Есть!

Анна Матвеева

Есть!

…только писатели хорошо разбираются в кулинарном искусстве. Привыкнув к изысканности, они лучше других людей умеют ценить изысканности стола.

Александр Дюма

Часть первая

Первые примеры чревоугодия нам преподали две женщины: Ева, съевшая яблоко в раю, и Прозерпина, съевшая гранат в аду.

Александр Дюма

Глава первая,

которая, по логике вещей и событий, должна стать последней, однако в ней все только начинается. Здесь впервые появляется наша героиня и заводит речь о том, какие неожиданные (и ненужные) приобретения можно сделать в продуктовом магазине. Кроме того, в этой главе имеются одно телевизионное шоу, несколько свежих идей и целых четыре толстяка

Ресторан держат четыре брата. Старший, Массимо, сидючи, свисает со стула боками, а ходит, раскачиваясь и отсвистываясь, как резиновая утка, отслужившая банной игрушкой минимум пяти поколениям. Массимо в полном соответствии с именем – главный – команды подает с места: «Альфонсо! Устрицы на первый! Марио! Счет на восьмой!», и так же с места он орет на посетителей, если они вдруг заказали не то вино или пропустили первое.

Альфонсо – следующий брат – выглядит чуточку более подтянутым и даже запросто проходит в дверь – правда, поднос он всегда крепко держит обеими руками, и ноги у него явственно заплетаются. Мне с моего места видно, что Альфонсо каждый новый поход на кухню отмечает бокалом вина из припрятанной в шкафике бутылки.

Тем временем заляпанная разнокалиберными пятнами карта меню (будто карта мира, заляпанная материками) выскальзывает из волосатой ручищи Марио. Третьего брата можно даже назвать стройным при известном человеколюбии и на фоне старших парней. Марио весит не более ста пятнадцати килограммов, но зато ему не очень повезло с подбородками – подбородков у Марио несколько, и каждый имеет собственный размер, очертание, а возможно, и предназначение.

Я, пожалуй, слишком откровенно изучала удивительные подбородки Марио, потому что он вдруг смутился, сдвинув карты одной ручищей, пока другая, похожая на раскормленного бобра, ловко сгребла наши сервировочные тарелки и бокалы: мы с Екой хором отказались от вина. По этому поводу Марио укоризненно поцокал языком, но бокалы послушно унес, и вскоре к нашему столу подкатился веселым колобком четвертый толстяк, Джанлука, – эти четыре брата так подробно орали друг на друга, что не запомнить, как кого зовут, не смог бы только абсолютно глухой посетитель, каких в ресторане «Ла Белла Венеция» в тот вечер, по-моему, не было.

Ека разгладила складочку на скатерти, раскрыла меню – такое же заляпанное, как и у меня (разве что пятна-материки у нее были несколько более темными), и впилась взглядом в список «антипасти». Я смотрела на Еку и думала, что скоро настанет день, когда мне больше не надо будет на нее смотреть. «Господи! – взмолилась я, поднимая глаза к пыльной муранской люстре, свисавшей над головами посетителей. – Я согласна отдать что угодно, лишь бы этот день пришел скорее!» Я согласна стать такой же толстой, как Альфонсо, Массимо, Марио и Джанлука вместе взятые, лишь бы вернулось то славное время, когда никакой Еки не было ни в моей жизни, ни в моих кошмарах.

Хорошо бы, кто-нибудь рассказал эту историю от начала и до конца. Хорошо бы, этот кто-нибудь рассказал все честно, как на приеме у врача, более того – как врач врачу, отбросив ложный стыд и сомнения, этику и деонтологию, честь и совесть, – но, судя по всему, рассказывать придется мне самой. Что ж, ничего другого в мире все равно не осталось. Только эта история, я и Ека. А остальное – декорация и статисты. Даже «Ла Белла Венеция» с газетными вырезками и фотографиями, наклеенными прямо на стены, даже Массимо, выписывающий счет и с трудом удерживающий авторучку сарделечными пальцами.

Начать историю можно так:

«Геня всегда любила есть и радовалась тому, что это – есть.

Еда как способ насытиться, еда как наслаждение, еда как способ манипулировать людьми. Лучший и самый верный способ: куда уж там нейролингвистическому программированию. Хотите превратить бульдога в кролика? Вовремя покормите его. Хотите уютной семейной жизни? Готовьте сами. Хотите счастья? Ешьте по-настоящему вкусно! Ешьте, как Геня. Ешьте с Геней. Ешьте лучше Гени (если сможете). И не бойтесь растолстеть – набирают вес лишь те, кто не умеет есть вкусно. «Вкусная еда не бывает вредной» – так говорит Геня Гималаева – гений кулинарии, ведущая телепрограммы «Гениальная кухня» на канале «Есть!».

Или так:

«…Геня Гималаева любила готовить и любила кормить всех вокруг – особенно детей и несчастных влюбленных, потому что именно детей и несчастных влюбленных кормить сложнее всего».

…Джанлука склонился к нашему столику и громко, во всю плоть, закричал:

– Синьоры, а теперь расскажите мне все!

– Антипасто мисто, – тихо, будто пароль, произнесла Ека. – Первое я пропускаю ( Массимо в отдалении скрежещет зубами ), на второе – печень по-венециански с полентой. И те булочки с чесноком, которые были вчера.

– То же самое. – Я кивнула Джанлуке, и он покатился в кухню, где Альфонсо неверными движениями прятал опустевшую бутыль под стол.

…Меня назвали Евгенией, но я не люблю это имя вместе со всеми его жжено-женски-жеманными-жэковскими производными. Просто не любить – ничего страшного, но, как только дело дошло до публичности, пришлось выкручивать себе новое имя. Кстати, Еке (однако! она должна была появиться значительно позднее, но вылезла в первых строчках), так вот, Еке помогли найти новое имя коллеги, поскольку свое родное – Катя – она произносила с гадким таким присюсюком: «Каця». Это было даже хуже, чем Жека! Народ скинулся идеями и раскошелился на Еку , три первых буквы длинного имени, которое нравится мне ничуть не больше моего собственного.

Все, я постараюсь взять себя в руки и хотя бы несколько минут подряд не думать об этой… об этой… хотите, расскажу, как мы с нею встретились?

Я тогда была счастлива, как в песне: «Их дети сходят с ума оттого, что им нечего больше хотеть». У меня было несколько телепрограмм, был рой преданных поклонников, рубившихся за меня, как пчелы – за правду-матку, был несравненный и тогда еще неистовый П.Н., была моя чудесная кухня, в общем, все было именно так, как представляют себе наивные молодые люди в наивных молодых мечтах. Потом, по мере взросления, эти люди понимают, что за каждым успехом, как буксир на тросе, тянется штраф, и удивительно, если штраф этот опаздывает, – как правило, счета за удовольствие подают без малейшей задержки. Это вам не Массимо с братовьями из ресторана «Ла Белла Венеция» – вчера мы ждали счет больше сорока минут, после чего на полусогнутых явился Альфонсо с абсолютно пустым листком бумаги и сказал:

– Аллора, синьоры, давайте вместе вспоминать, чего вы тут наели.

Так вот, в доекатерининскую эпоху я честно не знала, о чем бы еще попросить провидение, ну разве только чтобы в гипермаркет «Сириус» завезли наконец свежие артишоки и стали их продавать не раз в полгода, а постоянно. Я помню, что думала именно об артишоках в тот день, когда катила по залу «Сириуса» громадную корзину.

То был осмотр владений: сразу, после того как у нас открыли «Сириус», я привыкла считать его своим домом. Кассирши здесь знают меня по имени, новенькие продавщицы берут автографы, а смелые покупательницы спрашивают, с чем что есть и как лучше готовить. И все они – кто искоса, кто явно – заглядывают в мою корзину, пытаясь запомнить, что именно купила сегодня в «Сириусе» Геня Гималаева.

Когда я была маленькой, именно так – Гималаева – выговаривала свою простую фамилию Ермолаева. Помните, я рассказывала об этом в интервью – журналисты всегда задают одни и те же вопросы.

В тот день у меня в корзине уже лежали две упаковки белейших крупных шампиньонов, тыква «баттернат», венгерский бекон (душистый, скользкий, но достаточно прочный для того, чтобы им можно было обмотать, как лентами, толстенькие эскалопы или куриные грудки), а еще там были индийский рис, морщинистый мягкий чернослив, груши «александри» и литовский пармезан, к которому я отношусь вполне дружески, хотя и не понимаю, почему он называется пармезаном. Я разминалась перед покупкой главного продукта и не могла решить, что буду сегодня готовить – нежное, как моцарелла, филе судака или баранину с чесноком: в «Сириусе» с утра хвалились свежими поступлениями…

…Геня Гималаева, кулинарная этуаль, подруга и личный повар главного городского гурмана, оценивающего блюда по шкале междометий от удивленного «М-м-м?» до страстного «О-о-о…», ловко рулила корзиной по лучшему городскому магазину снеди и вспоминала вчерашнюю премьеру «Сириус-шоу». Шоу снимали именно здесь, в гипермаркете «Сириус», уже пять лет бывшем гордым спонсором и основным подателем рекламы телеканала «Есть!». Покупательницы произвольно выбирали продукты, а затем рассказывали (и впоследствии – показывали) ведущей, какие прекрасные блюда будут готовить из купленного. Претенденток отлавливали в очереди, предлагали отдемонстрировать покупочки и поделиться рецептом с телезрителями. Двух тетенек Геня вчера подготовила сама – для того, чтобы слегка разукрасить серый фон хозяек «средней» корзины.

– …Знаете, как питаются русские люди? Я часто задаю себе этот вопрос, потому что хочу научить соотечественников любить еду и готовить ее с удовольствием. Поделюсь с вами секретом, – доверительно, как гинекологу, рассказывала видеокамере Геня. – Я очень люблю заглядывать в корзины покупателей «Сириуса» (первое упоминание) , но что я там вижу? Унылую копченую курицу, готовый салат, наструганный равнодушными руками незнакомого вам человека (здесь меня слегка занесло, но ничего, все перегибы вырежут при монтаже), полуфабрикатные перцы, кетчуп, майонез и торт под пластиковым колпаком. Прибавьте к этому три бутылки пива, нарезанный батон, шоколад и получите картину «Ужин по-русски»! Не знаю как вам, дорогие, а лично мне почему-то совсем не хочется делить такую трапезу даже с самыми лучшими друзьями. К счастью, сегодня нам это, кажется, не грозит. Давайте узнаем, что собирается приготовить на ужин наша гостья – Елена! Я вижу в корзине у Елены российский сыр, муку, яйца, куриные окорочка…

(Елена смущается так, будто Геня демонстрирует телезрителям ее собственные окорочка.)

…оливковое масло, бородинский хлеб, кинзу, творог, каперсы, горчицу с черной смородиной. Интересный набор!

(Елена – не подготовленная заранее тетенька, это стопроцентно натуральная покупательница. Она кусает губы, озирается по сторонам, словом, демонстрирует неуверенность в себе и в окружающих. Замороженные окорочка смотрятся жутко, но мы-то знаем, как могут воспарить эти птицы в умелых руках!)

– Я обжарю окорочка, – рассказывает Елена, – разморожу их, конечно, а потом намажу горчицей, посыплю тертым сыром с каперсами и запеку в духовке. А творог и яйца – это на утро: сырники сделаю.

Геня обожает сырники. Она готова их есть на каждый завтрак, но об этом даже П.Н. не знает. Они с Геней редко вместе завтракают – П.Н. приходит к ней, как в ресторан.

Геня все так же ловко управляет корзиной и с удовольствием вспоминает вчерашнее шоу. Удача, большая и зубастая, как рыба-меч… Геню почти все узнают – некоторые покупатели решительно сворачивают с ее пути и прячут корзины: стесняются! Боятся хорошего вкуса. «Расслабьтесь, я сегодня без камеры, – думает Геня. – Я здесь в частном порядке».

Геня решает – вяленые помидоры! Паркует корзину рядом с такой же точно чужой, машинально заглядывает в нее и видит там сон про двойника. Бекон, сливки, литовский пармезан, судак, тыква «баттернат», шампиньоны… И… баночка вяленых помидоров – увы, последняя в «Сириусе» ( второе упоминание ). Та самая баночка, вокруг которой сложилось сегодняшнее гениальное меню – теперь, потеряв опору, оно рассыпается на глазах…

Счастливая обладательница банки, гражданочка с очень короткими, но при этом пышными волосами (что само по себе не внушает доверия), равнодушно улыбнулась Гене и покатила корзину дальше.

…Я спряталась за стеллажом с маслом. Кстати, тыквенное масло! Отлично, берем. Бутылочка тихо звякнула о прутья корзины, воровка вяленых помидоров сделала отвлекающий внимание круг, пошла за мной и взяла с полки такую же бутылочку.

Заметно ниже меня – беляночка, и глаза очень светлые. Рот, как у рыбы-зубатки… Правда, рыбы столько не живут – ей не меньше тридцати пяти. Тыквенное масло! Она хоть знает, как с ним обращаться? Судя по всему, да – она берет с полки свежую рукколу. Если взять рукколу, добавить обжаренные кедровые орешки, сбрызнуть тыквенным маслом, будет нам и «М-м-м?» и «О-о-о…». А еще я, пожалуй, сделаю сегодня каприйскую закуску в собственной версии – красные и желтые помидоры, базилик, адыгейский сыр и моденский уксус. Свежий адыгейский сыр ничем не хуже моцареллы, остатки его я пущу на шахи панир – жаренный по-индийски сыр с пряностями… Обойдемся без вяленых помидоров.

Через полчаса мы с Зубаткой столкнулись у кассы, ее покупки уже ехали по ленте – и мало чем отличались от моих. Я тоскливо проводила глазами баночку с помидорами.

Между прочим, если отвлечься от скорби по ее поводу… вот бы залучить такую покупательницу в новое шоу! Жаль, что я не успела даже додумать до конца эту мысль, как Зубатка ловко сгребла покупки в пакеты и пропала из виду.

Глава вторая,

в которой Геня делает вид, что пишет книгу, П.Н. – что будет ужинать с мамой, а все остальные, включая нас самих, тоже делают какой-нибудь вид и, приглашая на сцену новых героев, не забывают старых

Если блюдо нужно готовить дольше двух часов, меня оно вряд ли заинтересует. Почти все по-настоящему вкусное готовится быстро, но только из самых свежих продуктов! П.Н. шутит, дескать, я прекрасно обхожусь без холодильника, как в старину: что купила на рынке, то и приготовила. И в Японии, кстати, меня понимают – у них приличные хозяйки ходят за продуктами трижды в день! А нашу бедную Россию так долго и последовательно отучали есть, что теперь народ не выманишь из привычной безвкусицы, как из берлоги: многие по-прежнему едят зимой пельмени, весной винегрет, а летом – шашлык на фоне леса. Как сказал бы Жан-Поль Сартр, тошнота… Муж одной из моих телезрительниц, когда она поставила пред ним прямоугольную (это важно!) тарелку с камбалой карри под мелким листопадом фисташковых лепестков, возопил: «А где картошка?!» К счастью, новая гастрономическая история России пишется в наши дни, и я по мере сил пытаюсь участвовать в процессе. Не зря ведь народ в последнее время помешался на еде: даже в книжных магазинах все сплошь о том, как есть, что есть и почему – есть!

…Примерно так будет начинаться моя книга. Что же касается рецептов… Дорогие мои читатели-телезрители, знали бы вы, как мало в природе оригинальных рецептов! В большинстве случаев речь идет о перепевах одних и тех же блюд. Еще и поэтому мне всегда жаль раскрывать секреты, и я отлично понимаю поваров типа венгра Добоша с его тортом, которые и на смертном одре не желают делиться с народом кулинарными открытиями. Я их понимаю, но при этом работаю на телевидении, а стало быть, хранить тайны не могу – зритель не поймет. Приходится каждый раз наступать на горло собственной жадности. Нет, это не жадность – это ревность! Я ведь и к продуктам могу ревновать, что уж говорить о готовых блюдах. Утешиться можно только вот чем – даже если блюдо готовится из одних и тех же продуктов, по исходному рецепту, но разными поварами, результат будет у каждого свой. Мы с П.Н. на заре творчества проводили эксперимент: пятеро участников готовили цыплят в вишневом соусе, используя базовую раскладку и строго выверенный набор продуктов. Трое сделали приблизительно схожие блюда, а у оставшейся пары получилось нечто особенное – я пробовала и не верила своим вкусовым бугоркам. В нашем деле все решают доли секунды, глазомер и чувство прекрасного.

…Бас П.Н. приветливо гремел в коридоре. И вот дверь распахнулась. Шеф радостно втолкнул в кабинет незнакомую девицу, с которой мы, впрочем, виделись совсем недавно. И не при самых приятных обстоятельствах. Зубатка протягивала руку и улыбалась, как принцесса Диана на встрече с простыми пиплами.

– Геня, познакомься, – торжественно сказал П.Н. – Это Катя… Екатерина Парусова. Она будет у нас вести кое-какие проекты.

Зубатка, она же Катя, видите ли, Парусова, улыбалась во все десны, изображая, что не помнит давешней встречи в «Сириусе», так бесславно для меня закончившейся.

– Я давно смотрю все ваши программы, – сказала она и еще сильнее растянула губы в стороны (мне страшно стало – вдруг они лопнут).

Я хотела было сказать, что для человека, давно смотрящего все мои программы, она не слишком наблюдательна, но вовремя прикусила язык. Много чести для тебя, Катя Парусова.

– Мы на минутку, – вскочил с места П.Н., – я обещал познакомить Катю с народом. Показать, что тут у нас к чему.

Он понесся к дверям, и Катя поспешила за ним следом, одарив меня на прощание еще одной улыбкой Гуинплена.

Рабочее настроение они мне сбили окончательно. Впрочем, мне и до того, если честно, не очень-то работалось. Бывают такие дни, когда самое лучшее – не выжимать из себя лентяя по капле, а взять да бросить то, что не получается. И забыть о его существовании хотя бы на несколько часов. Вот и я – послушалась сама себя, закрыла файл с книгой и отправилась привычным маршрутом – на интернет-форум канала «Есть!», где кучкуется стая моих самых преданных поклонников. Ах, как греют их трогательные признания:

– Геня, я вас обожаю, Геня, вы открыли мне мир настоящей Еды…

– Геня, ваш последний рецепт – настоящий прорыв!

Я машинально отвечаю поклонникам и думаю – пусть количество рецептов имеет предел (как запасы нефти), зато мы, русские, находимся в привилегированном положении по отношению к заевшимся иностранным гурманам. Уж слишком долго нас держали на пельменях и селедке под шубой. Только сейчас мы начинаем познавать великую мировую кухню и понимаем, что…

…мы понимаем, что в кабинет опять влетел П.Н. На этот раз один влетел, к счастью, если не считать великих мыслей, клубящихся вокруг него даже в самые деликатные моменты. Мне иногда мерещится, будто я вижу эти мысли – они похожи на очень активных упитанных сорокалетних тетенек, какие часто работают старшими менеджерами.

П.Н. – Павел Николаевич Дворянцев, главный гурман и самый известный медиамагнат нашего города и прилегающей области. Человек, открывший Геню Гималаеву и сделавший ее звездой, прошу прощения, экрана (из штампа слов не выкинешь). Убежденный – мамой, в далеком детстве, – холостяк. Мужчина, который становится краше с каждым годом, хотя, возможно, это у меня с каждым годом все ниже валится планка. П.Н. понравился мне в первую секунду знакомства, когда он точно так же влетел в кафе и его тогда еще длинные волосы фамильярно трепал сквозняк…

П.Н. давным-давно исполнилось сорок пять, но он столь трогательно скрывает сей безрадостный факт, что ни у меня, ни у других сотрудников не хватает духу признаться, будто мы о нем тоже знаем. Мы старательно делаем вид, что не замечаем ни морщин, ни седых волосков, коварно отсверкивающих в поредевшей шевелюре, ни брюшка, мило обрисованного темным джемпером. П.Н. хорошо улыбается, но часто – и громко, как оглохший прапорщик! – орет на провинившихся (эхо летит по этажам, и все здание прижимает уши), и еще он часто ужинает вместе со мной.

Ночевать он у меня не ночует: П.Н., мой босс и вдохновитель, так и не стал моим любовником. Тем не менее в трудовом коллективе лишь у меня имеется право говорить с П.Н. естественным тоном.

– Я доволен, – сказал П.Н. и плюхнулся в кресло, скинув на пол мою сумочку. Правда, тут же извинился и поднял.

– Я доволен! – настойчиво повторил мой гость (он же – мой хозяин, если называть вещи своими именами). Судя по всему, он ждал ответной реплики. Ну нате вам.

– И чем именно ты доволен? – забыла сказать, что я говорю П.Н. «ты» и до сих пор не могу к этому привыкнуть.

– Геня, ты бы посмотрела ее резюме – она училась в Лондоне, в Италии, работала в Каталонии. А какие рецепты! Я чуть картинки не сожрал!

Нет, он не издевался, мой П.Н. Он, как все прочие известные мне мужчины, не удосуживался взглянуть на ситуацию пристально, предпочитая планетарный масштаб. Вот сейчас он скажет: «В интересах канала…»

– В интересах канала, – не подвел П.Н., – мы просто обязаны взять эту девочку. Для начала я отдам ей «Сириус-шоу», а там посмотрим. Ну, Геня, друг мой, ты и так зашиваешься, тебе некогда творить по-настоящему. А помнишь, кое-кто книгу хотел написать?

– Я и так ее пишу, – сказала я. – Уже вступление готово и полторы главы.

– Кстати, Катя тоже собирается написать книгу, – сообщил П.Н. – Еще бы, молчать с таким опытом – грех.

Нет, он все же издевался.

– Ужинаем в восемь?

П.Н. свернул губы в цветочек – он всегда так делает, если ему что-то не нравится: соус, или рейтинг, или человек…

– Сегодня я обещал маме поужинать дома.

Дома? С мамой?! Берта Петровна, разумеется, милейшая старушка, но готовить она, по ее же собственному признанию, за долгую жизнь не научилась. Ах, как нахваливала Берта Петровна мой форшмак… Как плакала в телефонную трубку и благодарила, что я вернула ее в далекое одесское детство… «Кстати, Геничка, смогли бы вы сделать для меня при случае хотя бы баночку икры из синеньких?»

Нет, Берта Петровна здесь ни при чем. Под кодовой кличкой «мама» в сегодняшнюю ложь вовлечена другая особа.

П.Н., повторюсь, – мой босс и главный дегустатор моей кухни, но он мне не любовник и не муж. Стало быть, волен ужинать где и с кем угодно, а все мои планы и покупки не имеют значения.

Я почувствовала, как сильно устала сегодня. Не хотелось его уговаривать. Не хотелось даже готовить! П.Н. буркнул что-то ободряюще прощальное и закрыл за собой дверь.

…Я родилась в начале 70-х, когда в продуктовых магазинах царил гастрономический кризис: пустые витрины украшали пирамиды гнусных консервных банок с несъедобным содержимым, сгущенку и тушенку изредка давали по карточкам (эвфемистично названных талонами), а в молочный магазин задолго до рассвета выстраивалась драконоподобная очередь. Родители мои относились к еде по-спартански: «Когда мне хочется есть, я кидаю в себя что-нибудь, и привет», – говорит отец. Иное дело – чай с сигаретами. По этой части и мама, и папочка прежде были выдающимися специалистами. Сожалели, наверное, что ребенок был не в состоянии оценить прелесть такого рациона.

Мама, подозреваю, в молодости неплохо готовила, но с годами ее талант усох до навыка стремительного («Ай, да отвяжитесь!») приготовления двух-трех фирменных блюд. Почти все то же самое готовилось в домах моих подруг, соседей и большей части населения СССР: фирменное мясо по-французски, запеченное с сыром в духовке, фирменный винегрет и фирменный яблочный пирог «шарлотка». Папа порой вспоминал о молочных киселях и морковных пирогах бабушки, но вспоминал спокойно, без экзальтации. Он никогда не жаловался ни на жизнь, ни на спутников в этой жизни. Почти все они, включая маму, были инженерами. И до переезда в старообрядческую деревню Пенчурка папа вообще не судил людей и не лез к ним с проповедями.

Все же мама лет десять подряд выписывала журнал «Работница», где из номера в номер мелким красивым шрифтом печатались рецепты хитроумных блюд, выдуманных изобретательными работницами из Москвы и работницами из Свердловска, работницами из неведомого мне Комсомольска-на-Амуре и прочих мифических городов. Я читала эти рецепты, как стихи, – и заучивала наизусть, будто знала, как они пригодятся: торт «в клеточку» (от инженера, как сейчас помню, технолога Е.Демаковой), облепиха в сахаре от кулинара И.Грушевского… Где вы сейчас, И.Грушевский и Е.Демакова?..

Две случайно поселившиеся в доме кулинарные книги – «Домашнее приготовление тортов, пирожных, пряников, пирогов» и «Книга о вкусной и здоровой пище» – следовали в моем личном хит-параде сразу за «Мушкетерами» и «Холмсом», а ведь по-настоящему хорошо в моем детстве готовили лишь два человека – далекий узбекский гость дядя Рустам и родная бабушка Ксения Петровна, ба Ксеня.

Дядя Рустам приезжал в гости каждый год – и в первый же день отправлялся на базар за бараниной (тоненький длинный рис, желтая морковь и зира прибывали вместе с ним из Узбекистана). Родители заранее созывали гостей «на плов», дядя Рустам закрывался на кухне, молился и потом только начинал священнодействовать – всегда в одиночестве. Однажды он позвал на кухню меня.

Сейчас, взрослым умом, я понимаю, что дядя Рустам хотел передать мне – единственному человеку в нашем доме, питавшему искренний интерес к недуховной пище, – бесценный секрет приготовления настоящего узбекского «палова». Но тогда я, дурочка, растерялась и отговорилась. Не хотелось учиться готовить плов: намного интереснее было читать рецепты и воображать, как из-под моих рук появляются – сами собой – съедобные шедевры.

С тех пор дядя Рустам и не заикался о том, чтобы научить меня пловоделию. И я всю жизнь об этом жалею. И помню великий и славный момент, когда только что сотворенный плов вносился в комнату, как знамя победившего полка. Междометия гостей со всех волостей – самые сообразительные успевают нагрузить тарелки распаренными чалмами душистого чеснока, которого на всех никогда не хватает, и аромат плова летит по квартире, как гонец с прекрасным известием… Большинство нынешних знакомых – даже в кулинарной среде – готовят вместо плова рисовую кашу с мясом. Не могу простить себе (точнее, девочке, которой была, – у нас с ней нынче так мало общего, что я не могу всерьез считать ее собой), что не стала учиться тайнам узбекской кухни.

Вот почему за ба Ксеней – повзрослев – я старалась записывать. И самым первым был записан рецепт блинов – тоненьких и очень больших, таких я ни у кого не видела. Сейчас именно эти блины – мой главный козырь в мучных состязаниях, которые устраивают на Масленицу.

Вообще, соревнования, объединенные темой «Кто у нас здесь вкуснее всех готовит?», простегали нашу жизнь слева направо и с ног до головы красной нитью. Первое условие для тех, кто возжелает устроиться к нам на работу, – уметь готовить, и готовить вкусно! У нас даже компьютерщики способны накормить десять человек одной рыбой. А какие пончики жарит бухгалтерша! Единственный человек, не прикасающийся к продуктам и навеки застолбивший себе место «по ту сторону тарелки», – наш главный едок и директор П.Н.

…Ну вот, отвлеклась от детских воспоминаний, а ведь в книге все должно быть выстроено четко, чтобы читатель не сбивался на посторонние мысли автора и не натыкался на персонажей, как пьяные соседи, нежданно вваливающиеся в логически выстроенный эпизод. При чем тут компьютерщики и пончики?..

…Ба Ксеня всегда говорила: «Женечка, готовить нужно с любовью». И хотя сама она единолично властвовала на кухне, к продуктам, предназначенным на съедение, всегда прикасалась нежно. Эта ненаигранная нежность встречается лишь у самых лучших поваров. Даже если ба Ксеня не знала, что я подсматриваю, все равно она каждый раз так ласково бралась за тривиальную картошку, что картошка не имела морального права ответить ей иначе.

Мои первые кулинарные опыты… Наверное, с них будет лучше всего начать разговор о закусках. Что такое закуски, как не начало, зачин, пролог, увертюра, вступление к большой еде?

Впрочем, мои первые опыты – это абсолютный провал, килограммы варварски загубленных продуктов, черные дыры сгоревших сковородок и слава неумелой поварихи, которая носилась за мной, как бык с репейником в заднице – за ковбоем на родео. Опытные хозяйки и народные умелицы от души издевались над моими юношескими кулинарными экспериментами. Но мой день настал! Час пробил! И где теперь все эти хозяйки? Да вот они, родименькие, сидят у экранов и, сочась тоской (пополам с самой жгучей, что твоя аджика, завистью), записывают на полях телегазеты рецепты «Гениальной кухни».

– Геня, ты домой-то собираешься? – уборщица Светлана Аркадьевна (лучшие сырники по результатам прошлогоднего конкурса и второе место в состязании пельменщиков) вплыла бесшумно, как тень какого-нибудь отца Гамлета. Обняла швабру, будто березу, и вперилась в звезду эфира умиленным взором. Светлана Аркадьевна – как и другие мои поклонники – даже не догадывалась, что звезде эфира сегодня совершенно некому светить. И что звезда эфира уныло доползет до пустого дома, отправит в духовку кусок судака с козьим сыром и сухарями, а потом равнодушно проглотит ужин в одиночестве, не заметив ни вкуса его, ни цвета, ни запаха.

Глава третья,

из которой читатель сможет узнать множество подробностей о славном прошлом Гени Гималаевой и убедиться в том, что она абсолютно верно поступила, порвав с этим славным прошлым. Также читателю открываются некоторые личные странности ведущей «Гениальной кухни», кроме того, здесь впервые – и совсем ненадолго – появляются Иран, Ирак и популярный британский повар

Жизнь склеена из множества кадров – я почти каждое движение совершаю и отслеживаю, как подобает профессионалу: с подсветкой, озвучкой и авторскими двойными смыслами.

Столько лет на телевидении… спасибо, врач не нужен!

кадр первый

Геня Гималаева. Короткое пальто и берет придают облику героини французский аромат (такой, чтобы не бил по носу поленом, но деликатно пощипывал рецепторы). Геня – не так чтобы молодая, но уж точно не старая – закрепилась ровно посредине между показателями «худая» и «фигуристая». Несомненная брюнетка. Идеальные брови. Та самая Геня Гималаева, какую вы можете лицезреть в ежедневном режиме на кулинарном канале «Есть!», открывает входную дверь и вздыхает, набрав полную грудь родного воздуха. Горечь свежемолотого кофе и сладкий ладан книжной пыли. Как же она любит свой дом!

кадр второй

Кстати, о кадрах.

Гене пришлось помучиться с оператором, прежде чем он выучился правилам бережного обращения с ее лицом. Оператор еще важнее косметолога, это потенциальный киллер, запросто способный нейтрализовать все попытки выглядеть моложе и лучше (кажется, была?..) единственным метким движением камеры. (Контрольный выстрел в Генином случае – съемка лица снизу: «Как вы сказали вас зовут, мисс Пигги?»)

Мой Славочка, к счастью, давно лишен лицензии на убийство – я никогда не поменяю оператора.

и еще о кадрах

Ира Калугина и Николаева Ира, Ира К. и Ира Н., которых с моей нелегкой руки у нас все зовут просто Ирак и Иран. Две мои главные жизненные подпорки, редакторши, подруги, непромокаемые жилетки и крепчайшие плечи. Без них не взойдет солнце и не будет нового дня. Разумеется, на самом деле я и без Ирак с Иран спокойно обошлась бы, но тогда мне самой пришлось бы выполнять кучу неприятных и скучных дел: искать героев программы, записываться на коррекцию ногтей, собирать отзывы о новых проектах…

Ирак родом из Дагестана, Калугина она по мужу – теперь уже бывшему. Ирак легко пускает слезу и с такой же легкостью ее высушивает, принимаясь за повседневный телевизионный труд. Ирак будит меня по утрам телефонным звонком и, полусонной, рассказывает о том, что ждет нас в сегодняшнем дне, а кофе, который она варит, заслужил похвалу самого П.Н. Этот кофе – мое ежедневное топливо. Самое нелюбимое время в году для Ирак – это отпуск, в который я ее выпинываю: ведь кадры надо беречь. Увы, Ирак одинока, за исключением работы и сына ей не удалось обзавестись в жизни стойкой привязанностью.

Ира Николаева, Иран, – совсем другая страна. Мама Иран – моя давняя и преданная поклонница, сама же Иран пришла к нам три года назад – не могу поверить в то, что канал «Есть!» (и отдельно взятая телеведущая) мог когда-то без нее обходиться! Перерабатывать, впрочем, не в ее привычках, напротив, Иран умело выпрашивает у меня дополнительные дни отгулов и ловко пристегивает выходные дни к очередному отпуску. Собой она не хороша, ноги и руки у нее широкие, как ласты, – зато голос! Земляничное мороженое! Все сложные телефонные переговоры ведет Иран – ей никто не сможет отказать. Еще Иран у нас вегетарианка, и не по экологическим, а по совершенно иным соображениям. Против мяса убитых животных она чисто теоретически ничего не имеет, но утверждает: чтобы вырастить одну-единственную корову, человечеству приходится тратить уйму денег на корм и пастбище. А значит, коровы (свиньи, бараны и прочая скотинка) – непозволительная роскошь для человечества, и на всех мяса не хватит в любом случае. Вот почему Иран добровольно отказалась от своей доли в мировом животном наследстве и предпочла объедать этих самых коров, употребляя исключительно растительную пищу. Зато по части блюд индийской кухни Иран нет равных – у нее получается такая сочная раджма, какую и в Пенджабе не сготовят.

Девушки мои – Иран и Ирак – не то чтобы дружат, но вполне гармонично сочетаются в рабочем пространстве, образуя идеальный творческий фон. А чего еще можно требовать от кадров?

и вот он, кадр второй

Геня Гималаева вносит в кухню продукты и отработанными движениями распределяет по шкафчикам, холодильникам и полочкам. Кухня Гени Гималаевой – шедевр дизайнерской мысли, созданный, кстати, без дизайнера. Ни один дизайнер не только не пострадал в процессе работы над этой кухней, он вообще в ней не участвовал! Видите ли (и выделите это), все, что по-настоящему важно в жизни, я стараюсь делать самостоятельно. Лишь так можно угодить себе и сохранить хорошие отношения с окружающими. И не врать потом, что тебе в самом деле нравится реализованный проект какого-нибудь Васи с архитектурным дипломом: снести стены во всей квартире или объединить кухню с гостевым санузлом.

кадр третий

В кухне появляется кошка Гени Гималаевой по кличке Шарлеманя. Было дело, увлекалась. Кошки живут долго, не могу же я менять им клички только потому, что читаю теперь совсем другие книги? Крупный план Шарлемани. Вот кого не смогут изуродовать дурной ракурс и глупый оператор – Шарлеманя прекрасна в любое время года и суток: она жемчужно-серой масти, с черной буквой M на лбу, а хвост у моей кошки распушается так, что павлин от зависти сдохнет. Шарлеманя подходит к пустым пакетам и проводит ревизию, явно одобряя задержавшиеся в кухне запахи судака и сыра. Утонченный вкус моей кошки – тема для отдельной книги, которую я тоже, возможно, напишу.

По-моему, хотя бы одну книгу в своей жизни обязан написать каждый – ибо даже самое скромное бытие всегда выигрывает у литературы. Читать невыдуманный очерк живой жизни намного интереснее, чем погружаться в заводь писательской фантазии – как правило, до самого дна отравленной желанием разбогатеть, получить премию, прославиться и при этом – не изменив себе – вытащить наружу все свои страхи, страсти и комплексы. Жаль, что обычные люди (не писатели) крайне редко решаются на сей эксперимент, и, в общем, я их понимаю – зачем писать роман, если и так в нем живешь?

Я-то, впрочем, раньше всерьез писала книги – задолго до того, как обнаружила себя на кухне. Я даже подавала надежды (на подносах и блюдцах с каемками) – критикам, читателям, своим родителям, и эти надежды вместе с книгами стоят теперь на самой высокой полке в гостиной корешками к стенке (будто человек в депрессии отвернулся от всех и ушел в созерцание обойных рисунков). Мне совсем не хочется на них смотреть, но по законам жанра камера ползет немигающим взглядом именно в ту сторону. ( Затемнение.)

кадр четвертый. или пятый?

Зритель возвращается в недавнее прошлое Гени Гималаевой, которую тогда звали Женей Ермолаевой. На экране светится внутренним счастьем румяное существо в джинсовом жилетике. Это я. И сосед по кадру – Этот Человек. Сейчас я зову его иначе – Тот Человек, потому что мы не виделись ровно столько времени, сколько требуется для превращения Этого в Того.

Именно Тот Человек первым заметил, что я слишком часто играю – даже если на меня не смотрит никто, кроме Шарлемани. Тот Человек не верил, будто можно тщательно накрывать стол для одинокого обеда, пока не встретился со мной.

Замечание для режиссера, снимающего все это кино: можно не описывать нашу первую встречу, зритель способен сам быстренько придумать что-нибудь подходящее случаю. Достаточно сказать, что после знакомства с Тем Человеком я написала подряд четыре книги – а после расставания завязала с серьезным писательством. Бросила это дело, как сигареты.

И сейчас не понимаю, зачем было тратить громадный жизненный кусок на книги. У меня ведь нет ни тщеславия, ни каменной задницы, а самое главное – нет большого таланта, и все написанное мною почти сразу перестает устраивать даже меня саму. Ну вот как если бы я готовила утку, а она безбожно обгорела бы. Я что, стала бы совать эту утку гостям? Под покровом ночи я горестно вынесла бы сгоревшую жертву моей бездарности на помойку, стараясь не смотреть, как от нее с негодующим видом разбегаются в стороны голодные собаки и бомжи. Литературное творчество в этом как две капли походит на кулинарное: если роман не пропекся или подгорел, если получился невкусным и уродливым, надо избавиться от последствий, поставив книжку корешком к стене. Но книжки свои я все-таки не выкидываю, как сделала бы с горелой уткой.

Что касается Того Человека, то он считал меня именно писателем – прочее интересовало его значительно меньше. Отлично помню, как вечерами читала Тому Человеку написанные за день страницы. Как переставляла по ковру бокал с красным вином. Как на ковре оставались круглые следы от бокала.

Странно, я забыла практически всех людей из своей прошлой жизни, а Того Человека помню в мельчайших подробностях. Помню длинные – слишком длинные для немузыканта – пальцы. Помню, как смотрел на меня – будто пытался прочитать, словно книгу. Помню, что не разрешала перелистнуть первую страницу, а потом вдруг раскрылась так, что книга хрустнула и – пополам. Не успела понять, что произошло, как он дочитал до конца, хлопнул ладонью по корешку и поставил меня обратно на полку. А сам, разумеется, отправился за другой книгой – новенькой, в суперобложке. Белая бумага, пружина сюжета… Свежий, незахватанный корешок; на моем остались следы прекрасных длинных пальцев.

После этого я долго не могла ни писать книг, ни читать их. Честно сказать, мне вначале и жить расхотелось, но это, к счастью, прошло. Перетопталось, как говорит мой косметолог Вовочка. Но я и сейчас стараюсь не заходить без нужды в книжные магазины – боюсь встретиться нос к носу со своими книгами и увидеть те самые следы на корешках.

Спасла меня тогда – именно еда. И Доктор Время, и еще один доктор – прекрасный Дориан Грей, но вначале все равно была еда.

С Тем Человеком мы не ели вместе. Не знаю почему, он всячески избегал совместных приемов пищи и, даже когда я пыталась его угостить собственноручно приготовленными яствами, отказывался. Подчеркивал, что находится лишь на духовном вскармливании, но при этом регулярно жаловался на жену – малюсенькую, как лилипутка, но с неожиданно резким, тяжелым голосом (такой мог запросто уложить ее на спину, как жука) – что она не умеет готовить. Все это гармонично сочеталось в Том Человеке – и вечный голод, и страх проявить аппетит.

Прекрасный доктор Дориан Грей, к которому я хожу последние восемь лет и у которого точно припрятан заветный портрет, объяснил, что, судя по всему, Тот Человек ужасно боялся разрушить свой хрустальный образ (типа шара у гадалок). И потому Тот Человек никогда не ел со мной, не покидал меня ради туалетных насущных нужд и никогда не позволял себе недостойных физиологических проявлений (я даже представить себе не могу, чтобы он чавкнул или, к примеру, пукнул). Впрочем, образ так и так не устоял. Можно было разок и пукнуть.

Я часто напоминаю своим зрителям, что ужинать вместе для влюбленных так же важно, как вместе спать. Еда вдвоем – почти эротика.

кадр… двенадцатый?

Геня Гималаева отправляет судака в духовку и садится к столу, горемычно подперев ладонью подбородок. На Гене фартук с надписью «Genia – regina della cucina», подаренный знакомым поваром-итальянцем. Но вспоминает она не этого развеселого повара, а былых друзей-писателей, которые начали публиковаться одновременно с ней, однако сейчас унеслись на крыльях таланта кто в могилу, кто в столичный бомонд, кто в бытовое пьянство.

О этот дивный мир творцов: писателей, поэтов, критикесс! Как приятно бывает зайти в книжный магазин и увидеть известную писательницу: вот она, ловко заталкивает толстый том соперницы в задние ряды, подальше от бестселлеров! Как легко проступают сквозь пудру равнодушия вулканические прыщи зависти! Как трудно бывает признать чужой талант и – наивысший пилотаж! – признаться, что у тебя его нет и, увы, кажется, никогда не было. Мама, школьная учительница и душевный редактор из города Санкт-Петербурга: все они пали жертвами собственных заблуждений и слепоты. Но я вас никогда не забуду. Подвиг ваш бессмертен.

Писатель может смотреть на свои книги как на приготовленные блюда, а может – будто на рожденных детей. Лучшие из писателей видят вместо книг младенцев. А я – тарелки с пищей. Метафоры терроризируют меня даже сейчас, но одержимость метафорами – недостаточное оправдание творчества. Для настоящей литературы нужно что-то еще. Что-то главное.

финальные кадры

Геня Гималаева сгружает тарелку с вилкой в посудомоечную машину, снимает апеннинский фартук и уходит со своей прекрасной кухни в спальню – не менее, честно сказать, прекрасную. Там наша героиня пытается читать книгу, что преподнес ей П.Н. по случаю очередного рейтингового взлета программы «Гениальная кухня». Это книга остроумного британского кулинара, не зацикленного на правильном обращении с продуктами. Она бодрит и вдохновляет. В Гениных грезах воцаряются сочная, красная оленина и мучительно горький шоколад, и они же – оленина под шоколадным соусом – снятся ей почти до утра.

Глава четвертая,

в которой читателю наконец представится возможность выслушать другую сторону, узнать, почему Катя Парусова решила стать Екой Парусинской и какую роль сыграла в этом одна популярная телеведущая, а также выяснить, как далеко способны зайти девушки, сомневающиеся в том, что жизнь – это не сон, который снится всем одновременно

Как там говорится: «Не судите»?

Любой суд – пристрастен, да вот хотя бы суд Париса! Нам так никто и не рассказал за минувшие века: что же сделала Венера с вожделенным золотым яблоком, во имя которого полегло столько «мужей прекрасных и сильных»? Как она им распорядилась? Повесила на стену собственного храма? Подарила Амуру? Или хвасталась перед Юноной с Минервой-стервой?

Любой суд – пристрастен, но Катя Парусова держала эту пристрастность на самом коротком поводке, и – строгий ошейник, кляп ей в зубы, перо под ребро. Сама так заплыла однажды – ни один суд не устоял бы перед счастьем вкатить по полной.

Катя Парусова, подобно знакомой нам телеведущей, любила мыслить кадрами – но не телевизионными, а скорее кинематографическими. Сейчас, например, действие переносится на десять лет назад. Двадцативосьмилетняя Екатерина Игоревна Парусова, преподаватель латинского языка, доцент кафедры тра-ля-ля, принимает первый зачет на первом курсе.

Днем раньше ( черная отбивка ) Екатерина Игоревна впервые услышала за спиной «бесшумные шаги старости». Это потом она бабахает громко и неприятно, как чужие фейерверки, а поначалу подбирается на мягких лапах. Как и в любой жизни, первые строки читались медленно и долго, начальные годы казались бесконечными и доверху набитыми событиями, а потом – шу-у-ух, летят страницы. Конец. Кто читал – молодец. Тираж – 1 экземпляр, замечания можете присылать по адресу… здесь всегда неразборчиво.

Кажется, бабушка говорила, что молодость заканчивается в тот день, когда солдаты на улице покажутся не мужчинами, а детьми.

И Катя, девушка «с языками», как говорили о ней знакомые подруг и подруги знакомых, взяла и превратилась в тетю-преподавателя, вершащую над студентами быстрый суд Париса. Она так часто имеет дело с латынью, что и в жизни порой начинает думать: «Катя, женщина прекрасная и мудрая, в университет утром приходит и пальто свое на кафедре оставляет. Студенты Катю приветствуют, Екатериной Игоревной называют. Катя в аудитории появляется и экзамен у молодых принимает…»

«De belli Trojani causa». О причинах Троянской войны. Катя сидит за расшатанным столиком в 311-й – давно не ведавшей ремонта – аудитории. Студенты готовятся к бою – к Троянской войне. Вот Парис – нежный блондинец Сеня Абдулкин, уверенный в своих познаниях и готовый метнуть их в лицо экзаменаторше, будто яблоко – в Венеру. Вот Елена – Стася Морская (это фамилия, а не прозвище), дева тонкая, как грифель (Катя смотрит под стол и видит свои крепкие – ненавистные! – лыжные ноги, набеганные за долгие годы тренировок в ДЮСШ). Вот Гекуба – Марина Мартынова. Что он Гекубе, что ему Гекуба? Марина выглядит рядом со Стасей, как ее свекровь: толста, несвежа лицом, но, как водится в таких случаях, умная и старательная студентка. Помнится, сразу же разобралась с третьим склонением.

Первокурсники – что те самые солдаты – кажутся Екатерине Игоревне детьми. Но она продолжает игру, находит среди этих детей сумрачного Агамемнона, разозленного Менелая, сурового, сдержанного Гектора – Гектор, кстати, отправился отвечать первым. Прелестный еврейский мальчик Костя Фидельман. Ни одной ошибки. Qualis vir, talis oratio. Катя тоненько расписывается в зачетке.

К столу приближается Парис. Елена… Менелай… В группе все меньше героев, все больше воздуха, вот последний из греков высаживается из разбухшего конского чрева. Антон Курбатов, прекрасный, как Ахиллес, и глупый, как Мидас. Садится напротив Екатерины Игоревны и начинает колченогое чтение с бездарным переводом. Не успел списать, не выучил, не готов. Латинские слова – в обычное время холодные, тяжелые, как сталь, – плавятся в Катиной голове, но она не замечает ошибок. Она ловит дыхание Ахиллеса, она смотрит на его красиво задуманные брови, хочет провести по ним кончиком пальца и тут же наказывает себя, впиваясь ногтями в тот самый палец-искуситель. Как там советовали? Вырвать глаз, который тебя искушает? Или отрубить руку? Нет, Екатерина Игоревна, руку отрубали ворам – в восточных сказках. А у нас не восточная сказка, у нас – экзамен, ну хорошо, пусть не экзамен – зачет! Вы же, Екатерина Игоревна, как воровка – заритесь на мятные глаза в ограде пышных ресниц и на плечи, развернутые, словно у певца-пловца… Вырвите себе глаз, Екатерина Игоревна!

– Зачет, – говорит Екатерина Игоревна и с трудом удерживается, чтобы не погладить по голове студента, прекрасного и юного.

Он чуть-слегка-едва прихрамывает на выходе – у каждого Ахиллеса есть собственная причина беречь ноги. Стася Морская радостным взвизгом за дверью его встречает. В нарушение античного сюжета.

Екатерина Игоревна ведомость аккуратно складывает и в деканат ее относит. Вместе с заявлением об уходе. Ровно две недели ее уговаривали, еще две недели искали замену и наконец уволили. Через месяц Катя (снова – Катя!) была в Москве, на Литературных курсах.

Почему именно литература? Потому что старости не поспеть за писателями – им на нее плевать из форточки. Писатель имеет право быть возмутительно старым – ему простительно. А главное, он не обязан ежедневно видеть перед собой молодых красавиц Елен и эффектно прихрамывающих Ахиллов. Так думала Катя Парусова, подписывая первый рассказ псевдонимом Ека Парусинская. Впоследствии злые языки утверждали, будто имя ей придумали люди, у которых она украла свои лучшие рецепты. Неправда – это имя принесли с собой ветер и жертва Ифигении. И корабли греков отплыли наконец в Трою. И с латынью было покончено навсегда.

Лишь однажды Ека Парусинская видела своего Ахилла – годы спустя он снова сидел перед ней в аудитории. На этот раз Ахилл-Антон сам был частью телевизионной аудитории Ека-шоу : он сидел в первом ряду, пальцем указывал беременной жене на ведущую и скалился в том смысле что, помнишь, Алеша, дороги Смоленщины? Ека узнала его только в финале – для нее вся аудитория была большим бесцветным пятном.

Но до того дня еще надо было дожить. И – дожать.

«Меня – нет, – думает Ека Парусинская. – Настоящей меня – не было и нет. Я составлена из кусочков, украденных у других людей и скрепленных талантом подражания. Вначале я мечтала стать ученым, потом захотела писать книги… С книгами тоже не вышло. После рецензии литературного санитара – ядовитого, как рыба-фугу, – я поняла, что в литературе меня нет точно так же, как меня нигде нет».

…Катя Парусова плывет по запруженной людьми Москве, как утлая лодочка. Скукоженный парус. Пробоины в днище. Единственный матрос загулял в кабаке и не вышел в море. Катя тоже не вышла – замуж. Ей трижды гадали, и каждый раз выходило, что Катя рано умрет. Одесская цыганка обещала – в тридцать три года. Уральская бабка подарила тридцать пять. Московская экстрасенша накинула еще два годика. В любом случае заводить семью до сорока лет было бы безответственно. Так решила Катя. Сейчас ей – двадцать девять, она идет по безымянной столичной улице и плачет. Латинские слова летят рядом, крылатые выражения обгоняют и машут, понятно, крыльями.

Катя вспоминает слова из санитарной рецензии: «Вполне возможно, Е.Парусова – хороший человек, но сие, увы, не означает, что она при этом – писатель».

Писатель имеет право быть любым человеком. Хороший писатель – не всегда хороший человек, а хороший человек совершенно не обязательно – хороший писатель. Талант может достаться отпетой сволочи и записному цинику, его будут читать и ругать, ругать и… читать, а чистому душой графоману, доброй и светлой бездарности, лишенному способностей добряку поставят на лоб жирный штамп: «Профессионально непригоден». Добрый? Иди служить в детский дом, помогай сирым и убогим, но только не лезь в писатели, ведь легче верблюду пройти сквозь игольное ушко…

Из санитарно-гигиенической рецензии: «Рассказ Е.Парусовой – прекрасный пример того, как не надо писать». Arena sine calce.

«Нет, не надо мне больше писать, – думает Катя. – Этот санитар леса, то есть литературы, он же известный критик! Мне нельзя писать, от моих рассказов людям – никак. Потому что меня – нет. Значит, Карфаген должен быть разрушен».

Была еще одна рецензия. Лицо ее сочинительницы – белесой щепки с острыми, как стекольные осколки, глазами, критикессы и прозаика, Катя совсем недавно видела в газете, вполне символически брошенной в урну. Вначале Катя решила спасти газету, но потом побрезговала и прочла лишь ту часть интервью со щепкой, которая была видна. Прочла, склонившись над урной, – оттуда сочинительница хвалилась своими произведениями и цитировала незнакомых Кате людей: они уверенно обещали щепке славу лучшего писателя России.

Катину книжку будущая слава России распинала, как хулиган – беззащитного щенка, привязанного к дереву. Одного такого щенка маленькая Катя пыталась выходить, но он все равно умер. Да и книжка, можно сказать, тоже скончалась, не родившись: не вынесла побоев.

«Язык у Парусовой, конечно, не отнимешь, – сетовала щепка в последнем абзаце, – но этого мало для того, чтобы речь могла идти о настоящей прозе».

Катя поежилась – представила, как щепка отнимает у нее язык.

Так – пусть с языком (и даже с языками ), но уже без всяких героических планов – Ека Парусинская вернулась в родной город, оставив в чужой Москве диплом об успешном окончании Литературных курсов. Научить писательскому делу – нельзя, этот дар или выдают сразу, или забывают вложить при рождении. Еке однажды забыли вложить шоколадку в новогодний мешочек, и она ушла с той елки самым несчастным в мире ребенком.

Дома Ека первым делом включила телевизор и не выключала две недели – только ночью волшебный ящик отдыхал, но Ека просыпалась рано и смотрела все подряд. Она гадала на телевизоре, как ее прабабка в старину на книгах. Прабабка открывала наугад страницу и читала случайные строки с трепещущим сердцем, а Ека включала разные программы, не глядя на пульт. И примеряла на себя разные профессии вместе со спецодеждой и арго. Представляла, как поет на сцене, демонстрируя всей стране свои пломбы. Как играет в теннис, оргастически вскрикивая перед каждой подачей. Как беззастенчиво стендапится на фоне Стены Плача. Как оглашает новости, надевая скорбное лицо.

Новости, которые попадались Еке, всегда были плохими, а все телевизионные люди были чем-то похожи друг на друга – будто их спустили с одного конвейера. Будто некий телебог создал talking heads по своему образу и подобию.

«Я тоже так смогу», – поняла Ека, случайным подбором кнопок вызвав из вечерней пустоты кулинарное шоу «Гениальная кухня».

Кулинарное шоу, гастрономическая программа, дорогая передача – все они делаются по одним законам-канонам-шаблонам. Вот въедливая вежливость в адрес условно именитого посетителя. Вот неумолчный гимн кетчупам, майонезам и прочим химическим приправам, способным на корню изничтожить даже самую светлую кулинарную идею. Вот и ведущая – черные волосы, блестящий рот: «Разрешите пожать ваши талантливые руки!» Это она льстит гостю – итальянскому повару, что сдуру подписал контракт с далеким российским рестораном и теперь вынужден терпеливо обучать домохозяек готовить пасту с лисичками. И тирамису.

…Как вам нравятся эти алые ногти со стразами, что впиваются в беззащитно-нежное тесто?.. Эти актерки-неудачницы, всеми позабытые певцы и третьесортные писатели, которые делятся рецептами со всей страной? Эти звездные посиделки, кухонные поединки и прочие реалити-шоу, вытряхивающие на голову телезрителям ворохи чужого мусора, охотно вынесенного из дому?.. П.Н., о существовании которого Ека Парусинская пока и не догадывалась, в момент зарождения подобных – крамольных! – разговоров делает нарочито дружелюбное лицо и протягивает наглецу – ибо тот, кто замахнулся на святое, тот наглец! – «лентяйку». Волобуев, вот вам пульт! Зачем же еще он, спрашивается, нужен, если не для самостоятельного переключения каналов, – и, коли у вас имеется дистанционная «лентяйка», почему ж вы смотрите ненавистное шоу? Ась? На канале «Культура», к примеру, именно сейчас дают макароны! Пока еще неведомый Еке П.Н. загорается свекольным огнем, вырывает пульт из руки наглеца и швыряет его о стену. Ба-а-ах! – неистовствуют музыканты с канала «Культура». Жалкие электронные потроха и батарейки, как снаряды, летят по комнате, а наглец – духовный плебей! – жалобно ползет к выходу. П.Н. может убить за телевидение, но Ека этого еще не знает и думает о кулинарных шоу в свободной форме.

Ека – словно итальянский кинобухгалтер Фантоцци – переключает каналы в поисках новой судьбы и однажды впивается взглядом в Геню Гималаеву, звезду экрана, автора программы «Гениальная кухня» и обладательницу всех телевизионных наград, которые успели придумать в России.

Готовить Ека совсем не умеет.

– Не страшно, если вы не умеете готовить, – утешает ее с экрана Геня Гималаева. – Это так просто! Я вас обязательно научу.

Геня улыбается. А Катилина – у ворот.

Глава пятая,

где самым подробнейшим образом рассказывается о том, какие опасности подстерегают состоявшихся и успешных людей, связавших судьбу с телевидением. Здесь Геня будет вспоминать далекие дни и рассуждать о таком старомодном понятии, как «интеллигентность», и таком актуальном явлении, как джип, П.Н. потеряет аппетит, а Ека начнет карабкаться по первым ступеням карьерной лестницы

Меня, наверное, тысячу раз выручало важное жизненное правило – оно же «закон первой ночи». К первой брачной ночи, сразу скажу, закон этот отношения не имеет – тут дело в другом. В том, что, когда в жизни случается нечто в самом деле неприятное, опасное и гадкое, надо направить все силы на то, чтобы дожить до утра и не наделать за это время глупостей. Надо пережить первую, самую трудную ночь, а потом – как в песне – «станет легче поутру».

И все же в это утро мое волшебное правило не сработало. Может, потому, что я отвратительно спала, ворочаясь и вспоминая вчерашние новшества, без конца проверяла телефон и даже залезла глубокой ночью в Интернет, чтобы найти как можно больше информации про Екатерину Парусинскую? На первых страничках ничего интересного не было – Яндекс расщедрился только на чемпионку по бальным танцам среди юношества Ларису Парусинскую и владелицу собачьего клуба Парусинскую Яну, потом он гнал вообще откровенный бред о парусах и Екатерине Второй. Крепко я заснула лишь под утро. И если бы не вопли Шарлемани, возмущенной тем, что хозяйка манкирует обязанностями («заведут кошек, а потом не кормят»), наверняка проспала бы работу.

В кухне утром пахло рыбой – я забыла включить вытяжку.

