рассказ Чехова – это грех перед народом. Он не знает народа. Из 120 миллионов русских мужиков Чехов взял только темные черты. Если бы русские мужики были действительно таковы, то все мы давно перестали бы существовать”.
Трудно судить о высказывании, в котором слепое негодование и эмоции подавляют разум известного писателя. Лично я не согласен с Чеховым лишь в той мере, в какой он путает причину со следствием. Сельские жители грубы, нечестны и постоянно ссорятся не потому, что они боятся и не доверяют друг другу, а, наоборот, они страшатся и презирают один другого, потому что знают о грубости, лжи, злопамятства и враждебности окружающих. А еще, пожалуй, в том, что описанные им факты типичны исключительно для простого люда русской деревни; мне, как я уже упоминал, постоянно приходится видеть подобное и в городах и в столице. Об этом же говорит и Ерофеев, фактически утверждающий, что несчастье, безнравственность, повсеместный обман и притворство – это исторические константы русской культуры (ментальности), действующие по всей стране.
Переходя к оценке свидетельских показаний Фандербека и Гайлинга, то сразу же бросается в глаза безмерное преувеличение ими роли усилий и личности Петра Великого в деле цивилизации и облагораживания нравов жителей империи. А так же явное преувеличение степени влияния развития наук, ремесел и образования на культуру и нравственность народа. Вообще, у Руссо есть одна интересная и в то же самое время весьма странная работа, в которой он высказывает мнение, что развитие наук и искусств не только не улучшает нравы народа, но напротив способствует их падению. Я, в свою очередь, предполагаю, что развитие образования, наук, поэзии или музыки хоть, вероятно, и улучшает душевные свойства людей, но их влияние крайне ограничено по сравнению с другими причинами, о которых речь пойдет в свое время. Они скорее являются украшением общественных нравов, чем основанием их структуры и источником их развития.
В этой связи мне вспомнился один любопытный исторический факт, связанный с деятельностью печально известной Миссисипской компании во Франции в начале 18-го века. Эта компания получила в свое управление земли в районе реки Миссисипи, где должна была вести свою хозяйственную деятельность. Чтобы получить необходимые для этого средства, компания выпускала в обращение новые акции, между тем Национальный банк Франции специально предоставлял, по сути, неограниченный кредит для таких покупателей. Однажды компания устроила небольшую рекламную акцию. Она выловила в североамериканских лесах несколько дикарей, одела их по последней моде, научила манерам высшего общества и даже, кажется, играть на пианино. После чего они были представлены парижскому свету, в котором имели большой успех. Однако, возвращаясь затем обратно у берегов Америки, они неожиданно для всех внезапно сорвали с себя прекрасные и дорогие одежды, разорвали их и, перебив всех сопровождающих, скрылись в окрестных лесах. Этот случай подтверждает то мнение, согласно которому развитие образования и мода на искусства – это не более чем тонкий налет на нравах народа. И то, что Петр I привнес в Россию европейскую одежду, привычки и архитектуру, это нисколько не изменило психологический портрет местного населения.
Помимо этого, г-н Фандербек, по всей видимости, не до конца читал Тацита или не был знаком со всеми сохранившимися его произведениями. Корнелий Тацит действительно во многих своих сочинениях называет германцев варварами. Однако, с точки зрения исследования истоков культуры и национального характера будущих европейских народов, с одной стороны, и русских, с другой, чрезвычайно важно одно его замечание: в нем он описывает существующие уже в I веке н.э. культурные различия между многочисленными германскими племенами и племенами венедов от которых впоследствии и произошли русские и которых он не знает к кому отнести – то ли к германцам, то ли к сарматам. Вот что сам Тацит пишет в своем произведении “О происхождении германцев и местоположении Германии”: “Отнести ли певкинов, венедов и фенов к германцам или сарматам, право, не знаю, хотя певкины, которых некоторые называют бастарнами, речью, образом жизни, оседлостью и жилищами повторяют германцев. Неопрятность у всех, праздность и косность среди знати (чего нет у германцев). Из-за смешенных браков их облик становится все безобразнее, и они приобретают черты сарматов. Венеды переняли многое из их нравов (то есть сарматов), ибо ради грабежа рыщут по лесам и горам, какие только ни существуют между певкинами и фенами. Однако их скорее можно причислить к германцам, потому что они сооружают себе дома, носят щиты и передвигаются пешими, и притом с большой быстротой; все это отмежевывает их от сарматов, проводящих всю жизнь в повозке и на коне”.
Таким образом, уже в ту пору предки нынешних русских по своим нравам существенно отличались от германских племен, из которых затем произошло большинство современных европейских народов. Отмеченная Тацитом склонность венедов к разгулу и грабежам, по-видимому, впоследствии передалась русским: писатель Иван Бунин называл эту черту национального характера, во всей своей полноте проявившуюся в годы гражданской войны, “воровским шатанием”; впоследствии она вновь широко раскрылась в 90-е годы двадцатого столетия, сразу после падения советской империи. Оттого и известная на весь мир тяга большинства русских, даже министров, деятелей культуры и интеллигенции, к криминальной субкультуре - песням, жаргону и образу поведения.
Что касается воззрений г-н Лихачева, то, во-первых, я думаю, что христианское вероисповедание неспособно сделать русскую культуру частью европейской. Совершенно так же, как латиноамериканский католицизм не в силах превратить исповедующие его страны и народы в часть западного мира. Одним из косвенных, но очень убедительных примеров того, что русская и западная ментальности – это две непересекающиеся в культурном пространстве прямые, является то, что русская философия никогда и никем не воспринималась частью западной классической философии. В последней можно обнаружить иногда даже влияние арабской мысли (Аверроэс, Авиценна), но только не русской. Во-вторых, утверждение, что Германия и Польша в политических целях умышленно представляют себя в виде культурных форпостов Европы, вызывает сомнения. Если эти страны лжецы и обманщики, как их рисует Лихачев, то вряд ли им удастся долгое время вводить в заблуждение своих западных партнеров. Скорее другое: действительно существующие культурные отличия не позволяют полноценно вовлечь Россию в европейские политические и экономические структуры и евроантантическую систему безопасности.
Но больше всего недоумения вызывает его тезис, согласно которому основополагающей чертой русской ментальности является стремление русских к личной свободе, и основанный на нем вывод: поэтому русская культура часть европейской. Доводы, приводимые им в подтверждении данного тезиса – обыкновенные софизмы. Наличие законодательства карающего за воровство или убийство он рассматривает в качестве свидетельства стремления к свободе. Хотя подобное законодательство всегда имелось в самых разные странах, в том числе и наиболее деспотичных. А бегство населения на Север, Сибирь и Дальний Восток, оказывается, свидетельствует не о, основывающейся на рабском сознании русских, тирании властей, а о свободолюбии и независимости этого народа.
Высказать свое мнение в отношении взглядов г-н Мединского неимоверно сложно. Дело в том, что если вполне добросовестный и талантливый автор ведет логически стройный и подкрепленный историческими фактами рассказ, изредка допуская ошибки или неточности, то они как бы сами собой бросаются в глаза и выделяются из текста. Но в случае с произведениями г-н Мединским все наоборот: вся последовательность умозаключений автора не подчиняется основам логики, а скорее исходит из неких конспиралогических утверждений или принципов “теории заговора”. Но как бы ни было трудно оценить его историко-культурные воззрения, я все-таки попытаюсь это сделать.
Поделиться книгой: