Есть!

На булочках я не выдержала и спросила:

– Что будем делать, Павел Николаевич?

Я имела в виду Еку, себя и канал «Есть!», но П.Н. был настроен лирически, серьезных разговоров не захотел и пробурчал какую-то банальность вроде того, что утро вечера мудренее.

И что ночь мудрее обоих.

Глава десятая,

в которой Еке вновь удается перехватить микрофон

– Скажите, вы боитесь старости?

Журналистка лезет сразу и в лицо, и в душу – интересно, их этому обучают на факультете медийных наук или они приобретают такие свойства естественным путем?

Ека усмехнулась, задумавшись, и тут же прогнала видение.

В ее мечтах журналисты обычно были напористыми, но не наглыми, задавали только те вопросы, которые Ека успела всесторонне обдумать.

– Нет, – улыбнулась бы она, – я не боюсь старости. Моя работа не зависит от возраста – я не актриса.

Еще виртуальная журналистка спрашивала бы о том, какое у Еки любимое блюдо, кем она хотела стать в детстве и что у нее за планы на будущее. Вопросы журналистам всего мира раздают распечатанными в стомиллионном количестве экземпляров. Но Ека бы терпеливо отвечала. Планов – множество, она не станет ими делиться – из суеверия. В детстве метила в писательницы. Любимое блюдо – апельсины с корицей.

Журналистка невозможно разочарована апельсинами. Как-то уж очень просто это звучит, но Ека непреклонна – апельсины с корицей, точка.

От досады журналистка стреляет в упор:

– Скажите, Ека, вам не скучно быть второстепенной героиней?

Ека задыхается, скребет по одеялу скрюченными пальцами, насмерть пугая кошку, а потом… просыпается. Долго приходит в себя, разглядывая стопу кулинарных книжек на столике. Тут все, что нужно, – от Огюста Эскофье до Елены Молоховец, от Александра Дюма-отца до «Организации общественного питания». Сверху, обложкой вниз, валяется роман Евгении Ермолаевой «Больное».

На часах ночь-полночь. Кошка успокоилась и намерена спать до утра, свернувшись пушистым рулетом.

Ека отпускает дурной сон, взмывающий под потолок тяжелым облаком, и думает: не скучно ли ей быть второстепенной героиней?

Геня тоже могла бы стать второстепенной героиней романа – и в том, что мы взяли ее на главную роль, нет никакой логики, а есть сплошной авторский произвол.

– Я ничем не хуже! – говорит Ека и ребром ладони, будто каратист, сбивает верхнюю книжку.

Книжка жалко летит на пол и встает на мятые странички, как ребенок на слабые еще ножки. Или, напротив, как старик – на ослабевшие за долгую жизнь ноги. Не книжка – домик-шалашик для маленьких человечков.

Возмущенная кошка покидает нагретое место и скрывается в темноте ночного дома – кошка не выносит шума и зрелищам предпочитает хлеб.

Ека думает, что сможет вынести все и что препятствия, вырастающие на ее пути, будут падать одно за другим, словно кегли от умело закрученного удара.

Ека поднимает с пола книжку-шалашик и читает выстраданные Геней строки.

Страдание давным-давно испарилось, а строки остались и вызывают в памяти Екины сочинения шестилетней, кажется, давности. Под некоторыми Ека даже могла бы подписаться, но не будет, конечно же. Ей гораздо больше – и нестерпимо, если честно, – хочется расписать странички неприличными словами, но она и этого делать не станет. Книжка – не Екина. Под портретом молодой Гени (с косой – не в руках, а на голове, разумеется) – дарственная надпись: «Милой Светочке». Книжку на днях ей дала Иран, обещавшая найти этот роман и отобравшая его на время у милой Светочки.

Генину книгу Ека читает так, будто пьет горькое лекарство – сморщившись, через силу: не хочется – но надо. В книге Еку раздражает все: от игривой девичьей обложки до нарочито белой бумаги, от сюжета до языка, от заплетенных до состояния полной неразберихи слов до щедро рассыпанных по страницам знаков препинания (Гертруда Стайн в гробу бы перевернулась!). А больше всего Еку раздражает то, что книга вообще существует. Самой Еке не пришлось дождаться своей книги, если помните, последнюю щепку в костер, на котором сгорала надежда, подбросила ныне безымянная злая критикесса, сочинившая внутреннюю рецензию. И теперь Ека смотрит на книгу соперницы, как бездетная тетка на румяного наследника своей сестры. Этого наследника ей хочется покалечить, убить или же… тайком усыновить. Продвигаясь в глубь романа, расталкивая лишние слова, Ека чувствует страшное – на самом деле книга ей очень нравится. Ей нравится все – от милой девичьей обложки до безупречно белой бумаги, от сюжета до языка, от неожиданно встретившихся и обретших совместное счастье слов до вполне уместных знаков препинания (какое нам дело до Гертруды Стайн?). Больше всего Еке нравится то, что книга существует… но это неправильное, неверное, нечестное чувство! Поэтому Ека, как подобает стойкому борцу с неправильными чувствами, не умиляется, а шипит, как раскаленное масло, и этим в очередной раз вспугивает кошку, догадавшуюся наконец о том, что за адская выдалась нынче ночка.

Еке теперь – до утра не уснуть. Она задремывает, и в сон являются персонажи Гениной книжки и ее собственные, родные позабытые герои недописанных рассказов. Во сне и те и другие так прекрасно ладят друг с другом, что Еке – во сне – хочется рассказать об этом Гене, но она тут же в ужасе просыпается и поспешно вспоминает про свой план.

С трудом добытая книга Гени должна бы помочь ей с планом – приблизить, так сказать, его успешную реализацию, но на самом деле она только мешает. Ека вновь швыряет книжку, позабыв о «милой Светочке», которой придется разглаживать странички и, боже мой, подклеивать корешок.

Беда в том, что сходство с ведущей программы «Гениальная кухня», которое так волновало Еку у истоков нашего романа, – оно, это сходство, оказалось ловушкой. Геня притягивала Еку уже не как идеальная модель собственного будущего, а как единственно близкая душа на Земле. Такой разворот событий даже Ека с ее логикой и талантами не могла предусмотреть и потому отчаянно искала выход на светлую, первоначальную дорогу и уговаривала себя, что читает роман Гени исключительно из патографических побуждений.

Геня Гималаева и ее книжка (как естественное продолжение самой Гени) не должны нравиться Еке Парусинской! В противном случае, размышляла Ека, все задуманное потеряет смысл, а пройденный за семь лет долгий путь в тысячу миль окончится монолитной бетонной стеной, выросшей перед самым носом.

Бессонная ночь продолжалась – роман «Больное», как старый болтун после рюмки, открывал перед Екой новые и новые Генины секреты. Писатели, что с них взять, – все поголовно болтуны и сплетники (по крайней мере Ека теперь думала о них именно так).

Геня, эта надменная аккуратистка, эта веселая кумирка домохозяек, эта непревзойденная ( пока, непременно оговаривалась Ека) выдумщица простых и верных рецептов, она, как выяснилось, была на самом деле не уверенной ни в себе, ни в своем будущем женщиной и на все небесные предложения отвечала одинаково: «Пас». Она, эта Геня, была трусливой, как стадо овец, и, если верить книге, так обстоятельно сомневалась в каждом своем чувстве и каждой мысли, что обесценивала и то и другое.

Еще раньше, отсматривая километровые записи Гениных программ, Ека отмечала, как волнуется ведущая, демонстрируя зрителям (а точнее, операторам) готовое блюдо. Достаточно одного зернышка критики, будто кардамоновой крупинки, выскользнувшей из твердой зеленой коробочки, чтобы прорастить в Гениной душе росток неуверенности. А неуверенность способна на многое – кому как не Еке это знать? Пусть она сменила имя, пусть навсегда бросила латынь (как говаривала телевизионная благочестивая Терехова? «Латынь груба, латынь докучна, не оберешься с ней стыда»?), но от неуверенности, истерзавшей тысячи талантов в мелкие бесполезные клочья, так просто не избавишься.

Гималаеву давно никто не критиковал – если не считать блеяния неведомых сетевых зверушек на форуме канала «Есть!». Ека пыталась разжечь на этом (и прочих городских форумах) неприязнь к Гене, но огонек тут же заливали тоннами словесной воды. И потом слишком мелкотравчатой была такая идея, здесь требовалось орудие помощнее! И чтобы зрителей собралось не полторы сотни человек, как часто бывает в Сети, а минимум все взрослое население нашего города (и ближайших окрестностей, тоже в последние годы прильнувшее с блокнотами к экранам в урочный час).

Заснуть Еке удалось под самое утро – во сне она прижимала к себе Генину книжку крепко, как любимую игрушку.

Конечно, она проспала, и собиралась впопыхах, и успокоилась только дор о гой, сыграв несколько раз в игру «Обгони арию». Замечательная игра. Ека научилась ей в Италии, когда почти каждый день гоняла по Тоскане. Надо успеть доехать до намеченной цели быстрее, чем прозвучат последние аккорды любимого произведения – сегодня это баркарола Ричарда из оперы «Бал-маскарад».

Облюбованное Екой место на парковке было занято Гениной машинкой, но Ричард все еще пел во весь голос, когда в тесном ряду блестящих автомобилей нашлась свободная и подходящая для джипа прореха.

Всего семь лет назад Ека не умела ни готовить, ни водить автомобиль: а ведь героям – пусть даже второстепенным! – положено меняться быстрее, нежели реальным людям.

Благосклонно кивнув охранникам, героиня прошествовала к лифту и на входе в кабину опрыскала запястья духами с мучительным запахом ванили.

Геня не выносит парфюмерных ароматов, особенно сладких, ванильных. Геня не любит огромные машины и маленьких собачек. Ека знала о Гене столько всего – хватило бы на диссертацию. Лакун и белых пятен практически не осталось, за единственным исключением. Это исключение называлось «личная жизнь», и, судя по всему, никакой такой жизни у Гени Гималаевой – как и у Еки Парусинской – не было.

Часть вторая

– Что бог ни делает, все к лучшему, – с пафосом провозгласил патер, заслышав о кухне. – Порядочный человек и на кухне может сделать карьеру.

Ярослав Гашек

Глава одиннадцатая,

из которой станут известны кое-какие подробности личной жизни деловых людей ХХI века, озвученные голосом и вдохновленные судьбой Павла Николаевича Дворянцева, владельца телевизионного канала «Есть!»

Павлу Николаевичу Дворянцеву – или П.Н., как его запросто сокращали в трудовом коллективе (сам П.Н. даже в кризисную пору трудовой коллектив не сокращал), решительно не хватало времени на личную жизнь. Незамедлительно после прихода зрелости, вторым звонком, директор канала «Есть!» получил малоприятную весть – оказывается, сутки в связи с приходом этой зрелости будут теперь уменьшены на несколько часов. Кто и зачем отгрызает от суток ценное время, П.Н. так и не удосужились объяснить: его лишь поставили перед фактом, как мальчонку-школяра перед доской с математическими примерами.

Берта Петровна – мама П.Н. (некогда пышная красавица, а ныне бодрая, пусть и слегка подсохшая, как финский хлебец, старушка) часто рассказывала Павлику о том, что с годами у него будет все меньше и меньше времени.

– Я же вот, сыночка, тоже не могу привыкнуть, что мне семьдесят шесть, – злорадствовала Берта Петровна, глядя, как сыночка перед зеркалом пристраивает на макушке «локон страсти».

Локон должен был на манер горбатого моста пересекать простор водной глади, то есть, простите, никакой не глади, а умной и эпизодически облысевшей головы П.Н. К счастью, он был человеком высоким во всех отношениях, и потому добрая половина знакомых лысину с локоном не могла обозреть по причине малого роста, а другой – менее доброй – половине П.Н. это обозрение прощал. Без всяких дополнительных условий.

– Я же вот, сыночка, – продолжала Берта Петровна, – до сих пор чувствую себя от силы на тридцать восемь лет, а выгляжу – все говорят! – не больше, чем на пятьдесят с копеечкой.

П.Н. отвлекся от зеркала и глянул на маму с обожанием – как всегда, когда она начинала нести совсем дикую чушь. В холодный пот директора канала «Есть!» могли вогнать только две мысли – что его канал перестанет приносить деньги и что Берта Петровна однажды умрет. Конечно же, П.Н. знал, что второе событие он предотвратить не в силах, и мысль эта, обладавшая склонностью пьяного гуляки к праздным визитам, периодически вышибала у него почву из-под ног, превращая окружающий, вполне комфортный и удобный для проживания мир в адский зал ожидания.

Времени на личную жизнь П.Н. перестало хватать сравнительно недавно – лет пятнадцать назад, а прежде у него бывали и долгоиграющие романы, и случайные девицы, и пару раз с ним даже происходило нечто похожее на большую любовь. Во всяком случае, отсюда, из настоящего времени, П.Н. видел те свои страстные метания именно в таком ключе. А женатым человеком П.Н. себя так и не увидел, поскольку был вскормлен Бертой Петровной под непрерывную песнь о дамском вероломстве, которую мамочка исполняла для Павлика без выходных и перерывов. Наверное, если бы у Берты Петровны тогда, в неисчислимо далеком 19… году, родился не мальчик Павлик, а девочка Полина (о которой она, кстати, тайно грезила), то песнь, сопровождавшая счастливые годы детства, имела бы иное сюжетное наполнение, но тут уж, как говорится, кому что дали. Гулять с девочками подросшему Павлику, скрипя зубами и скрепя сердце, еще разрешали, а о женитьбе предпочитали даже не задумываться. Ну он и не задумывался – Берта Петровна была хоть и беспомощная хозяйка, всю жизнь питавшаяся от стола своей матушки, зато по-человечески превосходно понимала милого сыночку и никогда не посмела бы устроить ему сеансы пилинга, которыми так грешат иные жены, запиливая своих мужиков – почем зря.

Маман Берты Петровны, та была затейливой кулинаркой одесской закваски, к тому же порядочной язвой: рецепты для пораженных в самый желудок гостей переписывала в деталях, но всегда забывала упомянуть важный компонент, без которого блюдо не складывалось в дурманящую композицию. Зато непременно – и лицемерно! – писала последней строкой: «Желаю успехов!» Бедные хозяйки, разложив перед собой рецепт Павлушиной (для нее он был всегда и только – Павлуша) бабушки, пытались воссоздать шедевр, но не получали и бледной репродукции. Бабушка считала, что ее рецепты могут перейти исключительно по наследству, и в конце концов пусть несколько извилистым способом, но так оно, в общем-то, и случилось.

Порой бабушка вслух причитала, что выстраданные рецепты умрут вместе с ней – потому что Берта, сколько ни старалась маман придать ей хозяйственную сноровку, выросла неумехой, каких не пускают в кухню. Да и обожаемый Павлуша не оправдывал поначалу бабусиного доверия: в кухне-то хорошей он разбирался на «отлично», но сам и пошлой сардельки сварить не умел. Что касается Берты Петровны, то она учила студентов играть на арфе и по любому поводу демонстрировала свои пальцы – хрупкие орудия труда, использовать которые для чистки картофана или лепки котлет есть варварство. И вообще, на арабском скакуне воду не возят, повторяла Берта вслед за любимой писательницей, чья книжка сопровождала ее на протяжении жизни. «Воду-то не возят, – ворчала бабушка, – зато жрет этот арабский скакун за троих и не думает хотя бы посуду за собой обмыть!» Берта не обижалась на маман: чего еще ждать от некультурной старухи, выросшей на Молдаванке?

Павлуша был другого склада и честно старался помогать на кухне – да вот беда, был он к поварскому делу абсолютно не приспособлен. Бабуся на него сердилась, а потом махнула рукой – покамест жива, прокормит и его, и мать. Когда же она стала совсем непереносимо старенькой – и страна ее, и любимый внучек вдруг разом взбрыкнули. Страна корчилась в перестроечных муках, а Павлуша бросил аспирантуру и ушел работать на кабельное телевидение. Бабуся дожила до того, как в эфир вышли первые выпуски программы «Гениальная кухня», познакомилась с Геней Гималаевой и передала ей из теплых, как говорится, рук все свои лучшие рецепты – включая фирменный форшмак, на котором сломалось не одно поколение домохозяек.

Геня очаровала и бабусю, и даже Берту Петровну. К тому времени как П.Н. окончательно спровадил в прошлое и  Павлушу , и  Павлика , женщины его семьи убедились в том, что кормилец никогда не женится, а стало быть, можно проявить и кое-какие симпатии, не опасаясь за нарушение статус-кво и просто статуса. А ведь Геня на самом деле нравилась П.Н., но времени не хватало, видите ли, в чем дело, не хватало времени на личную жизнь!

Еще вот что – Геня была значительно моложе П.Н. Она родилась в 1972 году, когда Павлуша-Павлик самостоятельно фотографировался «на открытку» в ателье и совершал другие поступки, характерные для зрелого отрока. Да что говорить, П.Н. отлично помнил 1972 год, в котором помимо прочего прошла премьера «Крестного отца», Куба вступила в СЭВ, Фассбиндер снял «Горькие слезы Петры фон Кант», «АББА» записала People Need Love, поселок Нижневартовский стал городом Нижневартовском, а мюнхенская Олимпиада взорвалась терактом. Зимой 1972 года женщины носили пышные меховые шапки, а летом – расклешенные брючки, как у героинь провальной фильмы «Последний день Помпеи». В 1972 году скончались сразу два знаменитых авиаконструктора – Туполев и Сикорский, и родились сразу два будущих кумира нового тысячелетия – Зидан и Эминем, но самое главное, в 1972 году на свет появилась Евгения Александровна Ермолаева, Геня Гималаева, познакомившись с которой П.Н. наконец понял, чем хочет заниматься.

Именно Геня вдохнула жизнь в его проекты, и на протяжении долгих лет П.Н. отказывался верить в то, что где-то на свете существуют кулинарные таланты, способные встать с ней вровень. Ему даже бодрый весельчак Джейми Оливер в сравнении с Геней казался вторичным и невкусным, как разогретая свинина. Прочие ведущие канала «Есть!» составляли добротный однородный фон, на котором ярко светилась звезда Гени Гималаевой, и П.Н. искренне считал, что обстоятельство это устраивает не только его, но и всех прочих людей, имеющих отношение к кулинарии и телевидению, – коллег, рекламодателей, зрителей…

Лишь полгода назад, смакуя вместе с мамой закусочные пирожные из черного хлеба и копченого омуля, привезенного с Индигирки, П.Н. впервые тоскливо подумал о том, что звезда эта начала непременный для всякого светила путь к закату.

П.Н. не слишком доверял рейтингам – во всяком случае, в отечественном исполнении, он куда больше полагался на собственные вкус, интуицию и чутье. Тем более – вы что, не знаете, как у нас составляются эти самые рейтинги? Я вас умоляю, простонала бы здесь Берта Петровна, не будьте настолько наивными! Все же рейтинги Гениных программ (на тот момент жизнедеятельности их насчитывалось пять штук, не считая разовых выходов и обкатов новых проектов, которые Геня передавала другим ведущим, как жокей объезженную лошадь) были высоки и незыблемы. Рекламодатель тащил в Генины программы свою денежку, а от поклонников ей иногда приходилось отбиваться половником – не хуже рок-музыкантов прошлого века.

Геня оставалась совершенством, ее рецепты были все так же хороши, но П.Н., столуясь у нее вначале ежедневно, потом – дважды в неделю, а потом – и того реже, все-таки пресытился гениальной кухней. Вначале неосознанно, затем – пребывая в полном осознании происходящего, неблагодарный П.Н. алкал чего-то свежего и нового – выверенная, в меру смелая, в меру традиционная кухня Гени изрядно притомила его; так читателя утомляют пусть и добротные, но одинаковые и обрыдшие писания некогда любимого автора.

Разумеется, П.Н. даже не задумывался об увольнении или смещении Гени с трона главной ведущей канала «Есть!» – этого ему не простили бы ни зрители, ни рекламщики, ни Берта Петровна. Этого он и сам себе не простил бы! И не виноват был П.Н. в том, что неизбежно случается в жизни каждого, кто пустился на поиски добра от добра.

…Омуль с Индигирки был и вправду восхитительным! П.Н. припал к нему, как младенец к материнским персям, и не без внутренней борьбы согласился поделиться им с родными и близкими. Берта Петровна как истинная одесситка знала толк в рыбе – на гарнир к омулю она выдала кучу потрясенных словес и ушла спать только после того, как сгинуло последнее соленое пирожное.

П.Н. еще долго сидел над пустой тарелкой, наблюдая телевизионную улыбку Гени Гималаевой.

У П.Н. категорически не хватало времени не только на личную жизнь, но даже на то, чтобы задуматься об этом – вот почему в тот день, ровно шесть месяцев назад, доев копченого омуля, он позвонил по телефону и заказал билет на ближайший рейс до Вашингтона. Сказали – через день можно лететь.

Вашингтон П.Н. выбрал потому, что окрест него в ту пору проходил хороший гастрономический фестиваль, и еще потому, что П.Н. хотелось побыть одному и понять, что же его на самом деле ест. С аппетитом ест, как Исав чечевичную похлебку. На нашей планете, поверьте седому опыту П.Н., вкусно побыть одному можно исключительно в Америке, где так просто затеряться и так несложно гурманствовать. П.Н. терпеть не мог, когда всякие недотепы начинали ругать американскую или английскую кухню – что б вы понимали!

Плохо поесть в Америке – это надо, знаете ли, специально ставить перед собой такую цель или питаться исключительно в «Макдоналдсах» и «Тако Белл». Да и Великая Британия в последние годы в гастрономическом смысле здорово подросла – так что пересадку в Лондоне П.Н. воспринял как явление Божьего Промысла. Был у него в Хитроу любимый ресторанчик, в котором безошибочно готовили острые куриные крылышки именно так, как нравилось П.Н.

Из самолета директор телеканала «Есть!» вышел бледным и соловым, как всегда: он терпеть не мог перелеты и не находил утешения в бортовом питании. Перемороженную или перегретую пищу, выложенную на поднос, П.Н. разглядывал с таким лицом, с каким потомственный винодел из Бордо глядит на подкрашенное паленое пойло. И это дают в бизнес-классе! Страшно подумать, чем кормят пассажиров за шторкой…

П.Н. путешествовал без багажа, с крошечной сумкой – пуще, чем самолетную еду, он не любил засилье вещей. Единственное, что он покупал за границей, были гастрономические редкости, которые помещались в его хитрой сумке – она с легкостью превращалась в удобный переносной контейнер. Посадочный талон до Вашингтона выдали еще в родном аэропорту. Бледный директор прошествовал своей стремительной походкой мимо транзитных стоек и вскоре исчез в кипящем шуме Хитроу.

Впрочем, мы-то с вами не потеряли его из виду – высокий мужчина в синем джемпере уже сидит за столиком любимого ресторана спиной к летному полю. П.Н. не вдохновляет созерцание громадных металлических штук, готовых к взлету. Никакого сравнения с куриными крылышками, порцию которых он заказал официанточке. Еще минеральную воду, пожалуйста! Среднегазированную. Сенк ю вери мач, ю а велкам.

Время ожидания заказа – приятное и трепетное время, когда гурман готовится к встрече с прекрасным, источая желудочные соки и напрягая воображение. П.Н. скользил специально выработанным невидящим взором по окружающим и думал: давным-давно, до встречи с Геней Гималаевой, он знал по-английски всего несколько слов, и одно из них было – «чикен». В первой поездке в Англию тогда неискушенный едок Павлуша не мог заказать в ресторанах ничего, кроме этого самого «чикен», – других слов он попросту не знал. И ходил по этой причине в рестораны с картинками – где в меню гуманно вклеены фотографии. А Геня прилично знала английский с французским, и способный к языкам П.Н. за время совместных трапез вскоре выучил в подробностях и среднестатистическое, и вполне изощренное меню. Теперь, усмехался П.Н., он мог бы разобрать британского цыпленка по частям – ножки, крылышки, шейка.

– У вас свободно?

Специально выработанный невидящий взгляд П.Н. испуганно затормозил на молодой женщине – то была неяркая блондиночка с челкой, с прехорошенькой улыбкой. П.Н., как все россияне за границей, оскорблялся, когда его гражданство определяли столь легко, – и что за манера проситься за чужой столик? Свободных мест, впрочем, действительно не было. А что, если блондиночка узнала П.Н.? В конце концов он известный на весь город человек!

– Да мы летели одним рейсом! – засмеялась блондиночка, и разочарованный П.Н. придвинул ей стул.

– Катя, – между делом сообщила девушка. – Не знаете, умеют они тут готовить крылышки? Крылышки в аэропорту – в этом есть и логика, и стиль! Извините, я не расслышала, как вас зовут.

– Павел. Николаевич! – по частям представился П.Н., мучительно пытаясь вспомнить, сколько лет назад с ним по собственному почину знакомились женщины.

Катя тем временем открыла пудреницу с трогательной проплешиной и быстро мазнула пуховкой по носику.

…Когда принесли крылышки, ароматные, в кудрях жаркого пара, П.Н. уже успел позабыть о заказе. Он искоса, стараясь не смущать новую знакомую, разглядывал ее лицо: короткий кошачий нос, губы – розовые, как семга. П.Н. краснел от собственных мыслей и отводил взгляд – за соседним столиком медленно пережевывал пищу вялый мужчина с признаками вырождения на лице. Кадык перекатывался вверх-вниз, будто застрявший кусок в горле, – адамово яблоко, вспомнил П.Н. Адам проглотил кусок запретного фрукта, сорванного Евой, и тот застрял у него в горле, превратившись в перманентный признак.

Гостья милостиво согласилась отведать крылышко, деликатно похрустела косточками и вдруг махом, одним движением губ, сняла с него мясо.

– Очень неплохо, – похвалила. Жадно зыркнула в тарелку и, конечно, получила еще несколько кусочков.

Официантка прибежала на первый же взмах крыла и торопливо закивала, принимая заказ на дополнительную порцию.

П.Н. нравилось смотреть, как люди едят с аппетитом, – собственно, все последние годы он потратил во имя таких вот людей (хотя, если посмотреть с другой колокольни, люди с аппетитом служили источником благосостояния самого П.Н., наполняя его программы рекламой). Подобно тому как клирики отчаяннее всего гнобят не представителей других конфессий, а матерых атеистов и убежденных агностиков, П.Н. прощал зрителям недостаточно изысканный вкус, но зато на дух не переносил апостолов голодания, мосластых супермоделей и коварных диетологов.

– А я делаю крылышки в апельсиновом маринаде, – сказала Катя, изящно промокнув губы салфеткой.

П.Н. звякнул вилкой, официантка восприняла это как упрек и тут же умчалась на кухню. Официанты всех стран мира сразу распознавали в П.Н. Именно Того Гостя, ради которого и открываются на нашей грешной планете рестораны, закусочные и кафе. На сей раз официантка ошиблась – приборный звяк не имел к ней ровно никакого отношения. П.Н. внимательно слушал Катю.

– …Нагреваю апельсиновый джем с корочками, добавляю соевый соус, чеснок, оливковое масло и мариную крылышки часика три, а потом жарю – вуаля!

– Соус? – деловито переспросил П.Н.

И Катя, будто на экзамене, ответила:

– Печеный чеснок, с укропом и сливками. А вообще, крылья и без соуса хороши. Я иногда их по-другому делаю – в чесночно-имбирном кляре. Ум отъешь! Хотя мне лично никогда не нравилось это выражение.

За окном почти бесшумно взлетел очередной лайнер.

– Вы знали, кто я, – упрекнул Катю П.Н., и она вспыхнула, будто газовая горелка. Розовые щеки и пышные, белые, с едва заметной желтизной – один к одному, правильный бешамель – волосы. Ренуар! П.Н. пришел в возмущение от самого себя – он любовался женщиной, словно красивым блюдом. Ему хотелось попробовать ее! А он-то думал, все эти штуки – про женщин – в прошлом, потому что на личную жизнь не хватает времени. – Еще до того как подойти ко мне, вы знали, кто я. Куда летите из Лондона?

– В Вашингтон, – потупилась Катя. – На фестиваль.

«Такое не может быть подстроено, – убеждал себя П.Н., отсчитывая чаевые. – Это ж как надо было все рассчитать! И зачем ей? На работу хочет?»

Как все успешные люди, П.Н. подозревал судьбу и черта в каждодневных кознях. Но сейчас ему не хотелось убеждаться в собственной правоте – да ну ее в корягу.

– Однажды, – развлекательным тоном произнес директор телеканала «Есть!», – я долго не мог найти мотель рядом в Мэне и съехал к городку Джоппатаун. Я странный, не могу жить в заказанных гостиницах. Мне всегда нужно знать, что ночевать я буду в совершенно неожиданном месте…

…Катя слушала П.Н., улыбаясь всем лицом. Она слушала и слышала его – и одновременно, к счастью, слышала объявления о рейсах: иначе они пропустили бы самолет на Вашингтон.

Этим же рейсом в Вашингтон улетал мэр нашего города Андрей Алексеевич Рябчиков – он сидел в бизнес-классе, закинув руки за голову. Правая подмышка мэрского джемпера была сильно разорвана – Катя потом сказала, что Рябчиков, по всей видимости, специально надевает этот джемпер в путешествие. Чтобы горожане любили его и сочувствовали. П.Н. уселся позади дырявого мэра, пошушукался со стюардессой, и вскоре Катя сидела с ним рядом, блаженно развалившись в широком удобном кресле. Она как никто другой отлично чувствовала, что это такое – набирать высоту.

Глава двенадцатая,

целиком отданная девушке с голосом, как земляничное мороженое

Обычные девушки завидуют чужой красоте, деньгам и успехам, но Ира Николаева была девушкой необычной. Например, больничный запах камфары или жгучий аромат мяты нравились ей больше всяких там цветочных благоуханий. Розовому цвету она предпочитала самый грязный оттенок хаки, современную музыку терпеть не могла, а заезженные временем голоса Дорис Дэй и Элвиса слушала по кругу. К нарядам Ира была равнодушна, косметикой пользоваться не желала и в зеркало смотрела без всякого энтузиазма. Главным козырем Иры Николаевой, которым она запросто могла сорвать банк, как уже много раз говорилось, был голос – нежный, сочный и прохладный, будто земляничное мороженое. С таким голосом прямая дорога в рекламу или секс по телефону, но Ира Николаева, опасаясь всего предсказуемого, нашла себя, как любят выражаться биографы-поденщики, на политическом поприще. Лет десять назад заманить девушку (или юношу) на это самое политическое поприще было практически невозможно – всех влекли иные идеалы. Одежда из коммерческих магазинов, счета в швейцарских банках и сникерсы. Но вот свершился разворот – и одетая в суровые манатки молодежь гурьбой спешит на баррикады. Видимо, для того чтобы в обществе – как бутондамуры на подростковых лицах – созрели готовые для политической борьбы граждане, требуется длительное время варки в буржуазном бульоне. Не случайно именно бывших советских людей так раздражают восторженные европейские коммунисты, а европейских левых – зажравшийся класс богачей, кормящих кошек кавьяром.

Ира Николаева ухватила самый хвостик советского строя – этот зверь сбежал через полгода после того, как она появилась на божий свет. Родители Иры, как она считала, были оголтелыми мещанами – папа, одержимый новыми машинами, будто бесами, и мама, с утра до вечера пестовавшая стареющее (по мнению Иры) и – уж точно – бренное тело в салонах красоты и других соляриях. Злоупотребление гостеприимством соляриев превращало маму в точную копию копченой курицы из магазина «Сириус».

Пожрать, поспать, похвалиться перед соседями, посмотреть телик, снова пожрать, поспать, пусть всегда будет солнце, так замыкается круг… Ира презирала обоих предков, и они в целом платили ей тем же – во всяком случае, понять дочурку, начисто лишенную интереса к материально-потребительскому миру, они и не умели, и не желали. Дочь цвета хаки была категорически равнодушна к маминым любимым шопингу и пилингу и водить прекрасные папины автомобили угрюмо отказывалась. Ногти у Иры были сгрызены, докуда их можно сгрызть в принципе. «Я так мечтала о девочке, – жаловалась своему косметологу Ирина мама, – а сейчас поняла, что лучше бы у нас родился мальчик».

Ира больше всего на свете боялась стать похожей на родителей и посвятить бесценные дни жизни болтовне, накопительству и жратве. Нет, вот уж только не жратве! Мать с отцом, наголодавшиеся в студенчестве, ходили за продуктами как в церковь – почтительно, с волнением шагали среди полок, заставленных деликатесами, сперва брали робко и аккуратно, а затем, на глазах дурея, сметали в корзину пакеты, коробки и мешки с продуктами. Бόльшая часть купленного, как справедливо считала Ира, была родителям не нужна, обращаться с продуктами они не умели и покупали бесконечный хавчик с жадным остервенением лишь для того, чтобы через день безо всякого сожаления отправить в мусорное ведро и папайю, и устриц, и вонючий сыр «рокфор». Ира думала о голодающих в Африке тощих детках, о вечно озабоченных едой азиатских бедняках – и презирала родителей еще сильнее и назло им ела только то, что покупала и готовила сама. Самые простые рецепты, недорогие и свежие продукты отечественного производства – и никаких отходов, ничего выброшенного, испорченного, лишнего!

– Чем особенно хорош мой рецепт, – тараторила бойкая брюнетка из любимой маминой телепрограммы, – так это тем, что он позволит вам использовать остатки продуктов, завалявшиеся в шкафчиках и занимающие столько места в холодильнике.

– Ира, как раз для тебя! Записывай! – хихикала мать.

И чтобы не вступать, как в навозное пятно, в глупую бессмысленную ссору, дочь молча хлопала дверью.

Однажды, прогуляв две пары, вместе с десятком таких же, как она, хмурых молодых людей, Ира Николаева отправилась пикетировать телевизионный канал «Есть!».

Пикетным идеологом выступил студенческий приятель Иры, бесхозный в плане дамского внимания вьюнош с географической фамилией Пекин. Ударение на первый слог. Этот Пекин еще в несмышленом детстве начал вести борьбу с миром не на жизнь, а на смерть. Смерть, впрочем, приходить за Пекиным не спешила, и он вынужден был изобретать все новые и новые способы раздразнить человечество и поставить на место окружающий мир.

Ира и Пекин поступили на один факультет ракетно-космической техники с интервалом в два года, и, поскольку девчонок на такой экзотической специальности училось крайне мало, радикальный Пекин сразу обратил внимание на перспективную, как ему показалось, девицу. Подозрения в личных интересах Пекин бы с возмущением отверг, более того, даже сама мысль о том, что они с Ирой могут перейти к другому сорту отношений, вгоняла факультетского бунтаря в гнев и краску. Нынешние бунтари-революционеры ужасно стеснительны во всем, что касается интимных сторон жизни человека, – они даже собственные гениталии готовы не замечать, что уж говорить о чужих? А современные буржуа, напротив, так много говорят о сексе, что времени на секс попросту не остается… физически.

…Но вернемся к нашим пикетчикам, которые – слышите? – бодро и дробно шагают по обледеневшему мартовскому тротуару. Пекин, сознательно культивировавший сходство с юным Сталиным, хмуро смотрел вперед, а его куцая паства изо всех сил старалась не замечать ехидных взглядов прохожих.

– Ишь какие! – восхитилась продавщица из овощной палатки. Разглядывая пикетчиков, она обронила яркое зеленое яблоко, предназначенное для вершины фруктовой пирамиды. – И за чё боремся?

Пекин сглотнул злую молодую слюну и, не снижая шага, демонстративно качнул в воздухе плакатом: «Хватит обжираться за чужой счет!» У Иры был плакат со словами: «Пусть Гималаева научится сушить сухари и варить суп из топора!» Маму, наверное, хватит кондратий, когда она увидит в вечерних новостях дочурку, словесно бичующую обожаемую Геню. Ира очень на это надеялась – да, в общем, только ради этого самого кондратия она и подписалась участвовать в пикете.

Телеканал «Есть!» располагался в неприметно-сером офисном здании, каких в нашем городе намного больше, нежели разноцветных и приметных. Унылый, словом, такой домище с облезлым крылечком и тесно заставленной машинами дворовой парковкой. На крыльце скучно курил охранник в камуфляже – непонятно, от кого он пытался укрыться при помощи пятнистого костюма, ведь ближайшие деревья и кусты («зеленка», как говорят военные), произрастали в нескольких километрах от здания, и зелеными, по причине марта, еще не были.

Пикетчики протиснулись между машин, испачканных жирной весенней грязью, сталактитами свисавшей даже с самых новых и дорогих авто, – и выстроились на крыльце, взметнув плакаты в воздух. Охраннику делегация напомнила популярный в детских дошкольных учреждениях художественный номер – литмонтаж, когда самые прилежные и легкоуправляемые малыши выстраиваются в линию и по очереди читают строки растянутого на всех длинного стихотворения. Правда, эти, с плакатами, были совсем не малыши – во взгляде лидера, полного, взъерошенного юноши, охранник прочел несколько строк о личной неприязни к нему, охраннику, отдавшему несколько лет жизни любимой родине в обмен на «прошку» и презрение. В трудную минуту охранник вспоминал про армию, и воспоминания всегда обеспечивали правильный эффект.

Пикетчики же, покуда охранник приводил себя в нужную кондицию, начали нескладно и заунывно гундосить – что чаша терпения народа переполнена, что телеканал обжирания для богатых следует решительно закрыть. И больше не открывать.

– Они тратят наши деньги! – пищала маленькая с виду девочка в круглых очках, тогда как Пекин ломким баритоном – и скороговоркой, точно дьякон, – озвучивал программный текст: «Люди, которые делают культ из еды, так называемые гурманы, – позор России! Старики не могут купить себе буханку хлеба, а нувориши обжираются авокадами и сыром за тысячу рублей! На днях Геня Гималаева, звезда канала «Есть!», призывала зрителей не экономить на покупке оливкового масла и брать только первый отжим – от трех сотен за бутылочку! И это происходит в наше время, когда многие люди пухнут от голода и с трудом сводят концы с концами!»

Охранник скептически оглядел фактурную фигуру Пекина, потом пухленькие щечки девушки в очках… Что говорить, почти все участники пикета могли похвастаться тем или другим участком тела, подходящим под категорию «выдающийся». Разве что Ира Николаева была худой, как палочка из китайского ресторана, и чисто теоретически сумела бы спрятаться за широкой фанерной ногой плаката.

– Время выбрали неудачно, – сквозь зубы прошипел Пекин, убеждаясь, что других зрителей, кроме охранника, у пикета по-прежнему нет. И что с телевидения никто не приехал, а ведь по телефону, гады, обещали, что все снимут и покажут.

Пикетчики вяло выкрикивали лозунги и на глазах сами теряли к себе интерес.

Местные, с канала «Есть!», пробежали мимо горе-пикетчиков трижды. Длинный дядька в кудрях, девушка восточного вида и сразу за ней – элегантный мужчина с маленьким, будто детским портфелем. Пекин при виде мужчины с портфелем пришел в демоническое возбуждение и попытался ухватить его за рукав замшевой куртки – но тут в дело включился охранник, автоматически выставив вперед локоть. Локоть подрубил Пекина, как топор сосну, и вьюнош упал плашмя на крыльцо.

Мужчина же преспокойственно отряхнул рукав, отстранил портфельчиком охранника и вступил с лежащим Пекиным в оживленную дискуссию:

– Мы несем людям радость, – терпеливо объяснял он, пока Пекин вставал, неловко опираясь на древко плаката. Ира представила, как на ляжке Пекина, под грязным пятном, расплывшимся на брючине и напоминающим очертаниями Южную Америку, расцветает кошмарный синяк. – А вы что несете? Только эти свои глупые плакатики вы несете! Глупые плакатики с глупыми словами!

– А вы воруете народные деньги! – отбил Пекин. – Вы, Павел Николаевич Дворянцев, проедаете будущее нашей молодежи!

– Да! – звонко выкрикнула маленькая девушка и пальцем поправила съехавшие очки.

Павел Николаевич (Ира и не подозревала, что он выглядит так молодо) перевел взгляд с Пекина на девушку и обратно. Остальных он и этим не удостоил.

– Народные деньги и без нас давно украдены, мой милый, – сказал директор канала «Есть!» на прощание, и охранник облегченно вздохнул, пропуская его в дверь. Впрочем, Павел Николаевич снова – будто в фильме, следуя сценарию, – высунулся из дверей и торжествующе добавил: – А на пикет ваш никто не приехал! И не приедет!

Ира была уверена, что он и язык Пекину покажет, но Павла Николаевича что-то остановило или отвлекло.

Инцидент исчерпан – расстроенный Пекин ощупывал зашибленное бедро, девушка в очках повернула плакат лицом к себе и словно вчитывалась в черные буквы, а Ира вдруг явственно увидела, как все они смотрятся со стороны. У нее имелся дар – наблюдать себя на расстоянии, и почти каждый раз получалось кошмарное зрелище. Сейчас, например, ей было так стыдно, будто лично она затеяла этот дурацкий пикет! Объясняться с Пекиным и товарищами Ира не стала, а по-детски бросилась прочь. Наверняка с верхних этажей ее глупый бег наблюдали сотрудники кулинарного канала, но Ире было все равно – пусть над ней хохочет сама Геня Гималаева! Главное – убежать отсюда, хоть куда, в любом направлении. Она чуть не сбила с ног маленькую блондинку в зеленом пальто. Если бы Ира смотрела хорошее старое кино, она тут же поняла бы, на кого хочет походить блондинка вместе со своим пальто. На юную Катрин Денев из «Шербурских зонтиков».

– Все в порядке, – вежливо сказала «Катрин», когда Ира, на взводе и навзрыд, принялась перед ней извиняться. – Я видела вас на крыльце. Скажите, вы не любите весь канал «Есть!» или вам не симпатичен конкретный ведущий?

Вот так Ира познакомилась с Катрин – Катей Парусовой, Екой, которую вскоре ждало светлое телевизионное будущее на канале «Есть!». Катрин согрела заледеневшее сердце Иры Николаевой, научила ее правильно сосуществовать с родителями и даже подарила первую в жизни юбку. Родители Иры полюбили Катрин как еще одну свою дочь, и в день, когда Ира бросила ракетный факультет и устроилась на телеканал «Есть!», не ругали дочь, а ликовали.

Вначале Ира Николаева работала ассистентом Пушкина, потом стала личной помощницей Гени Гималаевой, ее незаменимой, ее бесценной Иран. И хотя с того мартовского пикета прошло несколько лет, Ира никак не решалась спросить у Еки, специально она ждала за углом в тот день или просто удачно распорядилась полученными от судьбы картами? Ира боялась узнать ответ, хотя подозревала, что на самом деле давно его знает.

В чем Иран не сомневалась, так это в том, что, задумай Катрин провести пикет канала «Есть!», у нее получилось бы намного убедительнее, чем у злосчастного Пекина. «Не надо торопиться, – говорила Ире Катрин и по-ленински веско добавляла: – Мы пойдем другим путем».

Глава тринадцатая,

посвященная власти имен, космосу, а также соперницам и отдельно взятой судьбе отдельно взятого человека

12 апреля 1961 года каждый житель планеты Земля занимался своим делом: летел в космос, впервые целовался, строил козни, умирал, рождался, врал родителям, покупал джинсы, брал взаймы, чинил машину – и никого из жителей этой планеты не волновала судьба двадцатисемилетней Марины Дмитриевны Карачаевой, доставленной в районный роддом нашего города в карете «скорой помощи». Скорый врач, еще нестарый, конопатый и рыже-розовый, как гриб-волнушка, всю дорогу залечивал роженицу скабрезными анекдотами, так что в приемный покой Марина Дмитриевна прибыла в абсолютно раздраенном – и физически, и душевно – состоянии. Дежурная акушерка тоже не стала изображать из себя ангела, а напустилась на бедную рожающую Марину Дмитриевну с адскими, раз уж у нас тут пошли такие аналогии, воплями. Причиной воплей стало, во-первых, то, что Марина Дмитриевна не взяла с собой карту беременной, а во-вторых, то, что акушерке не терпелось сдать дежурство сменщице и отметить с анестезиологами полет Гагарина, который сегодня переживали больница и весь мир.

Съежившись, словно под обстрелом, придерживая тугой и жесткий, будто в любую минуту готовый выстрелить живот, бедная Марина Дмитриевна понимала, что акушерке надо прокричаться, выпустив на волю накопившиеся слова. И лишь тогда можно будет закричать ей самой.

И, знаете, акушерка действительно прокричалась – последними словами ее стало философское: «Рожають, сами не знають, для чего и от кого». Увидев долгожданные слезы на ресницах роженицы, акушерка успокоилась, сдулась, как проколотая шина, и вздохнула:

– Ну ладно, что с тобой сделаешь… Сейчас доктор придеть. Эй, погоди, ты что, уже рожаешь? Что сразу-то не сказала?! Василь Святославыч! Василь Святославыч! Тут женщина уже это самое!..

Роженица тянула единственную ноту «ля-я-я-я», пропевая ее, впрочем, как «у-у-у-у-у-у».

Василь Святославыч, на ходу дожевывая пирожок с зеленым луком и яйцом, мчался в приемный покой, где почти явился на свет первый, и единственный, ребенок Марины Дмитриевны Карачаевой.

Он родился в приемнике, под бодрую ругань акушерки и ласковые пришепетывания врача: в передних зубах у врача застрял кусочек зеленого лука, который мучительно четко видела Марина Дмитриевна. Синий громкий младенец возопил за несколько минут до полуночи.

– Записываем двенадцатого, – сказала акушерка и строго глянула на потную Марину Дмитриевну. – Придумала, как назовешь?

– Чего думать? – влез веселый доктор. – В такой день родился – будет Юриком!

Много лет спустя, когда невестка Еленочка родила свою Лизу в новеньком, по последнему слову медицинской моды отделанном роддоме, Марина Дмитриевна вспомнила унизительные роды в приемнике, и то, как орала на нее дура-акушерка, и этот зеленый лук в зубах… Вспомнила и спустя столько лет ужасно разозлилась! Еленочка лежала в отдельной палате – с телевизором, душем и детской люлькой – и гордо кормила свою Лизу, а Марина Дмитриевна и радовалась внучке, и внутренне плакала злыми слезами. Вот если бы отмотать время назад, Марина Дмитриевна нашлась бы, что ответить и рыже-розовому доктору, и акушерке, и Святославычу, назвавшему ее единственного сына Юриком! Вежливо кивая в такт Еленочкиным словам, Марина Дмитриевна думала о том, что имя Юрий ей никогда не нравилось и что гагаринский полет в космос всего лишь совпал во времени с главным событием ее жизни.

Марине Дмитриевне нравилось совсем другое мужское имя – Евгений. В нем эргономно сочеталось все, к чему Марина Дмитриевна была неравнодушна, – в нем жили гениальность, благородство, великая русская литература и хитрые глаза артиста Евстигнеева в его лучших ролях.

Евгением звали единственную любовь Марины Дмитриевны, которую ей, впрочем, пришлось делить с ближайшей подругой и главной вражиной – Бертой Дворянцевой. Девушки вначале учились вместе в консе, а потом долго играли в одном оркестре – Берта оглаживала арфу, Марина дула в кларнет. Евгений сидел ровно между ними, с виолончелью, и косился то вправо, то влево.

Евгений был пришелец – из большого сибирского города, привыкший что к темноте, что к морозам. Желтые с коричневым ободом глаза и длинные, аккуратно выточенные пальцы – вот первое, что запомнила Марина в новом музыканте и о чем немедленно рассказала Берте.

Тем вечером на одной своей ладони Евгений записал синими чернилами телефон Марины, а на другой – номер Берты. О дружбе своей обе они тут же позабыли.

Берта Дворянцева вместе со своей одесской мамочкой появилась в городе накануне консерваторских экзаменов – яркие гражданочки с хорошей примесью южной крови. На Берту сворачивали шеи – и абитура, и студенты, и преподаватели, но маман гордо вышагивала рядом, охлаждала всех предостерегающим взглядом.

К Марине Карачаевой одесситки расположились сразу – общими данными маленькая кларнетисточка явно уступала Берте, правда, фигурку вырастила ладную, такая до пятидесяти лет служит верно, будто хороший диплом. Впрочем, Берта и маман великодушно простили Марине ее прекрасную фигуру и записали кларнетисточку в верные подруги. Марине ничего не оставалось делать, как согласиться на эту странную дружбу – и с Бертой, и с маман одновременно.

Маман всегда решала за Берту – с ней нужно было согласовывать жизненные вехи и получать дозволение на каждого нового человека. Марина потом узнала о счастливом школьном прошлом Берты – маман выкашивала все лишние, на ее взгляд, человеческие посевы, которым вздумалось расти рядом с дочкой. Одного слишком шустрого мальчика она таки выжила из класса, а возмутившаяся произволом училка быстро отправилась за ним следом. Наверное, думала Марина, после отъезда Дворянцевых Одесса вздохнула полной грудью!

В городе нашем маман сильно мерзла, ругала страшными словами климат, отвратительную рыбу из магазина «Море» и – особенно! – местные помидоры, даже у рыночных торговцев не способные налиться правильным цветом («Где ты, фонтанская помидора?»). Готовила она, как часто бывает с такими стервами, по собственной характеристике, божественно , дома у них всегда стоял густой ароматный туман, и вечно голодная кларнетисточка не раз и не два глотала слюну уже на слове «Здравствуйте!», пробираясь следом за Бертой в кухню.

Однако климат и помидоры не перевесили на общих весах славу нашей консерватории, ради которой маман Дворянцева бросила любимый город, – Берта обязана была получить диплом именно этого учебного заведения и сделать блестящую музыкальную карьеру. Возможно, Берте удалось бы и выйти замуж… При заведомо невыполнимом условии понравиться маман жених получил бы вместе с белой лапкой Берты еще и квартиру, и светло-голубенькую, убористым почерком исписанную сберкнижку, и теоретическую (готовую в любой момент обратиться практической) возможность назвать своим отечеством далекую – и совсем уже южную – страну. Но условие, как мы проговорились, было заведомо невыполнимым: маман не жаловала мужчин в принципе – как вид, род, класс и жанр. Чудо, что у нее родилась Берта – как правило, в науку таким женщинам Бог посылает сына с нелегким нравом и фанабериями.

Но родилась – Берта. Беспроблемный ребенок, каких обычно хвалят в детстве за покорность и послушание, а в зрелом возрасте ругают за то же самое, внезапно переставшее быть востребованным – теперь нужны агрессия, самостоятельность, напор!

Берта училась на «отлично» в двух школах: одной – с углубленным (надо полагать, до центра Земли) английским, другой – музыкальной. Берта слушалась маман, даже когда той дружно отказывали и чувство меры, и чувство реальности. И, как часто случается с такими девочками, выросла из нее не слишком умная, но легко приспосабливающая к обстоятельствам женщина, навеки обреченная стыдливому цветению в раскидистой маминой тени.

…Однажды Берта на полном серьезе попросила составить для нее список книг, которые должна прочесть каждая умная девушка. Самое смешное, что Марина его составила. А Берта, умора, послушно все по списку перечитала.

«Бедная, бедная Берта», – снисходительно думала о подруге юности успешная Марина Дмитриевна, принимая наконец внучку Лизу из рук Еленочки. Она так отчаянно нуждалась в примере для подражания, в шаблоне и модели для сборки, что принялась копировать Марину с первых дней их дружбы – как наскучавшийся без работы ксерокс: снимала с подруги манеру говорить, курить и улыбаться, шила такие же юбки (солнце! годе!) и упросила маму позволить ей выстричь каре, «как у Мариночки». Смех! Разве арфа похожа на кларнет? Скорее ворон – на письменный стол.

Ах, как раздражала Марину подругина привычка слизывать ее черты – она их именно что слизывала, как крем с торта, и самой Марине от них ничего не оставалось. В то же время угодливое копирование льстило кларнетисточке: видать, у нее все было на самом деле хорошо, раз Берте немедленно требовалась копия! А ведь Берта объективно была красивее подружки, но так ущерблена и обглодана со стороны души собственной мамой, что значения ее красота ровно никакого не имела – всего лишь шла комплектом.

До поры, разумеется, пока в оркестр не явился Евгений и не начал мрачно терзать свою виолончель и коситься в перерывах то на Арфу, то на Кларнет. Дирижер первым почуял сложность ситуации, обойдя в этом маман Дворянцеву – она, честно сказать, в последнее время несколько расслабилась, уверовав в славное будущее Берты. Консерваторию девочка окончила на сплошные «отлы», в оркестр ее взяли еще не остывшую от выпускных экзаменов, и впереди, грезила маман, у них обеих сверкает такое хрустальное будущее, что глазам, я вам честно скажу, больно глядеть.

А вот дирижер – проницательный и нервный, согласно кодексу своего ремесла, – молниеносно отозвался на перемены в «яме»: как будто это перемены погоды, незамедлительно включавшие у него боли в пояснице. Дирижер физически ощущал – словно током прошили! – сгущение невидимых полей и трепет чужих аур. По центру сиял начищенным аверсом виолончелист с ужасной (пусть и тысячу раз облагороженной в веках) фамилией Блудов, а на двух прочных нитях, протянутых сластолюбивым паучарой, бились молоденькие мушки-музыкантши – обе были дирижеру дороже собственных дочерей. Тем паче собственных дочерей у дирижера не имелось – имелся сын, далекий и от музыки, и от папы. Работал он в гараже… Диминуэндо. Здесь играть – медленно, печально.

Накануне концерта в филармонии дирижер подозвал Евгения и, отчаянно стараясь выглядеть настоящим мужчиной (а не деятелем искусств), спросил: что у него происходит с коллегами женского пола? Знает ли он, как важны в коллективе здоровая атмосфера и сотрудничество? Евгений ласково отщелкнул пушинку с дирижерского рукава – ему, правда-правда, не о чем волноваться. Да, у него завязался определенного сорта дуэт с Кларнетом, но Арфа тут – всего лишь общая подруга, так что Дирижер Дирижерыч может спать спокойно. Никаких треугольников не было и не будет! Дирижер Дирижерыч вздрогнул, представив, что в этот дружный коллектив вольется еще и треугольник – Альбина Длян, но вскоре понял, что Евгений имеет в виду не музыкальный инструмент, а любовную фигуру. И потому успокоился, как и советовал виолончелист, разве что подергал себя пару раз за тот самый рукав, на котором висела давешняя пушинка…

Марина сразу поняла, что Блудов выбрал ее и что бедная Берта выбрала его и теперь ей все равно придется кого-то потерять, потому что в таком неловком геометрическом виде они трое не удержатся на плаву. Кто-то потеряет равновесие и полетит вниз, обрушив хрупкую конструкцию.

Берта отказывалась верить, что подруга и виолончелист слились в дуэте, но потом прозрела и впервые в жизни стала несчастной. Горе – многотонное и многотомное – обрушилось на белые Берточкины плечи, лишь в некоторых местах скудно присыпанные веснушками – будто паприкой.

Как же так, спрашивала Берта у маман, почему она не предупредила дочушку, что будет больно… Маман, надо вновь отдать ей должное (ей вся страна, кстати, была по гроб жизни чем-нибудь обязана и кое-что должна), грустила недолго и быстро мобилизовала и себя, и Берту.

– Мужчина нам не нужен, – властно объясняла маман, но дочка впервые в жизни отстегнулась от множественного числа и сказала, что маман может решать за себя и дальше, а вот она, Берта, разберется сама. Говоря все это, Берта, как в детстве, грызла смоляной веничек косы, и мама шлепнула ее за это по губам – тоже как в детстве.

– Нужен – отбей! – веско сказала маман Дворянцева и так зыркнула на бедную Берту, что та моментом отбросила за спину обслюнявленную косу. Отбить – почему ей самой не пришло в голову? Подруга? Ну и что? Сколько таких случаев в литературе, в кинематографе!

Отбить – как кусок свинины – зверским молотком с деревянной ручкой.

Евгений будто ждал этого – топорно состроенные глазки Берты отозвались в виолончелисте такой эмоциональной бурей, что Марину вместе с ее кларнетом отнесло за дальнюю кулису. Она в то время была беременна Юриком – завитком-червячком с пальчиками тем не менее и с ушками. Имя червячку, правда, еще не придумали – это, как мы помним, сделали за Марину значительно позже чужие люди.

Сидя в роскошной палате с невесткой Еленочкой и ее Лизой, Марина Дмитриевна отчаянно старалась не вспоминать, как застала Берту с Евгением. Арфа и виолончель – громадные инструменты, а кларнет рядом с ними совершенно теряется. Высокая, статная («Жирная!» – мстительно думала теперь Марина Дмитриевна) Берта уместно смотрелась рядом с крупнокалиберным Евгением, а Марина была ему, если честно, слегка не по размеру. И Юрик родился фактурным мальчиком, в папочку. Вот он, Юрик, обнимает своих девочек – большую и маленькую в руках большой. И пусть прошло столько лет, все равно Марина Дмитриевна каждый раз удивлялась, как точно отпечатался Евгений в их сыне. Вечное фото на память, которое тебе будут показывать, не спрашивая – хочешь или нет.

Юрик Карачаев, хозяин ресторанов и гурманских магазинов, с детства накрепко усвоил: если хочешь добиться успеха, надо внимательно следить за Павлушей Дворянцевым и копировать его жизненные повороты. Марина Дмитриевна быстро поняла, что Юрик зачарован Бертиным сыном. А ведь тот был младше Юрика на целых полгода, но именно он первый научился разговаривать. «И до сих пор не может… замолчать», – с ненавистью думала Марина Дмитриевна.

Она терпеть не могла Павлушу – с первых беззубых улыбок возненавидела его, как мачеха из народной сказки. Это ж надо было прекратить женское и профессиональное соперничество, чтобы потом со всей силы рухнуть в материнское! Да, теперь Берта могла гордиться – пусть она не удержала при себе Блудова, зато как мать состоялась на двести процентов!

Удержать Евгения не удалось ни Арфе, ни Кларнету – отметившись в обоих случаях, он устал носить в себе сразу и чувство вины, и чувство досады. Еще и Берта вместе с маман напирали на него с южной силушкой: Женя, женись! «Дядя Женя всех поженит, переженит, выженит».

В одно туманное утро начавший от стресса поспешно седеть с висков и лысеть с затылка, дядя Женя написал сумбурное заявление и положил на стол Дирижер Дирижерыча. Дирижерыч заявление подписал – животика, которым с недавних пор обзавелась маленькая кларнетисточка, он попросту не заметил. Решил, что девушка немного растолстела – хорошо поела в театральном буфете. Если б заметил, думал потом Дирижерыч, можно было бы вызвать Блудова на товарищеский суд, но вообще Виолончель с Арфой и Кларнетом сами во всем виноваты. Дзеньг! – ударила в тарелки Альбина Длян.

Евгений Блудов перевелся в оркестр далекого города и женился там на ничем не приметной, но надежной, как будильник, бухгалтерше из Театра музыкальной комедии.

У нас же мчалась к финалу – летела на всех парах! – музыкальная трагедия. Сколько ни мечтала арфистка назвать своего сына и отпрыска Марины Карачаевой сводными братьями – на самом деле к Павлуше прекрасный виолончелист Блудов никакого отношения не имел. Берта даже маман не призналась, от кого забеременела, и та в конце концов, отскрипев положенное, сдалась, признав за «плодом великой страсти» право на существование. Берта никому не рассказала, кто был на самом деле отцом Павлуши, и мы не станем нарушать ее тайну. Как бы мы ни относились к нашей – ныне весьма преклонного возраста и сквернейшего характера – арфистке. (И царское отчество Николаевич ничего не подскажет – героев с именем Николай у нас нет).

Марина Дмитриевна долгое время считала, что Павлуша и Юрик – братья-погодки, и, как гаремная жена, высматривала у чужого дитяти врожденные грехи и недостатки. К несчастью Марины Дмитриевны, Павлуша с детства был чудо-мальчик, придираться к которому становилось труднее год от года. За глаза, впрочем, Марина Дмитриевна все равно называла Бертиного сына исключительно Павликом Морозовым, однако на людей современных ее злобные аллюзии по причине коллективного исторического склероза впечатления не производили. Юрик же прилип к Павлуше, как жвачка к волосам. Кстати, однажды он действительно засадил себе в шевелюру здоровенный шмат бабл-гама, и Марине Дмитриевне пришлось отстригать канцелярскими ножницами прядь за прядью. Юрик даже в школу согласился идти на год позже, почти восьми лет, лишь бы учиться в одном классе с Павлушей.

Вскоре Марина Дмитриевна окончательно убедилась в том, что сын ее не желает становиться Гагариным в высоком, космическом смысле этого имени, а предпочитает ступать по протоптанным первопроходцем Павликом следам. В третьем классе Дворянцев решил стать отличником, и Юрик немедленно взялся за учебу, сопел и почесывался над книгами, хотя на улице звенела теплая осень детских голосов. Павлуша начал учить немецкий язык, и Юрик попросил у мамы найти ему дойче репетиторшу. Павлуша влюбился в Еленочку Нестерову, и Юрик женился на ней, когда с Павлушей у них все расстроилось, – потому что не верил, будто у них все расстроилось окончательно. Пожалуй, лишь женитьба и рождение девочки Лизы стали отличием Юрикова пути от той дороги, которой следовал Павлик.

С Бертой – оплывшей с годами и теперь соперничающей габаритами со своей арфой – Марина Дмитриевна встречалась иногда на родительских собраниях, где все учителя искренне хвалили Павлушу и поневоле вынуждены были отдавать должное Юрику. Дамы кивали друг другу, усаживались в разных концах класса и вперивались глазами в училку.

Карьерный взлет Павлуши Дворянцева начался в тот день, когда он завязал с филологией – Марина Дмитриевна узнала, что он ушел из университета, от своей подруги, преподавательницы. Юрик быстро нагнал друга: деньги легко шли к нему и охотно оседали в карманах.

Честно говоря, Марине Дмитриевне не за что было ненавидеть Павлушу: сын перенимал от него только самое лучшее.

Маман Дворянцева умерла в глубоченной старости; толстая Берта в охотку давала уроки музыки, а Марина Дмитриевна проводила дни в путешествиях и прочих удовольствиях, недоступных в ее нищей юности. Особенно полюбилась Марине Италия.

Однажды в Модене бывшая кларнетисточка познакомилась с внимательной русской девушкой, которая обслуживала ее в ресторане, – подрабатывала в свободное от учебы время. Девушку звали Катя, она училась на повара. Катя так внимательно слушала Марину Дмитриевну, что та растаяла и рассказала девушке о сыне Юрике. Он тоже, с гордостью говорила Марина Дмитриевна, работает в гастрономической области, если вы захотите, я вас познакомлю! Катя прикладывала ладонь к груди и трогательно моргала. Конечно, она хочет! Очень хочет!

В тот день Марина Дмитриевна рассказывала о Юрике с особенным наслаждением, упиваясь тем, что ей не нужно упоминать про Павлушу Дворянцева. Она говорила о сыне так, словно он сам всего добился.

Катя слушала милую русскую даму и подливала ей в бокал животворное итальянское вино. «Сей белла квандо вуой…» – пел в магнитофоне вечно страстный Челентано, и Марина Дмитриевна чувствовала себя абсолютно счастливой.

И разве это было не так?

Глава четырнадцатая,

восточная

В Дагестане по сей день воруют невест, а вот Ира Калугина (в прошлой жизни – Шушунна Амирамова, в нынешней – Ирак) украла жениха. Лучше, конечно, ей об этом не напоминать. Впрочем, Ирак и так об этом прекрасно помнит, и еще об этом прекрасно помнят в Махачкале, откуда Ирак уехала в далеких теперь 90-х. Странно – годы проходят, обычно в таких случаях становится легче или – как вариант – наплевать, а Ире Калугиной все тяжелее и тяжелее нести на себе этот груз: будто каждый новый день ложится на спину весомым кирпичиком.

Фамилию свою сразу после переезда Шушунна поменяла на мужнюю, а имя взяла то, которое ей всегда отчаянно нравилось. Ириной Ивановной звали любимую учительницу из махачкалинской школы – она учила девочек ценить себя как целостную личность и потому мужчины из семьи Амирамовых ее недолюбливали. Все, кроме старшего брата Шушунны. Авшалум еще в десятом классе влюбился в молоденькую русскую училку, но женился, разумеется, не на перестарке, а на скромной девочке, которую ему выбрали родители.

Семья Шушунны – горские евреи, таты. Чужаков таты не жалуют, а своих берегут и охраняют, как русским и не снилось. Это только Шушунна всегда чувствовала, что она в своей семье – будто пришелец, слишком отличалась она от братьев, сестер и прочих родственников, которых было столько, что можно коллективный снимок составить с лежащими передними и стоящими задними рядами. И все – родственники. И все – как чужие люди.

В глянцевом журнале (Шушунна называла их гладкими), который попался ей значительно позже бесславного отъезда из Махачкалы, Шушунна прочла интервью с вечно любимым Идолом Гребенщиковым Б.Б. В интервью Идол рассказал корреспонденту, что в семье он всегда чувствовал себя чужим человеком и ничего общего не находил с родными. Он даже употребил по случаю какое-то прекрасное восточное слово («ранг-джунг», Шушунна! «ранг-джунг!»), обозначающее таких вот самопроизвольно возникающих пришельцев в семействе, но теперь Шушунна этого слова не помнила. Достаточно было, что она вспыхнула тогда от счастья и сходства и огнем тем вспыхнувшим обогревалась впоследствии много лет. Вот так – в своей семье родни не сыщешь, а с чужим человеком находится необыкновенное сходство!

Гребенщиков Б.Б. стал Идолом Шушунны в зеленые школьные времена – собственно, благодаря ему она и совершила главные поступки жизни: выбрала профессию, украла жениха и уехала из Дагестана.

Впервые Шушунна увидела Идола в программе «Музыкальный ринг» 1986 (страшно сказать!) года выпуска – и было так, как бывает в конце концов начала всех начал… Это ведь только сейчас вместо Идола по концертам ездит большой козлобородый дяденька в очках, а тогда на ринге музыкальном выступал совершенный опять-таки пришелец. Красивее Шушунна с тех пор никого и не видела – разве что американский артист Брэд Питт слеплен из подобного теста, но американское тесто вышло слишком приторным, да и петь нервным нежным голосом точные умные слова (никакой не бред!) Брэд Питт не умеет. А потому безжалостно сбрасывается со счетов.

Сначала Шушунна записывала гребенщиковские песни на прямоугольные кассеты TDK с двумя дырочками – дырочки смотрели на нее, вращаясь, как два инопланетных глаза. Потом Авшалум – единственный почти близкий человек в большой семье – привез из Москвы виниловую пластинку «Равноденствие». Это было громадное событие – примерно такое же, как окончание школы и развал страны СССР.

В памяти Шушунны Амирамовой и всех ее ровесников юность оказалась навеки соединена с большой переменой: не школьной, а жизненной. На детей в стране тогда ни у кого не хватало времени – одни пытались удержаться на плаву, другие поспешно тырили народные богатства, третьи впрыгивали в последний вагон разогнавшегося поезда. Большая семья Амирамовых готовилась к перелету всем журавлиным клином в другую, но тоже восточную страну.

– Денег-то хватит, даже если еще одну семью захотим вывезти, – грустно хвасталась Шушунна на выпускном вечере.

Они с Ириной Ивановной сидели в кабинете физики. Из актового зала неслись громкие барабанные выстрелы и многоногий топот. Эта музыка ничем не напоминала «Аквариум».

– А я бы на твоем месте радовалась, – сказала Ирина Ивановна. – Увидишь новую страну, начнешь совсем другую жизнь.

Шушунна смотрела на Ирину Ивановну, как в чужую тетрадь, где написано правильное решение задачи. Смотрела-смотрела и вдруг поняла, что учительница ее на самом деле не так уж молода, как им всем всегда казалось. На лбу – пять тонких морщин. Глаза – усталые и серые, словно мокрый пепел. И рука, которой Ирина Ивановна теребит бусики, лежащие на платье, словно камушки на еврейской могиле, совсем не похожа на руку молодой женщины.

– Я вот уже никогда, наверное, не смогу отсюда уехать, – продолжала Ирина Ивановна, оставив наконец в покое несчастные бусики. – Я ведь в Махачкалу из Питера уехала по принципу «Лишь бы прочь, а куда – все равно» и больше не хочу так.

– У вас в Питере была несчастная любовь? – обмирая, спросила Шушунна. Любовь – да еще в Ленинграде! – казалась ей абсолютным оправданием жизни. Пусть и трижды несчастная.

Учительница склонила голову набок. Конечно, была, зачем об этом спрашивать!

– Здесь, в Дагестане, я почти вылечилась – мне воздух помог и все вы. И ты, Шушунна, конечно, ты всегда была моей любимой ученицей. Если я уеду из Махачкалы, вся питерская боль вернется – будто она ждет меня там и никуда не делась. А здесь она до меня не доберется. Пойдем, Шушунна, – спохватилась Ирина Ивановна, – потеряют нас.

Шушунна неохотно вышла из класса. Выпускной бал гремел и, будто юность, даже и не думал заканчиваться. Живая роза, приколотая к платью, поникла и растеряла половину лепестков. «Как Ирина Ивановна», – подумала Шушунна.

Дома все только и делали, что собирались в дальний путь и занудно обсуждали, что брать с собой, а что (и кого) не брать. Например, старые бабушки – четыре с материнской стороны и шесть с отцовской – ехать категорически отказались, и Шушунниным отцу с мамой приходилось уговаривать их вместе и порознь. «Легче бревна катать!» – в сердцах говорила мать.

Шушунна бабушек понимала – ей самой ужасно не хотелось в Израиль – если бы ее спросили, она выбрала бы Ленинград. Поступила бы в педагогический и ходила бы на все концерты Идола.

Что еще надо человеку? Но человека Шушунну никто не спрашивал. Она промаялась все лето, присматривая за младшими сестрами.

Накануне 1 сентября и за месяц до назначенного отъезда Шушунна гуляла с подружками в парке и встретила Ирину Ивановну. Она тоже была не одна – с мужчиной. Шушунна поздоровалась с учительницей, потом перевела взгляд на ее спутника. И задохнулась – как рыба, выпавшая из аквариума, начала хватать ртом бесполезный невкусный воздух.

Сейчас, глядя за стекло аквариума в японском ресторане, безвозвратно взрослая Шушунна с улыбкой вспоминает себя, девочку-рыбу. В аквариуме плавает любопытная ржаво-красная рыбка с изумленно раскрытым ртом, и маленький сын Шушунны по-детски жестоко показывает рыбке недоеденный кусочек сасими: «Я хочу, чтобы ты знала свое будущее…» Шушунна о своем будущем не догадывалась, да и не было у нее шансов что-то изменить.

Спутник Ирины Ивановны оказался похожим на Идола Гребенщикова Б.Б., будто младший и любимый брат. И говорил – здоровался – так же, быстро-ласково, по-питерски. Шушунна помнила голос БГ по «Музыкальному рингу», и на записях некоторых он говорил, не пел: «…Это песня о любви. Не о любви между мальчиком и девочкой, а про более… глобальные вещи».

Вот у них с Ириной Ивановной, видно по лицам, были эти «глобальные вещи»: спутник равнодушно отсканировал Шушунну взглядом и вновь впился – руками, глазами, только что не зубами – в ненаглядную свою спутницу. Шушунна могла быть с ними рядом, а могла усвистеть на другой край города – никто бы этого не заметил.

Ирина Ивановна теребила на шее все те же бусы – однажды они порвутся, разозлилась вдруг Шушунна, и упадут в треугольный вырез платья…

Учительница и  будто бы брат – его звали Сергей – уходили прочь, а она смотрела вслед, и молча просила не оставлять ее, и любила обоих так, как никого в жизни полюбить не сумеет. И ненавидела, конечно, тоже. Это всегда вместе – как мясо и соль. Ну или как соль на раны .

Подруги дождались Шушунну, возобновили как по сигналу прерванный встречей щебеток – никто из них не увидел перемен в девочке, а ведь перемены свершились, ей показалось, с таким грохотом, так явно…

Интересно, она понравилась Сергею? Может быть, она выглядит слишком экзотической? Шушунна закрыла глаза, вспомнила свое лицо, улыбку в утреннем зеркале. Прежде ей было почти все равно, красива она или нет, – теперь стало страшно. Вдруг она – урод?

Красивой в строгом смысле слова Шушунна не была – но у нее имелось то, что зовут красотой дьявола: свежая прелесть, незатоптанность, готовность отражать свет. Мальчики, встречаясь с ней, нервно замолкали или демонстрировали запас тошнотворных приемов. Глупые шутки, пошлые романтические жесты – один засеял парту Шушунны лепестками роз, другой возжег в ее честь петарды, – все вызывало нестерпимый печеночный приступ неловкости; стыд, как за идиотские выходки младших братьев. Когда-то эти мальчики превратятся в тех самых мужчин, которым Шушунна была готова улыбаться уже сейчас, но все равно ни у кого не было шанса стать вровень с Идолом. Или хотя бы с Сергеем.

Рассвет следующего после встречи дня застукал Шушунну возле дома любимой учительницы. В окнах горел свет, за шторами суетились тени.

Через час Сергей вышел – один. Хлопнул дверью, закурил. Увидел – идет к нему по осенним листьям юная девочка Шушунна. Юная девочка Шушунна наблюдала, как разглаживается между бровей будто бы брата глубокая морщина несчастья.

Шушунна медленно шла к нему по листьям. « Такая никого не пожалеет» , – подумал Сергей. Подумал и почувствовал странное: с каждым шагом Шушунны утекала его перебродившая, дурная питерская любовь. Кровопускание, вскрытие нарыва, ловкий надрез – и все. И прохладные пальцы девочки – словно повязка.

Махачкала – город большой, но через неделю все знали, что девчонка Амирамовых опозорила семью и разбила сердце родителям. Бабушки, объединившись пред лицом семейного позора, согласились ехать в Израиль, сама же Шушунна, как овчарка, сжав челюсти, отправлялась с будущим мужем в Питер. Она ни за что не смогла бы от него отказаться – не смогла бы выпустить из зубов эту кость. Как ребенок в магазине игрушек, зажмурившись, вцепилась в ту самую куклу, жить без которой не имеет смысла. Лучше убейте! Ирина Ивановна, в миг утратившая блеск и превратившаяся из модели для подражания в старую дуру-училку, умудрилась доказать свои принципы даже в г о ре – подарила счастливой сопернице пресловутые каменные бусики с запиской «Победительнице-ученице от побежденной учительницы». Жуковский, покивала начитанная Шушунна, и выбросила бусики в окно, безжалостно расчленив по камешку. Точнее, это сначала она хотела их расчленить, а потом одним резким движением сбросила камни с лески, как мясо с шампура.

В Питере Шушунна вышла замуж, сменила имя, символически-язычески закрепив таким образом победу над учительницей, и поступила учиться на журналистку. В один слякотный день (ах, какая же здесь круглый год была слякоть!) она запросто увидела Кинчева в Гостином Дворе и отныне надеялась на другую важную встречу: ей обязательно нужно было взять интервью у Идола.

Верхний слой краски скоро стерся, и Сергей Калугин – как любая чужая мечта – превратился в постороннего, непонятно по какой причине очутившегося рядом с Ириной человека. У него была надоедливая мама-блокадница и полный набор дурных манер, разглядывать которые в Дагестане Ирине не приходило в голову. Она пыталась убедить себя в том, что манеры никого не сделали счастливым, но разве не то же самое мы всегда говорим о деньгах? И каждый раз при этом лжем?

К тому же она забеременела до обидного быстро.

Беременная студентка Ирина Калугина просыпалась бессонной белой ночью рядышком с украденным мужчиной – и жалела дитя, спавшее под сердцем: она знала, что ребеныш этот никогда не станет счастливым. Сбывшийся Петербург за окном был мрачным и холодным, как погреб, а БГ не появлялся ни в Гостином Дворе, ни в метро, ни в снах.

Желанное интервью случилось лишь через три года после кражи. Сын тогда ходил в садик, Сергей – к другой женщине (очередной Ирине, к которой в конце концов и ушел окончательно), а сама Шушунна-Ирина металась между двумя взаимоисключающими сценариями: уехать к смягчившимся родственникам в Израиль или окончить институт и развестись со всем прошлым.

В тот день Сергей сам забрал ребенка из сада – им предстояло плановое посещение бабушки-блокадницы, которая невестку не переносила на дух, как некоторые на дух не переносят восточную пищу. Ира простояла у плиты полдня – она с детства обожала готовить, и Авшалум в каждом письме вспоминал ее буркив, курзе и  хоегушт . Сегодня она приготовила как раз таки курзе и еще чуду из баранины и ругала при этом местную баранину от души – разве это баранина, э-э-э?

Ирина сама чувствовала, как при разлуке с родиной в ней обострились непохожесть на северных людей – смуглое лицо в бледнокожей толпе сверкало, как золотая монета в груде серебряной мелочи. Хриплый темный голос, с которым так удобно жить в горах, заглушал ласковую, но монотонную питерскую речь. И, конечно, еда, которую любила готовить и есть Ирина, ничем не походила на унылую здешнюю снедь.

Русский язык шагнул из школьных уроков в жизнь: как все в Дагестане, Ирина великолепно говорила по-русски, но здесь начала забывать нужные слова, на ходу ловила готовые сорваться с языка ненужные и спотыкалась на отчествах – ужасным испытанием становились для нее Георгиевичи, Григорьевны и почему-то Александровны с Александровичами.

Она тяжело сходилась с новыми знакомыми, тщательно вымеряла и упорно держала дистанцию с однокурсниками и до смерти боялась преподавателей. Она понимала, что глупо верить в такие вещи, – и все равно ждала наказания от кого-то из преподов, подозревала, что они знают: однажды эта дагестанская девочка смертельно ранила одну из учительского племени. Хорошо, что у нее было теперь другое имя – широкое и плотное, как занавес, оно укрывало преступницу от возмездия.

Платье Ирины насквозь пропиталось восточными ароматами, и все парадное мечтательно раздувало ноздри и поглаживало пустые животы.

На улице ее ждал тяжелый влажный ветер – вцепился в волосы, прилепил к ногам подол. Ирина шла вперед, как в поговорке, держа нос по ветру, очутилась на Пушкинской и опять же носом к носу (хотя нет! носы у них были на разной высоте) столкнулась со своим Идолом. Идол был живой, загорелый и настолько настоящий в сравнении со своим будто бы братом , что у Ирины-Шушунны хлынули слезы, как в комиксах, – салютом-фейерверком-фонтаном в разные стороны.

Чтобы выплакать все, что скопилось, Ирине понадобилось ровно восемь минут. Она рыдала, но была при этом абсолютно счастлива – потому что Идол не только пожалел ее, но и согласился дать абсолютно ненужное (ни ему, ни Ирине) интервью. Название махачкалинской газеты, для которой Ира якобы трудилась, было подлинным, а должность и фамилию рыдающая корреспондентка сочинила на ходу.

О чем они говорили во время интервью, Ирина ни тогда, ни теперь, спустя шестнадцать лет, не помнит. Как выглядел тогда БГ, тоже не помнит, как не помнит и обстановку репетиционной базы на Пушкинской – вообще от всего разговора, больше похожего на двустороннюю исповедь, у нее в памяти остался широкий, как от маяка, луч света, падающий из окна на стол. И мерный шелест диктофона, лежащего ровно посредине между Ирой и ее кумиром.

Кажется, она задавала такие глупые вопросы, каких он давно ни от кого не слышал. Кто-то громко хмыкнул у нее за спиной, а другой кто-то так же громко объ-явил, что принес пиво. Надо было прощаться – ее явно выпроваживали, а она не хотела уходить. В воздухе зазвучал голос специй, вдруг очнувшихся и рванувших на волю: Ира в ужасе принюхалась и поняла, что вся до последнего волоска пропахла пищей.

– Я тебя провожу. – Идол резво вскочил с места.

Они спускались по лестнице, Ирина вцепилась в теплую, живую, абсолютно человеческую руку – с кожей, пальцами, ногтями. Красивая рука.

Идол дружески приобнял Иру – даже самая ревнивая жена не углядела бы в этом объятии ничего подозрительного. Дверь парадного раскрылась, словно старинная книга, – и под ноги БГ кинулась стая юниц и молодчиков. Автографы – им нужны были автографы! А у Ирины в сумочке лежала целая кассета, записанная с обеих сторон – монотонное, почти желудочное бурчание вопросов, красивые развернутые ответы.

– Как мне выйти отсюда? – спросила Ира на прощание, и БГ ответил ей, как сказочной Алисе:

– Все зависит от того, куда ты хочешь попасть.

Конечно же, она говорила не о дороге домой. И сюжет этот – при желании – мог, наверное, развернуться в другую сторону, но для Ирины даже сегодняшнего события хватило с лихвой на всю жизнь. Она ни за что не стала бы делиться услышанным – их разговор должен остаться ее тайной.

Дома, на кухне, пропахшей настоявшейся, теперь по-настоящему вкусной едой, Ирина стерла запись бесценного интервью – и крепко уснула, зная, что не забудет ни слова. Проснулась она другим человеком, готовым и к тяжелому разговору, и к новому будущему.

Сергей отпустил ее легко. Восточная девочка забрала с собой лишь маленький кусочек души. Сына она временно оставляла в Питере.

Вначале Ирина уехала в Израиль. Пробыла там ровно столько, чтобы понять, что эта страна и этот образ жизни никогда не подойдут ей – как не подходят ей одежда и мечта с чужого плеча.

Вернувшись через год, Ирина забрала мальчика, развелась и навсегда пропала из жизни Сергея.

В новом своем мире, в другом городе, на канале «Есть!», Ирина заработала воинственное прозвище Ирак и очень быстро стала незаменимым для телекомпании человеком. Она обзавелась глубокой морщиной на лбу и не менее глубоким убеждением в том, что воровство не приносит счастья даже самым везучим и самым прекрасным людям. Отныне она не прощала этой привычки никому. И особенно ближним своим.

Глава пятнадцатая,

посвященная гипнозу, психоанализу и могущественному доктору с детским именем

Психотерапевт Денис Григорьевич Мертвецов ни секунды в жизни не сомневался в том, что его ненавидят коллеги. В лицо, впрочем, неприязнь демонстрировали разве только самые отчаянные, обиженные судьбой и пациентами – прочие сладко щерились, но сжимали камень в кармане, о да. Побелевшие костяшки, зубовный хруст, бессонные ночи. Денису Мертвецову досталось такое количество бесплатной антирекламы, о которой втайне грезит любая телезвезда, – поначалу коллеги по психоанализу ненавидели Дениса Григорьевича так рьяно, что запугивали им своих пациентов, как бабайкой и террористом в одном лице. Клиенты вели себя предсказуемо, по-человечески – шли проверять информацию на себе и, единожды попав на прием, навсегда оставались верными поклонниками удивительного доктора Мертвецова. И это при том, что Денис Григорьевич всегда был категорически против долговременных психотерапевтических отношений: ему неинтересно было доить несчастного человека, ему было интересно – помочь. Решить проблему, которая согнула плечи пациента и отправила за срочной психотерапевтической помощью. И, разрешите похвастаться, прежде не было еще проблем, c какими Денис Григорьевич не смог бы разобраться. Одни требовали больше времени, другие – меньше, но ни одна не ставила Мертвецова в тупик. Пока на горизонте не воссияла золотом волос пациентка Ека П., наш доктор не ведал поражений.

Специалист по лечению зависимостей – такое скромное самоназвание было у доктора Мертвецова.

Он с детства терпеть не мог три вещи – свое имя, рассказы Драгунского и зависимости, которыми обрастают слабые люди. Имя ему не нравилось решительно, хотя мама и всплескивала руками над портретом курносого гусара, все равно «Денис» для Мертвецова звучал как зеленые сопли пополам с манной кашей. То ли дело нормальные мужские имена – Сергей! Андрюха! Саня! А теперь скажите «Дениииис» и увидите мерзкую тонкую линию, выцарапанную на стекле гвоздем… Мертвецов с детских лет приучился прикрываться при знакомстве своей одиозной фамилией, а имя прятал, как шрам или срам. Только если совсем уж не удавалось отболтаться, ронял, как монету в траву, суровый первый слог. «Дэн» – куда ни шло.

Книжка Драгунского попала в черный список Мертвецова тоже из-за имени – благодаря этим рассказам нечуткие люди начинали звать будущего врача даже не Денисом, а Дениской! Мертвецов скрипел зубами не хуже нынешних коллег, осознавших очередной успех специалиста по зависимостям, но в отличие от них прекрасно понимал уже в детские свои годы, что книжка Драгунского со временем выпадет из контекста вместе с плоскими пластмассовыми солдатиками и гонками на ржавых велосипедах.

– Какой у вас мальчик… – в этом месте мамины знакомые замолкали, мучительно отыскивая в обедневшем с возрастом лексиконе подходящее определение, – необычный!

О да, разумеется, он был необычным, Денис Мертвецов, и взрослые люди за редчайшим исключением терялись при знакомстве с ним так, что почти никогда уже не находились. Внешне Денис был чистый херувим, но умиление застывало на взрослых губах, стоило мальчику произнести хоть слово. Не по годам разумное, это слово летело в нового знакомца, как стрела с отравленным наконечником, – и тот тушевался, застывая, с рукой, поднятой для ритуального поглаживания шелковистых волос.

– Я сама не понимаю, в кого он такой, – пожимала плечами мама-Мертвецова, – мы в его возрасте портвейн пили в подворотнях, а он то Ницше, то Шопенгауэра читает. То «Улисса» в подлиннике – а я его, знаете, и по-русски не дожевала.

Мама-Мертвецова как будто жаловалась на своего Дениску, но за этим поверхностным, тонким слоем недовольства просматривалась мощная кладка гордости за своего мальчика – куда там, право слово, вашим Саням и Андрюхам!

Папа-Мертвецов сыном тоже гордился, но… слишком уж нравным был мальчик. Запросто не подойдешь, на рыбалку не уговоришь.

Милые папиному сердцу простые радости Денис не понимал и не принимал: рыбалка означала для него мертвую рыбу, шашлыки – комаров и слепней, а нормальный мужской разговор – пустую трату времени недалеких и ограниченных людей.

– Да у тебя даже девушки нет! – серчал папа-Мертвецов, а Дэн ледяным тоном ответствовал:

– А зачем мне время терять на девушек? Надо будет, найду себе жену.

И, правда, нашел. Когда стало надо, папе и маме Мертвецовым без объявления войны представили нежного вида особу, влюбленную по самые ушки, но при этом не утратившую врожденной способности к размышлениям. Умненькая была девочка, звали Наташей. Мама-Мертвецова полюбила Наташу всеми своими свободными чувствами – с ней и поговорить было о чем, и помолчать. Да вот незадача – прожили молодые вместе недолго, через год после свадьбы развелись, и, как ни пытала мама-Мертвецова своего Дениску, так и не раскрыл он, отчего им с Наташей не пожилось.

А время шло суетное, странное, мама и папа Мертвецовы летели к пенсии, как шагаловская пара над городом, – вцепившись друг в друга и не замечая перемен в пейзаже. Денис поспешно оканчивал очередные – бессчетные! – психологические курсы и посещал крайне подозрительные, с точки зрения мамы-Мертвецовой, тренинги. Впрочем, с родителями Денис разговаривал мало и строго по делу – он с ранних лет вел себя с ними как чрезмерно загруженный работой отец семейства, не успевающий за короткое домашнее время расслабиться и сбросить с лица угрюмую маску ценного специалиста (такие люди обычно умирают на первом году пенсии – сломать привычный график для них все равно что сломать хребет).

В квартире, которую покупали вместе с Наташей, Денис сделал роскошный ремонт, но, когда мама с папой пришли полюбоваться сынулькиными жизненными достижениями, их неприятно удивила одна комната. Она их прямо-таки покоробила – затененная шторами, с письменным столом, кожаной кушеткой и венскими стульями, комната походила на приемную морально и физически устаревшего психотерапевта.

– Зачем это, милый? – нервно хихикнула мама-Мертвецова, а папа быстро все понял.

Дениска собрался вести прием психов на дому! Вот что означали комната и мебель.

– Они такие же психи, как мы, – сказал сын, – хотя, разумеется, мы тоже психи. Но не беспокойтесь, пожалуйста, у меня они задерживаться не станут. Пять сеансов – и человек начинает жить по-новому.

Мама-Мертвецова развеселилась:

– А если я к тебе запишусь, сынок, ты мне тоже поможешь?

– Конечно, – не дернувшись, ответил Денис, – но даже пробовать не буду. Уж прости, мама, пожалуйста.

– Меня все одно, ни гипноз, ни психоанализ не берет, – похвалилась мама-Мертвецова, – так что можем и рискнуть. Или боишься, сыночка?

Денис щелчком стряхнул пылинку с венского стула:

– Я ничего не боюсь. А гипноз берет всех. Если это, конечно, не эстрада, а настоящий гипноз.

Мама-Мертвецова вызвала из памяти далекий вечер в Доме культурных машиностроителей. Багровый занавес, черный костюм, спящие зрители, и она сама (тогда еще не мама и даже не Мертвецова, а девушка Лина Костарева – совершенно другой человек) торчит, словно пугало посреди затихшего зала.

Гипнотизер нехорошо улыбается ей и дергает усами, как нашкодивший кот:

– А вы у нас, барышня, значит, невосприимчивы к гипнозу… Занятно, да, занятно. Бывает, да, бывает.

– …Давай! – сказала мама-Мертвецова и тут же пала на диванчик, разметавшись на нем, будто комсомолка, решившая наконец оставить в прошлом постылое девство.

Папа же явственно испугался и принялся тянуть маму с диванчика за руку – круглую и розовую, как батон докторской колбасы:

– Алина, не надо, слышишь! Не надо, я тебе говорю! Есть в этом что-то античное и неприятное, прошу тебя, встань!

Напрасно папа напрягал ослабшие под властью времени мышцы плечевого пояса и голосовые связки – его Алина лежала на диванчике прочно и необратимо, как «Титаник» на дне океана. Спорить с женой, пришедшей в такую духоподъемность, было бесполезно – этому папу научили долгие радостные годы совместной жизни. Вот почему он символически плюнул в сторону, хрустнул позвонками и гордо понес свой радикулит на улицу – докуривать оставшееся здоровье.

Денис же, подняв виртуальную перчатку, готовился к сеансу и видел вместо матери чужого человека. Подрагивающие темные веки, густо намазанные тенями «голубое озеро». Ровная, почти не зарисованная морщинами кожа и руки, сложенные на груди, как у мертвеца.

Алина изо всех сил пыталась не рассмеяться – и некстати вспомнила, как маленький Дениска ел на кухне блины с вареньем. Густая сладкая жижица пролилась ему на штанишки и стекала на пол так, словно мальчик писал вареньем. Алина хохотала, а парень так обиделся на нее, что ни разу после этого не соглашался ни на блины, ни на варенье. Один… два… три… Варенье… варенье… Что-то он там говорит уютное – про состояние покоя, про сон… Теперь – про сигареты… Алина встрепенулась, хотела поднять руки, но они были накрепко приклеены к груди. И попа не отрывалась от дивана. И ноги лежали на нем тяжеленными болванками.

«Послушай, сын, хватит!» – попыталась сказать Алина, но язык ее тоже лежал во рту, будто стальной брусок, и, хуже того, сама она стремительно, как украденная девушка, завернутая в ковер, катилась с обрыва в пропасть. В сон.

– Когда я скажу «десять», ты откроешь глаза. – Голос Дениса вошел в комнату, словно человек.

Алина с трудом разлепила веки и оторвала ладони от груди. Тело вернулось в подчинение, серьезный сын сидел за письменным столом и внимательно смотрел на матушку. Смотрел без всякого злорадства, а с чем-то вроде сочувствия. Алина же в очередной раз удивилась тому, какой красивый мужчина – ее сын…

– Я что, наболтала лишнего? Почему ты так смотришь? – кокетливо спросила мать, поднимаясь с диванчика.

– Голова не кружится?

– Кружится.

– Ну так еще полежи…

– Нет, я к отцу, покурить…

– Курить ты, мамочка, больше не будешь. Надоело мне смотреть, как вы гробите свое здоровье.

Алина ахнула, но прекрасное лицо сына осталось неподвижным, будто на портрете.

Под дверью очень вовремя заскребся папа.

– Входи, отец, мы уже закончили. – Денис распахнул дверь, и за папой в комнату проследовал длинный, густой и… отвратительный табачный шлейф.

Алина даже не подозревала, что он настолько отвратительный!

– В чем дело, милая? – подозрительно спросил папа-Мертвецов. – Ты так странно ко мне принюхиваешься…

Мама-Мертвецова сжала шею пальцами и побежала в туалет, удобно расположенный рядом с приемной. В туалете ее бурно вырвало, после чего – хотите верьте, хотите сомневайтесь – курильщица с тридцатипятилетним стажем Алина Мертвецова стала убежденной печальницей здорового образа жизни. Такой убежденной, что в конце концов и мужа своего Григория Александровича вынудила бросить курить и пройти курс лечения гипнозом.

О да, теперь они оба безоговорочно верили и в гипноз, и в своего сына: Денис оброс клиентурой так стремительно, как заброшенный дом обрастает пылью и паутиной. Расслабленные коллеги Мертвецова поначалу неверно оценили новичка: вальяжный психотерапевт Игорь Маркович Шуман даже не удостоил его рукопожатием!

Вы, разумеется, знаете Игоря Марковича – чаще, чем он, на телеэкранах нашего многоканального города появляются, пожалуй, только мэр Андрей Алексеевич Рябчиков и кулинарная звезда Геня Гималаева. Да-да, вы правильно вспомнили – это тот самый Игорь Маркович, что любит складывать ладони домиком и сладострастно мычать в микрофон. Один час психолечения у Игоря Марковича стоит примерно столько же, сколько вы заплатите за месяц обучения ребенка в частной гимназии «Умница» (размер взноса не разглашается, как и стоимость консультации у Шумана).

А круглая, как луковица, язвительница и юнгианка Аделаида Бум поначалу начала строить Мертвецову куры. Помнится, когда он еще не избегал общих психотерапевтических сборищ и даже надеялся чему-нибудь там научиться, всех их вместе вывезли однажды на турбазу, километров за семьдесят от города. Называлось это «семинар по обмену опытом». За городом бушевала совсем было позабытая Денисом природа: белые полосы тумана над болотом, душистые сосны, кровавые капли костяники в траве и грибы, кокетливо прикрытые перегнившими листьями.

– Денис Григорьевич, посмотрите, какой прелестный мухоморище! – кричала пышная Аделаида Бум.

Ее резиновые сапоги мелькали впереди психотерапевтического отряда, как лопасти ветряной мельницы пред благородным идальго. В руке психологини и вправду алел мухомор – бесстыдный, будто грех, и яркий, точно воспоминание о нем.

– Бросьте его в травку, Аделаида Сергеевна, – флегматично посоветовал Игорь Маркович, закутанный от грехов подальше в прозрачный дождевик, – поздновато нам с вами грибками увлекаться…

Аделаида Бум вспыхнула, что ваш светофор, – ух, она не любила, когда напоминали о возрасте! Да еще в такой день, когда на ней была яркая красная ветровка в черную точечку (Аделаида Сергеевна одолжила ее у половозрелой дочери, и ни та ни другая ни разу не задумались о том, что в ветровке этой любая женщина средних лет будет выглядеть как Минни-Маус на пенсии)! В самый долгожданный день, когда красавец Мертвецов, явственно нуждавшийся в наставлениях опытной женщины и одаренного психолога, был к ней так близок – протяни руку и сорви… Надо же было старому жирному Шуману все испортить!

Мухомор полетел в траву, а Мертвецов прошел мимо, даже не заметив, что рядом со зловещим грохотом обрушились надежды Аделаиды Бум.

Честно говоря, он вообще не замечал в тот день ничего и никого, а думал – как удивительно, что природа долгие годы была на месте: и лес, и грибы, и деревья, и кровинки костяники… Как будто не было ни учебы, ни тренингов, ни бизнеса, поначалу буксующего на всех поворотах, – природе нет дела до того, чем занимается Денис Мертвецов и чего чает. Природа просто – была, и спасибо ей за это!

Аделаида Бум природу не любила – игры с мухоморами затевались исключительно для прекрасного Мертвецова. Но пухлую юнгианку в очередной раз не оценили по достоинству, и потому в лагере недоброжелателей Дениса прибавилось еще одной – весьма увесистой! – персоной. Денис не придал этому значения – он в те молодые дни и юные годы смотрел мимо людей, воспринимая их серым гудящим фоном: лишь у него в кабинете, на консультациях, человек отделялся от общей массы и начинал походить на самого себя.

Тем более не замечал он таких недостроенных личностей, какими, с его точки зрения, были и Шуман, и Аделаида Бум, и прочие психодеятели с менее эффектными именами. Женщины Денису нравились совсем другого типа, нежели те, что прорастали в психологической среде, а с мужчинами ему и вовсе было скучно, как бывает скучно с самоуверенными неврастениками.

Женщины Денису нравились разные, но всегда и только – молодые. Лучше бы девушки. Только-только оперившиеся – превратившиеся, значит, в  пери, – с блестящей кожей, мягкими ручками и шелковистыми коленями. Такие юные девушки, что трогательно не ценят своей молодости и таскают у мамаш тяжелые, точно ненависть, французские духи. Мамаши – те сами были готовы, подобно гражданке Бум, – упасть к дорогим штиблетам доктора Мертвецова, но к женщинам, перешагнувшим за тридцать, Денис Сергеевич относился совершенно иначе. Ибо они были уже не пери – они были пери зрелыми , а это совсем другое слово. И другое отношение.

– Если вдруг возникает такая ситуация – а она возникает намного чаще, чем вы подумали, – откровенничал доктор Мертвецов с любимой пациенткой Геней Г., – что даме нужно от доктора не только лечение… что ж, тогда нужно ей предоставить все в ассортименте. Это будет только на пользу делу.

Геня Г. кривила губы вправо, потом влево. Ей не пришло бы в голову соблазнять прекрасного психотерапевта – вдруг он перестанет быть прекрасным психотерапевтом? Кроме того, чтобы увлечь доктора на кожаную кушетку, надо было чувствовать себя уверенной в собственной женственности, а этим не могли похвастаться ни сама Геня Г., ни львиная доля дам, проникших на территорию Дениса Григорьевича.

Секретарши доктора Мертвецова, которых он менял со скоростью белья, открывали двери пациенткам и озаряли приемную сияющими лучами подлинной молодости. Секретарши могли быть некрасивы, но они всегда были молоды – и зрелые дамы мгновенно вяли на этом фоне: их плечи опускались под тяжестью дорогих манто, и сумки стоимостью чуть менее приличного автомобиля тянули к земле ухоженные руки. Очередная секретарша, выставив молодую веселую грудь, как великолепный щит, одним своим видом способный обратить противника в бегство, помогала стареющей богачке снять меха и вела в светлый кабинет Дениса Григорьевича, где он уже вставал из-за стола, тоже невозможно молодой, да еще и красивый, как новая мебель.

Разумеется, коллеги Дениса Григорьевича, до которых регулярно доносились мощные ветра новостей и сплетен, были в курсе, какой круговорот женщин происходит в кабинете дружно ненавидимого ими Мертвецова, и ненавидели его по этой причине еще сильнее.

Он ни секунды не сомневался в ненависти коллег – и по утрам, разглядывая свежую птичью отметину на ветровом стекле, всерьез думал о том, что она похожа на пулевое отверстие.

Зато пациентки и пациенты любили доктора Мертвецова с такой целенаправленной силой, что порой любовь мешала ему работать и оказывать этим же самым пациенткам и пациентам необходимую психологическую помощь. Даже когда человек приходил к нему с жалобой на воспаление третьего глаза, Мертвецов обещал решить проблему – и единственным вопросом, который вставал между болезнью и выздоровлением, был вопрос времени.

Больше всего, впрочем, Денису нравилось бороться с разного рода зависимостями – сам не зависящий в этой жизни почти ни от чего, Мертвецов бросал дурным привычкам решительнейший вызов, и редко какая привычка могла перед ним устоять. Потому и в приемной у него всегда была труба нетолченая и зависимые люди ожидали приема, мрачно разглядывая друг друга и гадая, кто чем страдает.

Проще всего было с обжорами и несчастными влюбленными, затем следовали алкоголики, замыкали ряд курильщики и наркоманы. Экзотические зависимости Мертвецов тоже врачевал – они лечились примерно одинаково, а частности зависели от больного. С умными людьми Денис Григорьевич подолгу беседовал, иногда не без удовольствия для себя. Дуракам выдавал четкие инструкции, а прочих запугивал и высмеивал.

Агнесса О. (курильщица, выпивоша, любительница крутить романы с абсолютно не подходящими ей мужчинами – все успешно и последовательно побеждено), бывшая пациенткой Мертвецова и его приятельницей, перенесла тяжелейший стресс в процессе четвертого визита к чудо-доктору. Этот стресс прилетел в лицо, как нокаут.

– Вы что же, Агнесса, вправду думаете, что очень хорошо выглядите?

Агнесса О. дернулась, словно кукла на веревочках (она, впрочем, и была в данный момент послушной куклой, просто ей об этом никто не сказал). Испуганно улыбнулась – ай, какой злой доктор, зачем он обижает хорошую девочку? Он, наверное, пошутил? В юности Агнесса О. была прекрасна, словно несбыточная мечта, и, если бы Денис Григорьевич проходил мимо в ее двадцать лет, он бы… он бы не прошел мимо! С годами внешность Агнессы О. изменилась – а привычка считать себя красоткой осталась. Так располневшая в талии матрона не может отказаться от облипающих платьиц, и жировые складки для нее – невидимки. Так женщина с пожелтевшими от возраста и сигарет зубами по-прежнему лучезарно скалится – словно не было последних двадцати лет и миллиона выкуренных палочек с фильтром (кстати, палочками называл сигареты не кто иной, как доктор Мертвецов: «Ну разнервничаетесь вы, закурите – и что, вам эти палочки помогут?»)

Но позвольте, расстроилась бы в этом самом месте Агнесса О., почему вы сравниваете меня с жирными матронами и беззубыми курилками? Я неплохо выгляжу!

– Вы, Агнесса, выглядите на свои тридцать восемь, – безжалостно сказал Денис Григорьевич и улыбнулся, будто поставил точку в конце своей диатрибы. – И те, кто делает вам комплименты, безбожно врут!

– Безбожно! – передразнила Агнесса О. – Да вы сами – безбожник! Вы же мне объясняли, что никакого Бога нет, а христианство – всего лишь затянувшаяся шутка.

– Не меняйте тему, – рассердился Мертвецов, – мы с вами замечательно общались, и Бога вправду нет, но речь не о том. Вам надо бросать курить, пить и влюбляться в неподходящих персонажей. И тогда вы будете лучше выглядеть, – ненамного, но лучше.

Агнесса О. ушла из кабинета Мертвецова в задумчивости – и вечером почти час стояла перед зеркалом в ванной. Вполне свежая мордочка. Две тонкие морщины под глазами и две – от носа к губам. Волосы – мечта парикмахера, фигура – хоть замуж выходи.

«Да он же специально! – осенило Агнессу О. – Это он специально наговорил мне гадостей, чтобы я взяла и тут же бросила ему и пить, и курить, и звонить Ваньке на домашний номер!»

Она швырнула в зеркало полотенцем, разревелась и пошла было в кухню за коньяком, но вдруг вернулась в ванную.

«А если он не врал?»

Агнесса О. так и не добилась от доктора Мертвецова правдивого ответа на этот вопрос, но в процессе лечения они стали хорошими друзьями. И видели бы вы, как она сейчас выглядит! Вначале Денис Григорьевич отучил пациентку О. выпивать, затем – звонить неподходящему Ваньке, потом они разбирались с курением, потом – с лишним весом, появившимся в процессе борьбы с курением. И лучшее, что могла сделать для своего друга-доктора благодарная Агнесса О., – привести в кабинет множество своих зависимых знакомых, среди которых воссияла теплым светом кулинарная телезвезда Геня Г.

Именно этому факту коллеги Мертвецова завидовали с особой обстоятельностью, обсасывали его, будто сахарные косточки, и жевали до полной безвкусицы, как гудрон в голодном советском детстве. Игорь Маркович Шуман, большой знаток хорошей кухни, удачно воплощавший в себе и гурмана, и обжору, неоднократно приглашался на кухню кудесницы Гени – готовил в программе «Звездное меню» ризотто с осьминогами и салат из арбуза с авокадо. Генечка ахала, вежливо восхищалась, но глазки у нее оставались холодными и блестели значительно меньше в сравнении с арбузными семечками. А ведь как Игорь Маркович хотел подружиться с Гималаевой – вы даже представить не можете, насколько далеко он был готов пойти ради ее гениальной кухни! Но нет – наивная Геня предпочла услугам опытнейшего специалиста кух о нный (Игорь Маркович любил произносить это слово с ударением на втором слоге – так получалось звучнее и созвучнее его вкусам) психоанализ Дениски Мертвецова, ничем, кроме своей вечной красоты, не примечательный!

Аделаида Бум, узнав о том, что Генька (юнгианка Бум называла известных в городе и стране людей, используя уничижительно-ласкательную форму имени) отдала душу негодяю Мертвецову, так всплеснула пухлыми руками, что чуть не выбила у дочери из рук тарелку с борщом. Они собирались мирно, по-воскресному пообедать, вдруг неожиданный звонок коллеги сбил все планы и погрузил Аделаиду в раздумья такой тяжести, каких этот крошечный мозг давно не переживал. Опасаясь перегрузок, Аделаида напрямую позвонила в студию Геньке, даже не подозревавшей, впрочем, о ее существовании, и посоветовала не доверять самозванцу Мертвецову – Лжедмитрию российской психотерапевтической школы!

– Да будет вам, – весело отмахнулась Геня, ошибочно приняв Аделаиду Бум за не в меру заботливую фанатку, – уж как-нибудь с доктором я сама разберусь. И не Лжедмитрий он, а Дориан Грей!

Геня давно переименовала Дениса Григорьевича в Дориана – и тот, как ни странно, отзывался. Мама-Мертвецова и папа-Мертвецов, узнав, что к сыну на прием приходит Королева Кухни, заняли низкий старт – Геня была не замужем, а годами почти равна Денису. Прекрасная партия, сынок, облизывались родители, но доктор отмахивался от маминых (она тут была главная) провокаций. Геня не смогла бы пройти ни внешний, ни, что намного важнее, возрастной контроль.

И точно так же ни возрастной, ни внешний контроль не смогла бы пройти очередная пациентка доктора Мертвецова – самая обыкновенная блондинка Катя П. Впервые распахивая перед ней дверь, доктор не догадывался, что именно благодаря ей он сам впервые в жизни испытает вскоре истинную и мучительную зависимость.

Любимая пациентка Геня Г., с которой доктор Грей обсуждал помимо прочего книжки, фильмы и смысл существования, ни за что на свете не поверила бы в такой сюжетный поворот и признала бы его неубедительным. Прочти она про сей финт в романе, запросто освистала бы автора: как же так, герой одержим юницами, а лапки складывает пред взрослой женщиной? Но жизнь, к счастью для всех нас, отличается от романа еще и тем, что не нуждается ни в логике, ни в оправданиях – все может быть. Все может быть, как угодно судьбе, и точка.

Денис и сам себя понять не мог – точнее, он прекрасно мог себя понять и даже мог прописать себе лечение, но ему впервые не хотелось бороться с зависимостями. Он начал понимать одержимость своих пациентов – Кате П. хватило месяца, чтобы стать для своего доктора не только клиенткой, но вдохновением и радостью.

Возможно, дело было в веснушках – мелких золоченых зернышках, присыпавших Катин нос, как пудрой. А может быть, в теплом запахе ее кожи – не то свежевыпеченный хлеб, не то горячее, из-под утюга, белье. Скорее же всего дело было в том, что Катя имела фатальное сходство с девочкой из пионерского лагеря «Салют», безответной любовью к которой юный Мертвецов промучился две смены подряд. Да что гадать! Коллеги Дениса Григорьевича могли злорадствовать и ликовать – доктор пал жертвой болезни и не собирался исцеляться сам.

Прохладным сентябрьским вечером они с Катей бродили по рынку, словно по лучшему из музеев. Ека покупала грибы-лисички – золотистые, как волосы тициановских женщин, гладила громадные головы тыкв, выбирала самые блестящие баклажаны и самые скрипучие, тугие початки кукурузы, завернутые в листья, как в пеленки. Доктор М. нес сумку, доверху набитую дарами природы, и думал, что природа и сама – дар. Как Катя. Как зависимость. Как любовь.

– Интересно, почему так получается, – сказала вдруг Катя, – только научаешься любить эту жизнь, тут же следуют перемены… Просто потому, что ты стал старше, или выросли дети, или нужно сменить работу, развестись, уехать…

– Интересно, что ты говоришь об этом почти теми же словами, что Геня Гималаева, – откликнулся Денис. – Был у нее об этом целый роман.

– Книга? – Катя опустила сумку на асфальт.

– Да, книга. Она ее выпустила еще до того, как…

Тут Денис Григорьевич прикусил язык, но Катя словно не обратила внимания на его оговорку (на самом деле не оговорка, а нарушение всех профессиональных норм и правил). Она подхватила сумку и пошла рядом с доктором-болтуном. Осенний ветерок услужливо приподнял им воротники и подтолкнул в спины – чтобы спешили навстречу прекрасному будущему.

Глава шестнадцатая,

рассказывающая историю домработницы, которая любила ездить в Париж

Ранним утром, когда первые зевающие трамваи выползают из депо, когда мальчишки досматривают сладкие рассветные сны, а собаки крадутся к дверям с поводками в зубах, ранним утром по нашему городу шагают сотни похожих друг на друга женщин. Далеко не каждая из них крашеная блондинка с ногами тридцать пятого размера, и одеты они по-разному, но все равно при этом похожи друг на друга чем-то неуловимым, окутывающим их, будто шлейф. Может быть, это едкий запах моющих средств, впитавшийся в поры и заменивший духи, может быть, вечная и неизлечимая усталость в покрасневших от малого сна глазах, а может быть, подозрительный взгляд, которым они рассматривают уличные лужи, неряшливые заборы и граффити на гаражах: непорядок, который им не под силу устранить. Эти женщины – домработницы, и на протяжении долгих восьми лет Аллочка Рыбакова была одной из них. Худенькая, молчаливая, до ледяной корочки вежливая со всеми, Аллочка никогда не рассказывала, почему взялась за такую работу – но мы сделаем это за нее. Возможно, это будет первый раз в жизни, когда кто-то возьмется сделать работу за Аллочку Рыбакову, привыкшую всегда и все делать собственными руками.

Когда в семью Аллочки (о которой и теперь мало что известно на канале «Есть!») пришли тяжелые времена, она не стала плакать и жаловаться на жизнь, но очень вовремя вспомнила бабушку.

– В конце концов я внучка Аллы Ивановны! – заявила Аллочка матери и через день нашла работу в богатом доме.

Там, в богатом доме, за страшные грехи уволили очередную домработницу: она поставила грязную обувь в шкаф, забыла помыть хозяйкины коврики для йоги и выстирала бельевые кружавки в машине.

Аллочка глубоко вдохнула, а потом выдохнула из себя всю спесь, брезгливость и уверенность в завтрашнем дне. Все, что мешает заниматься унылым повседневным трудом, вылетело из Аллочки вместе с мощным выдохом. Пожалуй, даже слишком мощным для такого хрупкого тельца.

– Какая-то вы тоненькая, – недовольно сказала хозяйка богатого дома, безуспешно сжигавшая мясные балконы, на манер гриба-чаги произраставшие на ее боках и животе.

Йога, тренажеры, потение в сауне, диета, таблетки – и все равно мерзкие балконы грозились перерасти в террасы, а потом подчинить себе всю площадь изобильного хозяйкиного тела. Аллочка смотрелась рядом с ней, как прутик на фоне собора, не прилагая к достижению прутиковости дополнительных усилий.

Хозяйка еще что-то недовольно пробурчала, глядя, как худышечная домработница уходит с ведром в руках в дальние комнаты. Когда же Аллочка окончательно скрылась из виду, обладательница балконов распахнула перед зеркалом халат и вновь начала изучать ненавистные пышные формы.

Аллочка методично отмывала чужую грязь со стенок унитаза, ползала по полу, сметая чужие волосы, и думала о бабушке. Интересно, откуда бабушка могла знать, что однажды Аллочке пригодятся ее уроки? Она и впрямь умела делать все и, что намного важнее, не боялась никакой работы. Она, впрочем, вообще ничего и никого боялась – и в этом они с Аллой Ивановной тоже были схожи.

Алла Ивановна, строгий и неподкупный товаровед серьезного, как гимн, торгового предприятия, была исключительной хозяйкой – настолько исключительной, что многие знакомые хотели бы исключить ее из числа своих знакомых. Проще говоря, хозяйственная одаренность Аллы Ивановны пускала их по тупиковому маршруту зависти, не способной переродиться ни во что вдохновляющее.

– Вчера приходили с работы, – заводила Алла Ивановна любимый монолог, как другие включают дорогую телепередачу, – и все, буквально все хором сказали: «Аллыванна, ну как же у вас всегда чисто! И как всегда вкусно!»

Эти вежливые хоровые «все», которые приходили с работы к Алле Ивановне даже после того, как она вышла на пенсию, – они представлялись маленькой Аллочке слипшимися боками и маленькими, словно шпроты из дефицитной баночки. Хотя для Аллы Ивановны шпроты были не дефицитом, а прозой жизни – и она очень страдала, что любимая внучка не ценит достигнутых бабушкой пищевых благ, а трескает бедняцкие продукты – черный хлеб с солью и твердые, как принципы советского человека, баранки. Загадочных «всех» Аллочка так ни разу и не увидела – для посещений они выбирали дни, когда девочки не было.

Аллочка любила сверкающую, как хрустальная шкатулка, бабушкину квартиру, набитую ценными вещами – их товароведу дарили по случаю и продавали в ответ на прямую просьбу. И, конечно, девочка очень хотела бы увидеть, как синхронно склоняются – будто в балете – головы вежливых «всех», как они восторженно складывают губы колесиком и прижимают к груди ладони с выпрямленными пальцами – словно пытаются остановить рвущийся на волю крик.

Бабушка терпеливо учила Аллочку всему, что умела делать сама. Как мыть окна, чтобы на них не оставалось разводов, как гладить рубашки, чтобы на рукавах не было складок, как сварить такой борщ, чтобы муж забыл шляться по друзьям и шел домой на запах, как собака на голос хозяина. Этот абстрактный муж в бабушкиных домашних лекциях был самым популярным персонажем, а живой и морщинистый, как старое яблоко, дедушка Володя упоминался редко – то ли не дотягивал до звания мужа, предпочитая ухоженным комнатам родного дома далекий замшелый гараж (и даже борщ не помогал!), то ли просто надоел Алле Ивановне за долгую совместную жизнь. Дедушка Володя сидел в гараже с мужиками почти каждый вечер – маленькой Аллочке гараж представлялся чем-то очень позорным, но когда она видела дедушку по возвращении, то каждый раз об этом забывала: дед лучился счастливыми морщинками и обязательно вручал карамельку с отбитыми боками.

Алла Ивановна не терпела всего две вещи в жизни, зато какие это были вещи! Первая – человеческая неопрятность в полной широте ее проявлений, с ней бабушка Аллочки вела непрекращающуюся войну по всем направлениям. Второй вещью были непонятные поступки, вылезающие за рамки, однажды установленные Аллой Ивановной и отныне не подлежащие отмене, как не подлежал отмене волосяной узел на макушке, придававший бабушке сходство со снежной бабой в ведре. Например, бабушка терпеть не могла людей, которые без повода ходят друг к другу в гости или, того хуже, путешествуют. «Вот ходят, ездят, Бог в помощь разносят!» – ворчала Алла Ивановна, сама, впрочем, любившая принимать у себя всех , но лишь по строго определенным дням и после долгой подготовки.

Взрослая Аллочка Рыбакова тоже не любила спонтанных гостей – и вообще все чаще слышала внутри себя бабушкин голос, бурчащий не самые приятные вещи. Включить или выключить в себе бабушку Аллочке становилось труднее от года к году. «Возможно, однажды я стану такой же точно, как она, – думала Аллочка. – Какой точно?..»

Алла Ивановна была из тех женщин, которые каждый день перепрыгивают от одного дела к другому – будто переходят болото по кочкам. Эти женщины очень мало спят, едят на ходу и презирают лентяев как класс. С годами усталость и самодовольство женщин такой породы приводят их сначала к депрессиям, а потом к психотерапевтам. Если повезет с врачом, аллу ивановну медленно переформатируют, разворачивая лицом к самой себе. Ее учат отдыхать и не хвататься судорожно за самые разные дела. Ее учат не мыть посуду по целому дню и равнодушно смотреть, как в корзине копится нестиранное белье. Если аллу ивановну удастся отправить одну на курорт – это совсем хорошо, но обычно алла ивановна совершает побег с курорта после первого же ужина в ресторане или ночевки в гостиничном номере, где все делают не так, как нужно.

Вычищая чужую раковину, развешивая чужие кофточки по чужим плечикам и опрастывая лоток за чужим – очень сильно линяющим котом, Аллочка думала о том, что она бабушкиной породы, но не во всем, нет, не во всем! Помните, как в детских книжках? Посмотри на рисунки, найти пять отличий.

Прежде всего Аллочка совершенно не нуждалась в благодарности – ей хватало зарплат и премий. Подарки от работодателей – просроченные помады, халявные шампуни и бонусные сумки – раздражали ее ничуть не меньше, чем подношения не в меру активных родителей в далекие годы школьного учительства. «Алла Витальевна, конфеточки к празднику», – лебезила мама очередной дурочки, выкладывая на стол прямоугольную коробку с надписью, как сейчас помнит Аллочка, «Искушение». Аллочка потом передарила эту коробку знакомому монаху – не без задней мысли.

Каким далеким казалось ей теперь это учительство. Работать в школе очень быстро стало роскошью, позволить себе которую могли только обеспеченные – Аллочке же опереться было не на кого, наоборот, это на ней со всех сторон висели родные и близкие… нет, пока еще не покойной, а деятельной и сильной женщины.

Папа и мама – советская версия Филемона с Бавкидой, трогательные и беспомощные, как зимние птички. Папа так и не отучился от слова «товарищи» и привычки каждый час смотреть новости, мама же в окружающей действительности безошибочно выделяла только то, что сохранилось неизменным со времен молодости, – прически ее, костюмы и мысли были такими же, как в 70-е. Не те, заграничные 70-е – кузница моды и музыки, а наши родные, унылые, будто пельменный дух в забегаловке.

Кроме Аллочки у мамы с папой была младшая дочка – вредный сестрень по имени Анька, особа въедливая и дотошная, как завуч (завучем она в конце концов и стала). На Аньку в смысле финансов никто особо не рассчитывал – она крайне неудачно выскочила замуж, родила мальчика и вернулась к родителям. И потом, сколько получают те завучи? Смешно, товарищи!

В общем, когда семью в очередной раз накрыла безденежная пелена – Аллочка узнавала ее по запаху, в доме вдруг начинало резко пахнуть бедностью, будто пылью в давно неубранном жилище, – в дом явилась еще одна беда. Заболел отец, заболел тихо, страшно и быстро. Мама, ничего до той поры вокруг не замечавшая и стоически принимавшая все, что выдавали сверху, заболела за ним следом – у одного рак, у другой инсульт. Денег на лечение надо было тратить столько, сколько Аллочка даже во сне увидеть не могла. И помочь некому – сестрень Анька прикрывалась сыном, как щитом, объясняла, что у нее нет возможности заниматься родителями и зарабатывать им на лекарства. Она сама мать, твою мать! Бездетная Аллочка играла желваками, как актер из фильма о трудной жизни английских джентльменов, но спорить с сестренью не спорила – мальчишка всегда был рядом с матерью, и у него такие круглые, такие карие глаза…

Вот тогда Аллочка Рыбакова и поняла, что в жизни ее не случится чуда. Никогда не обнимет ее теплыми руками заботливый человек и не откроет ей ни свою душу, ни тайну банковского вклада. Мечты закончились вместе с молодостью – ведь даже младшей сестрени Аньке исполнилось тридцать, и сын сказал ей в зоопарке: «Смотри, мама, бегемоту всего двадцать восемь, он моложе тебя!»

Отец ушел скоро, но в последние месяцы мучился не так, как мог бы, – все благодаря Аллочкиным деньгам. Отца Аллочка похоронила, а маму удалось выходить. Совсем старенькая и грустная, как все одинокие Бавкиды, мама сидела дома с кареглазым внуком, пока Аллочка бегала со шваброй по чужому дому, а сестрень Анька вразумляла в школе чужих детей.

Хозяйка квартиры, с ее мясистыми балконами, оказалась совсем неплохим человеком и, убедившись в Аллочкиной всесторонней чистоплотности (она великолепно драила квартиру, но даже не помышляла о том, чтобы отдраить заодно и балконного мужа – полненького депутата с чудным именем Эрик Горликов), догадалась наконец, какое ей досталось сокровище! Подружки Балконши только успевали увольнять прислугу. У Таньки домработница пришла однажды пьяной с раннего утра, да еще и с собой, видно, принесла и догонялась втихушку, пока Танька не унюхала подозрительное амбре. У Лизки няня оставила пятилетнюю Еву на детской площадке и закрылась в хозяйской спальне с мужиком. У Маринки… да что перечислять! Сами знаете, как сложно найти в наше время приличную няню и надежную домработницу – как сказала одна умная девушка, гораздо проще обзавестись новым мужем! А Балконше сокровище досталось практически даром – она не переплачивала Аллочке и поначалу не переживала о том, что домработница от нее убежит.

Больше всего в процессе работы Аллочку поражало вот что. Откуда в чистом доме при регулярной и старательной уборке берется столько грязи? И почему хозяйкины длинные волосы устилают равномерным ковром всю их немаленькую квартиру? Темные длинные волосины встречались и на кухне, и в ванной, и даже на лоджии, куда Балконша выходила совсем редко. Можно подумать, что хозяйка линяет – но нет, с гривой у нее было все в полном порядке, и она этим явно гордилась.

Однажды она вернулась после очередной поездки в Париж – они ездили туда с Лизкой и Танькой за тряпками – и подарила Аллочке шампунь для стареющих волос : Аллочка вспыхнула и забросила подарок подальше. Его откопала дотошная сестрень и провела полевые исследования моющего средства. Шампунь оказался отменным – сестрень так распушилась после него, что можно было идти на улицу без шапки, но Аллочке все равно было обидно. И еще ей было обидно за Париж. Разве можно ездить туда за шампунями и тряпками?

Аллочка была влюблена в Париж, как в мужчину, – но никогда не думала всерьез о том, что у этой любви есть хотя бы крошечный шанс стать счастливой. Та жизнь – с Парижами, с шоколадными обертываниями в салонах красоты, с ботильонами за пятьсот долларов – проходила далеко от Аллочки, настолько далеко, что она и не задумывалась о том, что имеет право туда заглядывать. Вот заглядывать в стульчак и хозяйскую кровать она имела полное право – и так привыкла следить за чистотой, что и у себя дома внезапной тигрицей кидалась на всяческий непорядок.

– Смотри, у тебя приход! – веселилась сестрень Анька, когда Аллочку в очередной раз скрутила на месте нервная судорога и она прервала обед, заметив на полу липкое пятнышко и кинувшись к нему, как грибник к боровику.

Такое повторялось регулярно: даже лежа в ванне, Аллочка углядывала вдруг непротертый кусок панели или чудом сохранившийся островок грязи на полу – и тут же вылезала с хлюпаньем из теплой душистой воды, принимаясь за работу. Однажды она яростно бросилась с тряпкой на солнечные полосы света, изрисовавшие лакированный хозяйский шкафчик, и далеко не сразу разобралась, почему они не отмываются.

А еще Аллочке ужасно хотелось вымыть, вычистить весь дом разом и… запретить пользоваться комнатами, покрыть чехлами мебель. Главное – не видеть, как все вновь упрямо покрывается жиром, грязью и пылью.

Приготовленную еду Аллочка жалела меньше – когда ее великолепный борщ исчезал за два дня вместо запланированных четырех, она ликовала. Хозяин квартиры, депутат Горликов, мурлыкал над ее блюдами, будто кошка над голубем, и часто заглядывал в кухню задолго до окончания готовки:

– Аллочка, ну так что там сегодня у нас?

Балконша, та предпочитала легкую диетическую кухню – во всяком случае, именно такими словами выражались ежедневные гастрономические грезы. И днем, молодца такая, она держалась изо всех сил – обходила кухню стороной и мазалась дорогой помадой, чтобы жаль было съесть во время еды. А ночью у Балконши истощались силы, она являлась на кухню, словно тень Дария, и пожирала остывшие Аллочкины деликатесы, как Сатурн своих детей.

Детей у Горликовых, к слову, не было – это сближало их с Аллочкой.

Гром грянул, как водится, не из тучи – Балконы вновь терзали парижские магазины, когда у Аллочки скоропостижно умерла мама. На пятый день сиротства бледная Аллочка привычно поднималась по ступенькам горликовского таунхауса. Обычно в этот час депутат еще спал, и Аллочка открывала дверь своими ключами – Горликовы так доверяли домработнице, что почти не имели от нее тайн. Но в то роковое сентябрьское утро свежий Эрик Горликов в шелковом халате поджидал Аллочку в прихожей и, не дав изумиться как следует, неумело набросился на нее. Не с ножом, а, разумеется, с ласками.

Картинка получалась, честно говоря, комическая. Представьте изнуренную тяжким физическим трудом женщину с педагогическим образованием, которая молча и, можно сказать, даже вежливо отбивается от пыхтящего краснощекого толстячка, запутавшегося в длинном халате с восточным узором.

Горликов, не будучи агрессором по природе, быстро сдулся, отступился от Аллочки и, упав на персидский ковер, вывезенный неугомонной Балконшей с какого-то туристического Востока, закрыл лицо руками. Аллочка перевела дух и мучительно пыталась сообразить, что теперь делать и как себя вести. Ковер покрывал толстый слой кошачьей шерсти, с кухни несло тяжким, как длань судьбы, сосисочным амбре, а лежащий на ковре толстенький хозяин смотрелся диванным валиком, по небрежности угодившим в прихожую.

«Что делать, что делать?» – одна и та же мысль, как сошедший с ума философ, билась Аллочке в висок, а Горликов тем временем выдавил из себя нечто среднее между голубиным клекотом и рыданием смертельно несчастного человека.

Думайте что хотите, но Аллочке Рыбаковой, незнакомой в те годы ни с выражением, ни даже с понятием «сексуальное домогательство», стало жаль депутата. Она села рядом с ним на ковер и машинально начала сгребать ребром ладони кошачью шерсть.

– Вы, Аллочка, не сердитесь на меня, – плакал депутат Горликов, – вы просто не представляете, какая у меня сейчас жизнь.

И, прерывисто, по-детски вздохнув, начал рассказывать домработнице обо всех своих страхах и крахах, о том, как замучили его вечные балконные претензии, а также глупые соратники, одышка и плохая погода за окном.

– Пожалуйста, только Наташе про это не говорите, – взмолился Горликов, почему-то показав при слове «это» на свой шелковый халат, нуждавшийся, как отметила Аллочка, в скорейшей стирке. – Я все для вас сделаю, все что хотите, – может быть, у вас есть какое-нибудь особенное желание? Премия? Поездка?

Он щелкнул пальцами, как волшебник, вызывающий из памяти нужное заклинание:

– Париж?..

Сестрень Анька была возмущена до глубины души – при условии, конечно, что у сестрени Аньки имелась душа. Скажем иначе – она была возмущена, как море в шторм, как народный разум, готовый идти в смертный бой! Слава богу, что Аллочка не успела выслушать всех ее речей.

– Зачем тебе в Париж? Даже я, работник школьной культуры, не была в Париже, а ты что там будешь делать? Пол мыть в гостинице? Лучше бы племянника в хороший санаторий отправила, а то… Пари-и-иж!

Аллочка отключила слух, как будто нажала нужную кнопку на пульте. Борща Горликовым она наварила вперед на неделю, а еще нажарила целую кастрюльку крохотных, как каштаны, котлеток, напекла стопку тонких блинов и даже успела сделать любимый творожный торт Эрика – «Ингрид». Рецептом торта с Аллочкой поделилась знакомая немка.

Балконы милостиво согласились отпустить Аллочку на десять дней в отпуск, но о том, что едет она в Париж, Горликов попросил не распространяться, Наташе это было знать ни к чему. Впрочем, депутат оплатил Аллочке только билеты и гостиницу, а визу и прожиточный минимум домработница решила взять на себя.

– Надеюсь, вы понимаете, что это простая благодарность, – заявил Горликов, вручая Аллочке пластиковый конверт с документами, но от Аллочки не ускользнуло, каким затравленным взглядом он скользнул по ее щеке: будто локтем по забору.

«Бедный хозяин, – подумала Аллочка, – зря он боится, что я буду его теперь неотступно шантажировать. Зря он смотрит так много плохих фильмов».

В аэропорту, вытаскивая чемодан из такси, Аллочка с удивлением обнаружила, что тащит его левой рукой – за время работы на благо семьи Горликовых левая рука у нее стала практически такой же сильной, как правая.

А потом был Париж – осенний, лучший, именно такой, какой придумала для себя девочка Аллочка, читая роман про трех мушкетеров. Страницы старой книги издательства «Жазушы» пахли в точности так же, как улицы Парижа. Утренний дух круассанов над мостовой. Ароматный туман ресторанной кухни на острове Сен-Луи. Запах оранжевого и душистого, как апельсин, листа в саду Тюильри…

Конечно, любить Париж – банально, но ведь и любить молодых хорошеньких женщин – такая же банальность, тем не менее никто не спешит признаваться в любви к пожилым курносым дамам.

Аллочка приходила в маленький отель только для того, чтобы переночевать, – и всегда оставляла горничной чаевые. Она знала, что будет приезжать в Париж еще много раз – возможно, каждый год. Она вправе – в конце концов ей не на кого сейчас тратить деньги, а сестрень может в кои-то веки сама позаботиться о себе и своем чаде. Чаду, впрочем, Аллочка купила французский подарок – плюшевого толстого Обеликса в полосатых штанах и с лицом Жерара Депардье. Она покупала его и думала, какая громадная разница между пухлым Депардье-Обеликсом и тем Депардье, что пакостил, тонкий и прекрасный, в «Вальсирующих». Такая же разница, как между Аллочкой-домработницей и парижской Аллочкой – обе носили тоненькие перчатки, но у одной они были резиновыми, а у другой – лайковыми.

Так хорошо было Аллочке в Париже, что домой возвращаться расхотелось совершенно – а ведь дома ее все очень ждали.

Депутат Горликов ждал испуганно, мучаясь вопросом: правильно ли он сделал или все же погорячился?

Сестрень ждала Аллочку, заготовив ушат ядовитых словечек.

Племянник ждал Аллочку искренне и страстно, как все зашуганные дети.

А что касается Натальи Горликовой с ее балконами, она ждала Аллочку исступленно, как периода зимних распродаж, и даже поделилась своими странными чувствами к домработнице с модным психотерапевтом Денисом Мертвецовым.

– Откровенничали? – улыбнулся модный врач в ответ на горликовскую исповедь. – Дружили? Подарочки дарили?

– Да нет, кажется, – заволновалась Горликова и начала копаться в памяти судорожно, будто в косметичке. За этим занятием она не заметила, как неприязненно косился Денис Григорьевич на ее знаменитые балконы, обтянутые сегодня бархатными брючками. – Ну, то есть я ей, конечно, дарю иногда что-то по мелочи, но ничего серьезного. И никакой дружбы, о чем вы?

– Молодец, – сказал Денис Мертвецов. – С домашними помощниками – никакой дружбы. Никаких отношений, кроме сугубо деловых.

Наталья нервно облизала губы.

– Тогда почему же я без нее так скучаю?

– Потому что она очень хороший работник.

«Непонятно, почему все в таком восторге от этого доктора, – возмущенно думала Балконша по пути домой, где без Аллочки густо колосилась грязь и давно не чесанный голодный кот сновал, как призрак, стараясь не встречаться в коридорах с таким же голодным хозяином. Увы, борщ, котлетки и торт «Ингрид» жили теперь только в воспоминаниях.

Аллочка же, к несчастью запаршивевших Горликовых, вообще о них не думала – у нее был Париж, и единственное, чего ей хотелось, это чтобы он был с ней всегда.

В последний парижский вечер Аллочка решилась – и открыла двери русского ресторана на улице с многообещающим названием «Дарю». Там было пусто, время ужина не настало, и хозяин расслаблялся в компании слегка клюкнувшего типа: на столе перед ними дымились тарелки с борщом. Аллочка потянула носом и сразу поняла: борщ сварен в нарушение всяческих канонов.

– У нас закрыто, – сказал хозяин, скользнув, впрочем, взглядом по худенькой фигурке гостьи.

– И еще у вас борщ неправильный, – отозвалась Аллочка, так что клюкнувший тип развернулся к ней полным корпусом:

– А вы можете сварить правильный?

– Могу, – не моргнув глазом сказала Алла Рыбакова, и хозяин бросил ей в руки фартук.

…Гостя звали Павел Николаевич Дворянцев, для своих – П.Н. Отведав Аллочкиного борща, он крякнул, свистнул и потребовал налить еще тарелку.

Подперев щеку ладонью, будто крестьянская девушка, Аллочка смотрела, как П.Н. задумчиво ест борщ, осмысляя каждый глоток.

– Борщ не так прост, как кажется, – изрек наконец П.Н., вытирая губы салфеткой. – Многие ломаются именно на борще.

– Павлик, не обобщай, – раздраженно сказал хозяин.

– Я вот тут задумал один проект, – не обращая на него внимания, продолжил П.Н., глядя Аллочке в глаза, – мне нужны талантливые люди. Вы, кстати, откуда родом?

Балконша и Горликов так и не дождались свою Аллочку. Каждый отреагировал в соответствии с собственным темпераментом – Наталья собственноручно выбросила Аллочкины тапки в мусорный контейнер и заказала в агентстве новую домработницу (она, как и следовало ожидать, пришла пьяной уже через месяц, но нас с вами эта история не касается).

А Горликов заказал благодарственный молебен в церкви и завел постоянную любовницу по имени Анжела – очень худенькую и светлую, как мир в душе.

Спустя полгода Горликов неожиданно получил анонимный почтовый перевод на смутно знакомую сумму – кажется, именно столько стоила давняя поездка в Париж его бывшей домработницы.

Аллочка быстро убедила П.Н. в том, что борщ – не единственный ее козырь, и с первых минут сотворения канала «Есть!» находилась рядом с демиургом. С годами ледяная корочка на ее душе становилась все толще, а карьерный замах все выше. Депутат Горликов, спустя несколько лет пришедший в студию канала «Есть!» для участия в шоу, не узнал Аллочку в суровой деловой даме, сдержанно кивнувшей самой Гене Гималаевой. Аллочка и сама бы себя не узнала: от прошлого в ней остались лишь вечная радость домашней работы и привычка каждый год ездить в Париж. И борщ, разумеется! Борщ тоже никто не отменял.

Глава семнадцатая,

где речь пойдет о дорогах, которые мы выбираем, и о дорогах, которые выбирают нас

Пребывая в тесной шкурке старшего школьника, Гриша Малодубов с удручающей регулярностью был вынужден вставать лицом к лицу с проблемой выбора. И для него это было все равно что стоять лицом к лицу с заклятым врагом. Родители Гриши, простые честные трудяги – шофер и кассирша, всегда все решали за сына сами. Выбирали ему и друзей, и одежду, и даже увлечения: Гриша, как и его папаня, каждые выходные обреченно проводил на Птичном рынке – покупал и продавал аквариумных рыбок.

Нехитрый бизнес совместно с трудовой деятельностью приносил Малодубовым хорошие деньги – одевали Гришаню тоже с рынка, прекрасной и жуткой «тучи», озарявшей слепящим светом заморского дефицита унылый мир 80-х. Вещи выбирала Грише мама – и хорошо выбирала! Дутая синяя куртка с надписью Parmalat, джинсы Lee, кроссовки Adidas, норковая шапка-формовка и мохеровый шарф с лейблой – все было у Гришани, но, к сожалению, даже самый правильный прикид тушевался перед внешними данными нашего юноши и, более того, вступал с ними в яростный диссонанс.

Гришаня родился альбиносом, волосы имел в точности такие белые, каких добивались миллионы землянок во главе с Мэрилин Монро, а кожные покровы, напротив, красные и к тому же усеянные действующими вулканами гнойных прыщей. Тут, сами понимаете, даже джинсы Lee не помогут! Девочки Гришани сторонились, а друганы им откровенно брезговали, вместе ржать и плеваться у гаражей не звали. Впрочем, самые хитрые из них сохраняли с Малодубовым приличные отношения: втайне от матери он давал друзьям потрепаться в джинсах или сфоткаться в формовке. Боже, какое дурное было время!

В общем, прилично Гриша смотрелся только зимой и в темноте – жалкий фонарный свет удачно ложился на сверкающую нефтяным блеском куртку и облизывал по волоску каждый сантиметр формовки. А летом, когда долгие солнечные дни случаются даже в далеком сибирском городе, где грустно произрастал Гриша, ему приходилось почти безвылазно сидеть дома. Дружная компания скисала при появлении Прыща, как окрестил его один из корешей, регулярно одалживающий по зиме заветный куртярик. А ведь как Гриша хотел с ним подружиться – с этим прекрасным коротконогим и властным юношей по имени Толян! Именно этот роскошный Толян прижимал к расписанной непристойностями ржавой стене гаража любимую девушку Малодубова – Жанусика Оглоедову.

– Ничего, Гришаня, будет и на твоей улице счастье, – утешали его родители, а он разглядывал их лица сквозь злые, будто луковые, слезы и думал, что белесую масть свою унаследовал от папани, а дурную кожу, конечно же, от мамани: у нее до сих пор на щеках рубцы – глубокие, как ямы от снарядов. И пусть люди они были, без сомнения, хорошие и щедрые, все равно Гриша Малодубов предпочел бы родителей более авантажной внешности. Простим ему, читатель! Страдающему отроку пока каких-то четырнадцать лет…

Счастье на Гришину улицу действительно явилось – с громадным, почти непростительным опозданием. Шикарный властолюбивый Толян к тому времени окончательно спился, Жанусик Оглоедова сделала неплохую карьеру в овощном отделе супермаркета, родители состарились, а прыщи на Гришином лице вполне пристойно заросли, оставив несколько героического вида отметин. Альбиносную свою сущность взрослый Гриша оттенял безжалостным искусственным загаром, а привычка одеваться в самое лучшее и самое дорогое начала работать теперь только на него одного.

Счастье царапнулось в двери Малодубова рано утром в четверг, сразу после негромкого свиста и кратковременного дождичка. Гриша открыл двери спросонок, подтягивая трусы к подмышкам, и увидел перед собой прекрасную девицу в распахнутом пальто.

– Решай немедленно – или ты впускаешь меня, или я ухожу навсегда! – выпалила девица, словно разрядила в Гришу обойму.

Выбирать не медленно и вообще выбирать Гриша, как известно, не умел. Он и сейчас с трудом отбирает нужные ему продукты в супермаркетах и с непонятным, вредным для повара упорством сторонится рынков: все потому, что не любит выбирать! Хотя если бы его спросили, хочет ли он очутиться вновь в позорном школьном прошлом, но прибыть туда с нынешним багажом, в вальяжном облике, с Нателлой под мышкой… никакой проблемы выбора вообще не возникло бы, вот!

– Меня зовут Нателла, – сообщила девица, покуда Гриша покорно сторонился, пропуская ее в дом. – Можешь звать Натой, можешь… можешь вообще никак не звать, только свари по-быстрому кофейку, а?

Как всегда, услышав конкретную просьбу (еще лучше – приказ), Гриша Малодубов радостно и споро бросился на ее выполнение. Кофеек тем более именно по его части! Для такого случая можно взять фушоновский, с лепестками роз – дар признательного клиента. Заваривая кофе для развалившейся на диване Нателлы и косенько, по-птичьи, поглядывая в ее сторону, Гриша Малодубов возвращался воспоминаниями в далекие школьные годы, в ненавистный и прыщавый восьмой класс:

– Прыщ, а ты куда собрался? – Толян развернулся вполоборота, глядя на Гришу в упор.

На парте перед Толяном синела свеженарисованная чернильная вагина, увидев которую и без того краснокожий Гриша окончательно побагровел. И жутким спазмом воли заставил себя ответить:

– Я… это… организация общественного питания.

– К хавчику поближе, – одобрил Толян.

Сам он вдумчиво записался в водители, Жанусик Оглоедова – в торговлю.

Учебно-производственный комбинат – обязательная для советских школьников профессиональная ориентация, под которую отводился целый рабочий день, разливалась в те годы широко и полно, как река в половодье.

– У нас такой выбор рабочих специальностей, что каждый школьник сможет найти себе занятие по душе! – сказала директриса УПК на встрече со старшими классами, и Гриша Малодубов от этого задора загрустил.

Лучше бы ему сказали, куда идти. Лучше бы отправили силой. Лучше бы решили все за него!

Лист, пущенный по рядам, уткнулся в Гришу, как перст судьбы – изрядно исчерканный перст. Одноклассники, похоже, ни в чем не сомневались и быстро расписывались в нужных колонках, а Гриша потел и ненавидел себя за это – только пота ему не хватало для ослепительной красоты!

Он грыз карандаш, чесал за ухом, пинал парту – все бесполезно. Он не мог сделать выбор и не видел рядом с собой никого, кто дал бы дельный совет. В графе «Основы медицинских знаний» – фамилии главных классных чуханов, Алексеева и Симонова, рядом с которыми даже Гриша чувствовал себя нормальным пацаном. Водителей записано уже такое количество, что будет явный перебор и ему, как всегда, не повезет. «Дошкольное воспитание, швейное дело и торговля – это для девиц», – подумал несчастный Гриша, проскользив влюбленным взглядом по синим буквам Жанусика Оглоедовой – как по синим волнам. В слесари и плотники идти почему-то не хотелось, новомодная информатика казалась скучной, как вечер в кругу семьи, и единственное, что осталось в итоге от широкого выбора профессий, – та самая организация общепита. Здесь было тоже всего две фамилии – в повара записались девушка Лена с кровавой фамилией Палач и юноша Олег Бурмистров, который нынче блистает на кухне знаменитого ресторана «The Пирожок». Прививка профессионализма, которую им влепили на УПК, оказалась куда более действенной, чем думали даже те, кто затеял это ориентирование.

Гриша зажмурился и поставил под витиеватой подписью Бурмистрова маленькую закорючку, похожую на покосившийся твердый знак.

Это был первый в его жизни самостоятельный выбор. Ангел-хранитель облегченно смахнул со лба золотистый локон, и Грише-Прыщу сполна отвесили удачи и везения.

– …А прыщи, мой милый, это молодость, – сказала ему Нателла, отхлебывая ароматный кофе, и деликатно выловила розовый лепесток из чашки.

– Фушон, – пискнул смущенный Гриша, раздосадованный к тому же тем, что не говорил, кажется, ни слова ни о каких прыщах. Впрочем, зачем говорить – вон они, проклятые бубоны, алеют в зеркале и видны аж за четыре метра!

Нателла шумно отхлебнула кофе и решительно дернула ворот блузки – так мужчины расслабляют узел надоевшего галстука. В Нателле была капля восточной крови, но именно эта капля определяла общее направление живого потока.

Гриша так и не решился спросить у нее в тот странный день, откуда она явилась и почему выбрала именно его дверной звонок: хватило того, что она явилась и выбрала. Лишь в первую годовщину брака, отменив по такому случаю железное правило не кашеварить дома, Гриша спросил у жены:

– А все-таки откуда ты тогда появилась?

Нателла торопливо обваливала куриные печенки в миндальной крошке и, не отрываясь от процесса, пробормотала:

– Мы поспорили с девчонками, что я зайду в любую квартиру и мне дадут там кофе.

Гриша замер на месте, как часовой. Нателла могла выбрать любую дверь в доме – но выбрала ту, за которой был он, Гриша. Они могли никогда не встретиться, но встретились и вместе готовят праздничный ужин: теплый салат с куриной печенью, суп-пюре из кинзы с картофелем, крученый шашлык с диким, но симпатичным рисом и шоколадный торт с малиной.

Гриша отлично помнил свое первое меню, сочиненное под строгим приглядом шефини – отставной заводской поварихи Галины Павловны, коротающей тягучие пенсионные дни в УПК.

– Это самое, дети, сегодня, мы будем готовить это самое, – первым делом сообщила она старшеклассникам, собранным со всего района.

Гриша обнаружил, что среди девочек есть вполне пристойные экземпляры. Один такой экземпляр, белокурый и худенький, громко хихикнул, и Галка-Палка, как ее предсказуемо прозвали упэкашники, тут же вскраснела и зазлилась:

– Я им, это самое, пришла учить готовить еду, а они, это самое, хихикают… Я может, не мастер говорить, но научить вас готовить это самое…

Тут она, бедная, окончательно запуталась и сама засмеялась заразительнее блондинистого экземпляра.

– Давай вот ты, – отсмеявшись и вытерев слезки, Галка-Палка поманила пальцем Гришу. – С тебя начнем. Будем, это самое, готовить омлет.

Гриша вышел вперед, к учебной плитке, и уткнулся носом в сиротский набор продуктов, выложенных на столике: яйца, молоко, маргарин.

– Берешь, это самое, яйцо, – поучала Галка-Палка, – и разбиваешь его о краешек, вот так…

Гриша покорно разбил яйца в мисочку, вылил туда же строго отмеренные четыре столовых ложки молока и принялся избивать смесь венчиком. Галка-Палка смотрела на него влюбленным взглядом юной девушки, класс замер, а Гриша лихо всыпал избитому омлету соль на рану, разогрел сковородку и вылил туда смесь таким эффектным движением, что Олег Бурмистров, кажется, даже присвистнул.

– Дома готовим, да? – обрадовалась Галка-Палка.

Нет, Гриша не готовил дома – мать подпускала их с отцом к кухне лишь тогда, когда там требовалась грубая и неквалифицированная мужская сила. Мать была неплохой стряпухой, но так ревностно относилась к делу приготовления пищи, что это все очень усложняло. Отец по молодости и незнанию хвалил чужие пироги и всякий раз получал после этого охлаждение что на кухне, что в спальне – впрочем, он быстро разобрался, что можно, а чего категорически нельзя говорить при Аннушке. Готовить для нее было – все равно что для других дамочек ходить по врачам: лечение! Все неприятности, от крошечной до всеохватной, Гришина маманя несла в кухню и там переплавляла в жаркое и пирожки, варила супы, размазывала кремом по торту – и никто никогда не догадался бы, из чего на самом деле приготовлены Аннушкины блюда. Может быть, лишь самый чуткий гость, каких, впрочем, у Малодубовых почти не водилось, уловил бы грустную горчинку в безупречном заливном или отметил бы явственный слезный привкус в соусе.

– Нет, – мотнул головой Гриша, – я вообще первый раз взял это самое в руки.

Он не хотел передразнивать Галку-Палку, шутка вырвалась у него совершенно случайно – как платок из рук на ветру, – но дело было сделано, аудитория зашлась в припадке хохота, а Галка-Палка зарделась таким краснознаменным колором, что Гриша отшатнулся от поварихи – вдруг чем огреет! Поварешки, шумовки, дуршлаги и прочий инструмент лежал в удобном недалеке от нее. Ленка Палач и Олег Бурмистров, утирая слезы, на глазах влюблялись в одноклассника – в конце концов прыщи у него когда-нибудь пройдут, подумала девушка Палач. Тут сам Гриша начал смеяться вместе со всеми, а следом за ним зашлась в стенобитном хохоте и Галка-Палка, добрая, как большинство толстух.

Дома он в первый же вечер попытался повторить эксперимент – и поначалу устроил на кухне сущую республику Чад: соседи прибежали узнать, что горит! Мамани с папаней, к счастью, не было дома, до их возвращения Гриша все отмыл, проветрил и победно водрузил на стол пышный, как кустодиевская купчиха, омлет. Он был воздушный, вроде пены морской, и при этом толстый, не хуже подушки; сверху Гриша любовно накидал мелко настриженный зеленый лук и несколько размолотых перчинок. Маманя тяжело двинула табурет и уселась к столу, как судья в кресло. Отец тем временем доел первую порцию и тянул тарелку за добавкой.

– Ну как? – волновался Гриша.

– Ничего, – осторожно сказала маманя, распробовав первый кусочек. – Вкусно даже, сын. С чего вдруг?

Гриша смущенно пожал плечами – как художник, впервые принявший у себя в гостях музу и теперь не знающий, что делать с остальным миром.

Потом он рассказал родителям про УПК и Галку-Палку, и маманя временно успокоилась. Папаня же и вовсе не переживал: омлет сын сварганил вкусный, не придраться. С корочкой, мягкий внутри, взбитый на сметане…

Вечером, засыпая, Гриша Малодубов поймал себя на том, что считает дни до следующего вторника – в школьном дневнике этот день был подписан аббревиатурой УПК. Вскоре вторники стали для него самыми любимыми днями – и даже сейчас шеф-повар ресторана «Модена» Григорий Малодубов предпочитает всем прочим дням недели скромный, милый вторник.

В один такой вторник, что поначалу тоже прикидывался скромным, Галка-Палка увлекла подопечных в настоящую кухню настоящей заводской столовой. Там командовали совсем другие поварихи – мясолицые бабоньки в крахмальных колпаках орали друг на друга с таким же пылом, с каким несся из-под гигантских крышек ароматный облачный пар. Однако они тут же расцвели при виде Галочки Павловны и ее великовозрастных учеников, наряженных в белые халаты (Гришины прыщи алели в первом ряду, Палач и Олег Бурмистров обрамляли друга по бокам).

– Я тут не для галочки, – объясняла бывшим товаркам взволнованная Галина Павловна. – Дети уж очень, это самое, толковые. Марья Петровна, я покажу им кухню?

Неразговорчивая, но гневливая, как это вскоре выяснилось, Марья Петровна кивнула Галке-Палке, не останавливая вечный двигатель лопатки, что крутила на дне кастрюли бесконечные восьмерки.

«Кухня – вот настоящий вечный двигатель! – внезапно прозрел Гриша. – Здесь никогда не прекращаются движение и жизнь!»

Не подозревавшая о высокопарных мыслях ученика, Галка-Палка вела группу в самое жерло, где рождались на свет знаменитые столовские щи, рыбные котлетки, твердые сочники с творогом и мутные, как утро алкаша, компоты из сухофруктов.

Сентиментальная Ленка Палач углядела синюю букву Щ, намалеванную краской на боку громадной кастрюли – сама Ленка поместилась бы в такой кастрюле без всяких ухищрений, лучше Жихарки. А Гриша только успевал головой вертеть – все его поражало в этом хорошо продуманном аду. И огромные посудины – в самый раз варить грешников, и циклопические чаны, и красно-белые поварихи – их чертовски громкий хохот и дьявольски мрачное молчание. Именно тогда Малодубов впервые заметил, как похожи друг на друга столовские работники – феи общепита, королевы вкусноты. Мужчин здесь, разумеется, не водилось – на Гришу и Бурмистрова феи поглядывали кокетливо, как парижанки, и пуще прежнего стучали ножичками по вечным огурцам и опускали руки в ледяную воду, где матово светились картофельные валуны.

Галка-Палка вела экскурсию подробно и неспешно, будто вокруг была не рядовая заводская кухня, какие тогда кипели по всему СССР, а минимум дом-музей великого русского писателя. Ученики надолго застывали перед вонючими ведрами и квадратными мойками, а Гришу нашего удивило, как много всего, оказывается, делается поварами заранее. Спустя годы, принимая хозяйство в культовом ресторане «Модена», шеф-повар Малодубов вспомнил ту первую, грандиозную и вместе с тем убогую кухню, где были совершены его самые важные открытия.

Там, в кислых облаках капустного пара, Григорий Малодубов понял, что будет поваром, только поваром и никем, кроме повара.

Продукты любили его, ножи ложились в руку так удобно, будто это была не человеческая ладонь, а ладно подогнанная выемка, ну а Гришины кулинарные сочинения в скромные советские времена гляделись открытием гастрономической Индии. И, бог с ней, даже Америки.

Галка-Палка до самой смерти жарко гордилась учеником. Кто бы еще смог из тесных декораций советской столовки выпорхнуть в дали заграничных рестораций и потом плавно осесть на главной должности в самом престижном заведении города?

В техникуме от Гриши разве что сияние не исходило: соученицы старались не смотреть на его прыщи, зато вовсю следили за руками – как скептики за фокусником. И все равно не могли раскрыть секрета – призвание поманило Гришу пальцем, пересохшим от постоянного мытья, изрезанным и обожженным, каковыми, собственно говоря, пальцы и должны быть у действующего повара. Вскоре Малодубов делал сам практически все, кроме хлеба и мороженого – да и этому научился.

Родители его привыкли и даже радовались – поначалу Гриша и дома готовил как одержимый, вытеснив маманю с кухни в спальню, где она теперь уютно отдыхала за детективами и сериалами. А сын очень вовремя подавал ей то чашечку кофе с ореховым тортом, то шоколадные блинчики, а то вдруг коньячный пудинг, какого Малодубовы отродясь не едали. Вот вы бы – не радовались?

И никогда в жизни гениальный повар Гриша Малодубов, у которого за все время кухонной славы не случилось ни единого серьезного провала, не поверил бы, что однажды призвание обернется к нему задом, а к лесу передом.

Гриша только начинал тогда трудиться су-шефом в «Эдельвейсе». Все силы в этом ресторане были ухнуты в пользу дизайна помещения и красивой одежды ганимедов: на собственно кухню у хозяев не хватило пороху. Сейчас об «Эдельвейсе» у нас в городе никто не помнит, но лет десять назад это было знаменитое место! В конце концов вкусно поесть можно дома или в узбекской забегаловке, но где вы встретите меню, вырезанные на деревянных дощечках? А клетчатые фартуки, которые там давали вместо салфеток? И живой, живее всех живых, огонь в камине, облизывающий дровишки, как кошка облизывает своих пока еще не утопленных котят…

На кухне между тем царили разор и катастрофа – и поддерживал все это в рабочем, так сказать, состоянии высокооплачиваемый столичный повар Анатолий Градовский. В столицах Градовский не удержался, сполз, как чулок по ноге небрежной дамы, к нам в провинцию – и пустил мощный корень в ресторане «Эдельвейс». Ганимеды сплетничали, что корень этот очень активно обихаживала жена хозяина лавочки Эльвина Куксенко, практически жившая в «Эдельвейсе» и коротавшая в ресторане замужние вечера.

Гриша не хотел слушать сплетен: ему претили разговоры про внебрачные амуры. Он и кино про супружеские измены не мог смотреть. Мучился, представляя Нателлу с чужим мужиком, и страдал страшно.

Уцененный повар Анатолий Градовский, знакомя Гришу с трудовым коллективом, брал каждого за шкирку, как напроказившего кота, и подталкивал вперед:

– Вот это наша Даша, фейнер, блин, кондитер.

– А это – Стелла-овощерезка.

Стелла походила скорее на стелу – плоская, высокая, с широкими плечами, она терпеливо сносила дурные манеры шефа, явно к тому же подсмотренные у кого-то уважаемого. В момент знакомства Стелла трудилась над салатами из редьки – и от тепловато-гнусного, зубного духа в комнатенке было нечем дышать.

Градовский очень вовремя увел Гришу к рыбной девушке Анжеле, а впрочем, у нее пахло еще пуще.

– Анжела, наша рыбка. Царица разделки, враг чешуи. Маша и Наташа – посудные принцессы.

Гриша старался не смотреть в глаза работницам, ему стыдно было за глупую грубость шефа – вот удивился бы он, подсмотрев в этих глазах не отвращение и ненависть к начальству, а самую что ни на есть искреннюю женскую симпатию!

Градовский умел нравиться дамам. Он не любил людей и не подозревал, что им бывает больно, а такие обычно нравятся. Зато как повар Градовский был середнячок. Голая техника – ни на одной струне, ни на двенадцати никогда не сыграет так, чтобы сердце зашлось. Это встречается у некоторых писателей – и метафоры на месте, и сюжет крепок, будто броня, и тема актуальная, а души – не хватает. Нетути! И все распадается без нее, без этой души, – все разваливается по страницам, словно в плохо склеенной книжке.

Начав работать су-шефом, Гриша сразу понял, что к чему в «Эдельвейсе». В кухне Градовский появлялся редко, капризничал зато часто и сам готовил в основном только то, что умел, а удавалось ему немногое. Ребра гриль, грибной суп, четыре тривиальных салата, яблочный пирог с мороженым, и тот, кстати, делала кондитер Даша под немигающим присмотром шефа. Детский сад!

– Рыбу я не люблю, – признавался шеф Грише, – да и какая у вас тут в Сибирях рыба?

Гриша кривил рот – ну и что? Ему тоже не все продукты нравятся, но для шефа такие вольности недопустимы. Тем паче что и в Сибирях при желании можно найти приличную рыбу – не все меряется лососями, хотя, спору нет, мерка эта очень удобная. Гриша мог за пять минут доказать Евгению, как тот не прав, но у него каждая дневная минута на счету. Надо было искоренять заведенные Градовским порядки, держать в тонусе трудовой коллектив, составленный из девушек и женщин сложной судьбы, наконец, надо было освежить опостылевшее всему городу меню «Эдельвейса». Люди привыкли ходить по ресторанам, и одних лишь дизайнерских изысков им уже явно не хватало.

Так что покуда расслабленный Градовский развлекал Эльвину Куксенко, влюбленную в него по самую свою макушку, осветленную в лучшем городском салоне красоты, Гриша Малодубов сочинял первое авторское меню, вдохновленное сияющим светом Италии.

– … Ах, Италия! – вздыхала Нателла, глядя на снежный сугроб, из которого им предстояло выкапывать машину. – Как хорошо там было, помнишь, Гриша?

Гриша помнил. До сих пор горло перехватывало от аромата моденского уксуса – коричневого, как шоколад. Влажное, будто рисовое поле, ризотто, мясистые ломтики белых грибов и желтая сочная полента. И флорентийский бифштекс! Когда его проносили мимо, Нателла буквально катапультировалась с места и ткнула пальцем в дымящуюся – чужую, между прочим, порцию: «Хочу!»

Меню свое Гриша назвал просто, но с горчинкой: «Сказки об Италии». Пасту он отлично делал сам, а для хорошего соуса, как известно, нужны только фантазия и стремление к утилизации завалявшихся продуктов. В Модене знакомый повар научил Гришу готовить соус с вялеными помидорами, и у Малодубовых с тех пор всегда водились душистые и морщинистые, как щека любимой бабушки, томаты. Ну а лук, чеснок и зеленушечка в России не проблема – вот вам и паста № 1, названная в честь Нателлы.

– Спагетти с нутеллой? – хмурился залетный итальяно веро , листая меню в «Эдельвейсе», а Ленка Палач, взятая по Гришиной протекции старшей официанткой, важно отвечала, что в виду имеется не шоколадная замазка, а женское имя и что спагетти, натуральменте, кон помодори секки. И пусть итальянцы воспринимают знание их чудесного языка чужестранцами как абсолютную норму жизни, этот все же присвистнул вслед Ленкиной попе, уходящей в дымящуюся, как поле боя, кухню, где властвовал великий су-шеф Малодубов.

«Су», впрочем, вскоре отпало – сошло легко и безболезненно, как кожица с запеченного перца.

Салат из разноцветных перцев с обжаренными кедровыми орешками и моденским уксусом Гриша назвал попросту – «Модена». Суп из белых грибов с фенхелем – «Тосканская мелодия». А флорентийский бифштекс (почти получился, почти правильно!) и тирамису повар никак называть не стал – они сами себе имена, вот имен-но! Еще несколько блюд – и можно представлять новое меню.

Единственный вопрос: как сказать об этом Градовскому? Разомлевший в хозяйкиных объятиях, как сытый кот, шеф давным-давно впал в творческую летаргию, но не зря внешностью Евгений напоминал крокодила – они тоже не двигаются многие часы, зато потом как прыгнут! Костей не соберешь.

Преданная Ленка Палач советовала пойти напрямую к Эльвинкиному мужу, но благородный (хотя с виду о нем такого и не скажешь) Гришаня никогда не смог бы начать сольную карьеру с подлостей. Нет! Благородный су-шеф Малодубов дождался, пока окончательно расслабившийся Градовский уехал с Эльвиной на курорт, и в их отсутствие опробовал меню на желудках трудового коллектива, Нателлы и ее знакомых журналисток, насколько прожорливых, настолько же и болтливых.

Это была прекрасная идея – позвать пишущих девиц на огонек и накормить под Челентано так, чтобы даже в животах у них урчало исключительно на итальянском языке! Нателла в то самое время пристреливалась к профессии гастрокритика – ей нравилось пробовать от всего помалу и оставлять еду на тарелке, что Гришу раздражало бы в любом другом человеке, но всегда прощалось восхитительной Н. Наталья Восхитина – такой псевдоним сочинила для себя Нателла, подписав им первую заметку о новом – на редкость удачном! – итальянском меню «Эдельвейса».

Благодарные девицы, удачно переварив дармовой ужин, разразились не менее восторженными сочинениями – и вот Гриша стоит пред разделочным столом, как у гильотины, выслушивая акающую ругань шефа.

– Как я посмел? – переспросил Гриша, глядя при этом глаза в глаза Эльвине Куксенко, раздувающей ноздри – не то от злости, не то от голода. – Да вот посмел, и все. Надоело позориться перед клиентами – второй год подаем одно и то же. Твои ребра всем поперек глотки стоят!

Обидеть художника, как известно, может каждый, но не каждый художник будет нести обиду, как крест, – красиво и смиренно. Анатолий Градовский с детства был приучен брутальным папой давать сдачи всякому, кто заслужил: и сейчас он налился кровью, схватил любимый нож и так нехорошо, гортанно вскрикнул, что Гриша отшатнулся в сторону. Гришин папа всегда учил сына решать проблемы мирно и желательно – словами.

Ленка Палач завизжала, как поросенок перед забоем, прочие работницы вторили ей по мере сил, и никто не знает, чем бы кончилось дело, если бы под руку Грише не скользнула гладкой муреной рука Эльвины Куксенко. Без всякого желания и, более того, с ужасом Гриша отметил, что рука эта нежна и однородна в своей нежности, как идеальное суфле.

– …Гриша умеет вкусненько, а Толька надоел, – томно объяснила Эльвина кадровые перестановки в «Эдельвейсе» мужу.

Анатолия Градовского сослали в ресторацию быстрого питания, а Гриша примерил наконец колпак шеф-повара – сел как влитой!

От Эльвинки он отделался с трудом, но «Эдельвейс», впрочем, все равно закрылся – не пережил 98-го года. Зато один из его клиентов, знаменитый городской деятель Юрий Карачаев, не забыл талантливого белобрысого повара и пригласил возглавить первый в городе ресторан итальянской кухни. Гриша предложил назвать ресторан «Модена», и Карачаев, пожевав с минутку губы, согласился.

Нателла к тому времени окончательно срослась с волчьей шкурой гастрономического критика – и хлестала рестораторов статьями, как перчаткой, – по щекам. «Модену» она, ясное дело, всерьез не задевала, а лишь изредка деликатно покусывала – будто заигравшаяся кошка.

Гриша правил и царствовал на кухне – там у него были сразу и восточная деспотия, и абсолютная монархия, и культ личности. С годами он обзавелся привычкой петь за работой, причем пел почти всегда одно и то же. Верная Ленка Палач, выведенная теперь Гришиными заботами в су-шефы, могла определить по первым же нотам, тихо, но аккуратно спетым Малодубовым, в каком он пребывает настроении и что именно делает. «Вдоль платанов смотревших листвой в небеса нас умчал комфортабельный ЗИС» – чем-то расстроен, но терпеливо глазирует морковь или режет – сам! немыслимо! – лук для пирога. «Отцвели уж давно хризантемы в саду» – проверяет, как поработал трудовой коллектив. «Я ехала домой» – ну это понятно. Еще в репертуаре Григория Алексеевича Малодубова значились один из венгерских танцев Брамса, Лав Ми Тендер, Бесаме Мучо и, любимейшая, челентановская Соли – ее Гриша исполнял всякий раз, смешивая соус для своих секретных спагетти «Челентано».

– … E’ inutile suonare qui non vi aprira’ nessuno-o-o… – вполне чистенько для повара пел Гриша, кидая в любимую сковородку свежий чеснок в шелухе.

Чеснок повозился в масле, разогреваясь, и начал отдавать будущему соусу свою ароматную сладость. Сейчас было крайне важно не упустить момент, вовремя добавить следующий ингредиент.

И Гриша обязательно добавил бы его, если бы в их любовь с соусом не вмешалась Палач:

– Гриша, тебя там спрашивают, говорят – от Нателлы.

Именем Нателлы в Гришиной жизни открывалось все. Жена воспитала в нем именно такого мужчину, которым он сам всегда хотел стать, и он ни в чем ей никогда не отказывал. Даже на балет ее обожаемый Гриша ходил покорно, как пес на веревочке. Героически терпел четыре действия и пытался не проваливаться в сон. Он, кстати, считал, что на балетах с операми зрители только делают вид, что в восторге, – разумеется, кроме его жены. На «Жизели», помнится, Нателла так восхищалась, что случайно обдала слюной левый Гришин глаз. Оросила! «Плюнь в глаза, скажет «божья роса», – вспомнил Гриша народную мудрость. От Нателлы всё – божья роса. Даже посетитель, прервавший работу, как коитус на самом интересном месте…

Гриша с тоской посмотрел на сковородушку и, вытирая на ходу руки, пошел в крошечный кабинетик, где еле помещались рабочий стол, компьютер и фото Нателлы в резной, как наличник, деревянной рамке.

Посетитель, впрочем, поместился в кабинетике запросто – потому что это была посетительница. Хрупкая дамочка лет тридцати. Нателла угадывала возраст с точностью до месяца рождения, она и знаки зодиака каким-то загадочным образом определяла, не глядя в паспорт. Но Нателлы здесь не было.

– Чем могу? – устало спросил Гриша. Дамочка его не впечатлила.

– Мне сказала ваша жена… я с ней знакома по университету, так вот… она сказала, вы можете научить меня готовить.

Гриша не поверил. Нателла? Зачем ей? Можно, конечно, позвонить и проверить, но неудобно делать это при гостье. И если она действительно пообещала…

– Катя. Парусова Катя.

«…пообещала Кате мою помощь, – думал Гриша, – значит, я должен хотя бы что-то для нее сделать».

– А вы хотя бы представление имеете о том, что такое кухня?

Катя вспыхнула:

– Конечно! Я хочу посмотреть, как все устроено у профессионального повара, и взять у вас пару уроков, можно?

– Переодевайтесь, – скомандовал Гриша. Конечно, он не откроет этой Кате своих лучших рецептов, но пару уроков… если Нателла просила… Почему бы и нет?