Когда я говорю в начале каждой программы, что обязательно научу готовить своих телезрителей, я на самом деле думаю: «Зачем мне это нужно? Мой рецепт – мое открытие, и с какой стати я должна делать его достоянием ленивых и бездарных людей, у которых хватает сил только на то, чтобы включить телевизор в тот день и час, когда начинается моя программа?» Понимаю – слишком много личных притяжательных местоимений в одном предложении. К счастью, я больше не писатель и меня такие тонкости-подробности не волнуют. Как хочу, так и говорю – могу подпустить парочку слов-паразитов и не по тому слогу ударить, потому что меня сейчас заботят совершенно другие вещи.

Не для печати: если честно, другие вещи меня сегодня тоже не слишком заботят – ни рейтинги, ни новые рецепты. И подробного завтрака мне от себя сегодня не дождаться. В такие дни продукты вызывают у меня не вдохновение, а раздражение: как пульсирующий курсор на непочатом крае чистого поля, где ни разу не валялся конь. Хотите закрыть файл? Хотите убрать молоко в холодильник?..

Молоко, яйца, белый хлеб, корица и сахар – разобранный на доспехи «бедный рыцарь», так и не сразившийся с раскаленным маслом. Я многое могу рассказать о продуктах и специях. Даже в голодайские советские годы (о которых, впрочем, лучше забыть; если желаешь выглядеть моложе истинных лет, не стоит упоминать о том, что успела побывать не только октябренком, но и – позорище – комсомолкой) – даже тогда я примечала у продуктов множество чудесных, особенных свойств, которые, правда, порой мешают относиться к ним будто к продуктам. Да что там, мне до сих пор невыносимо смотреть, как люди бездуховно лопают какой-нибудь всесторонне прекрасный ало-розовый помидор – притом что в неумелых с кулинарной точки зрения руках этот помидор всегда будет выглядеть куда менее убедительно, нежели в первозданном виде. Настоящий повар, кстати, не мучается подобными размышлениями, а радуется отборному продукту, угодившему к нему на кухню. Но я не считаю себя настоящим поваром.

В детстве у меня был единственный знакомый повар – старшая сестра моей подруги. Студентка архитектурного института и подлинный художник. Сейчас эта Света рисует мультфильмы где-то в Европах, а тогда каждый день без перерывов и выходных готовила для своего семейства весьма изощренные – по тем временам – блюда.

Ленка, моя подруга, – крошечная брюнеточка без шеи, с вечно красными руками (при таких вводных она ни секунды не сомневалась в собственной красе и в итоге эту красу получила: к двадцати расцвела, к тридцати начала плодоносить, подозреваю, что и сейчас она выглядит значительно лучше многих из нас, как и подобает крошечным брюнеточкам), так вот, Ленка, всякий раз торжествуя, словно крестьянин, прописанный нам школьным курсом литературы, приподнимала крышку кастрюли. Глубокий колокольный бомм: суп с клецками. Звяк гусятницы: зажаренная до шоколадного цвета курица и к ней соус в кувшинчике – томатный сок с аджикой. Скрип духовки: сметанный торт с фигуркой лебедя, вырезанной из яблока так умело, как сможет не всякий выпускник модных нынче курсов по карвингу.

Я обожала ходить к Ленке в гости после школы – вечно голодная девица, способная в один прием слопать пачку «Шахматного» печенья (или – вариант – десяток пряников: каждый разрезан пополам и сдобрен пластиком подтаявшего масла). В этой кулинарной лаборатории я угощалась от всего сердца, не заморачиваясь взрослой мыслью о том, что меня здесь никто не имел в виду. Спасибо щедрой Ленке и ее терпеливой семье! Спасибо, что не пускались со мною в душе– и телоспасительные беседы (а тело, между прочим, молило о пощаде – над форменной синей юбкой к десятому классу висел рубенсовский животик, да и щеки у меня в семнадцать лет были не хуже, чем у свиньи в канун забоя), но каждый день заводили любимую песню – бомм, звяк, скрип…

Когда я вижу по-настоящему красивые продукты, то вспоминаю, каково это – быть писателем. Тонко нарезанные шампиньоны – будто ионические капители. Эротичные мидии – каждая так и просится на разворот журнала для взрослых. Савойская капуста, разобранная по листику, – лежачий лес летних деревьев. Лениво-тягучий башкирский мед. Фенхель, похожий на бледно-зеленое, анатомическое сердце. Яркие орские помидоры – будто надутые воздушные шарики. Свечной огарок или – если хотите – мутная пластмасса пармезана: впрочем, он похож и на светлый сладкий губительный шербет. А ядрышки грецких орехов – одновременно на крохотный мозг и на бабочкины крылья. Даже кусочки фольги, прилипшей к противню, напоминают силуэты сказочных драконов – рассматривать их можно так же долго, как облака.

Я часто говорю своим телезрителям, что время завтрака – лучшее за весь день. Хлебный пудинг, омлет из перепелиных яиц, блинчики с козьим сыром, грушевый сок и порция кофе смертельного объема с кардамоном, корицей или медом… Постояв с минуту перед раскрытыми дверцами шкафчика и пересчитав ножи, удобно развешанные на стенке, я с наслаждением представила эти ножи воткнутыми в шею новоявленной самородицы, давешней девы, Чингисханом ступившей в мой Хорезм. Не зря я недавно посмотрела длинный китайский телесериал о Тимуджине-воине – даже такие вещи замечательно расширяют кругозор. В итоге не стала я ничего готовить, а сварила самый обыкновенный кофе, да и тот не сумела выпить до конца.

Обычно я приезжаю на работу к десяти, но сегодня это случилось минут на тридцать позже. Ирак – я издали заметила ее на крыльце – тревожно выглядывала во дворе мою машину. И еще я заметила, что мое законное парковочное место занято вульгарным джипом с абсолютно незнакомыми номерами.

Вот что я думаю о джипах.

Это самый неуместный в городе транспорт, и предпочитают его, как правило, мужчины, тонущие в комплексах, и глупейшие дамочки, которые многорядный проспект перепутали с проселком. Джипы закрывают обзор, пожирают воздух и занимают много места на парковках. Кстати, я могла бы купить несколько джипов, но никогда не сделаю этого из уважения к моим телезрителям – и, разумеется, из уважения к обычным горожанам, которые еще не стали зрителями нашего канала (это вопрос времени).

Я не люблю громадные машины в городе точно так же, как малюсеньких собачек, – и те и другие воплощают бессмысленное и зловредное потакание человеческой глупости.

Да, в наше время немодно иметь принципы. Но у меня они есть!

И вот она я вместе со своими принципами стою, раскрыв рот, и смотрю на квадратного черного зверя, облепленного со всех сторон аляповатыми наклейками. На сиденье рядом с водительским местом валялась такая же книжка британского повара, какую я вчера пыталась читать на сон грядущий.

Ирак махнула рукой, указывая чудом уцелевшее свободное место у крыльца, а я начала догадываться, кому принадлежит жуткий колесный гроб.

В лифте, который вызвала Ирак, не прекращая преданно пялиться в самую мою душу, пахло парфюмерной ванилью – аромат, который я на дух не переношу! Я вообще не люблю духи – свежие специи пахнут куда вкуснее, но незадолго до меня в лифте явно проехался некто с совершенно иными вкусами.

– У нас сейчас представление, – сказала Ирак, пока я принюхивалась к запахам кабины.

– Представление? Цирковое, надеюсь?

Ирак послушно хихикнула.

– Да нет, представление новой ведущей. П.Н. будет знакомить эту вчерашнюю Катю со всеми нашими. Вчера не успели. А сейчас уже начали.

Начали? Без меня? Сперва она ужинает с П.Н., потом занимает мою парковку своим гробом на колесах, а после этого еще и знакомится со всеми без меня?

Ирак была смущена и явно собиралась сообщить следующую неприятную новость. А может, и две.

– Тут такое дело… П.Н. попросил тебе сказать, что Иран будет с сегодняшнего дня работать на Катю. Будет ее редактором.

Лифт затормозил на нашем, седьмом, этаже, мощно выстрелив кнопкой.

– Иран? Моя Иран будет работать с Катей? С какой стати?

– Ну понимаешь. – Ирак по-детски забежала вперед, заглядывая мне в глаза. – Иран готовила с тобой первый выпуск «Сириус-шоу», она в курсе всего, а у нас с тобой столько опыта, и рука набита, и…

Мы одновременно вошли в кабинет, правда, Ирак тут же вернулась в редакторский предбанник. С явным, как говорится, облегчением.

Я заметила, что с их общего стола исчезли и зеленый ноутбук Иран, и дурацкий кактус.

Наши совещания мало похожи на обычные телевизионные планерки, летучки, текучки – или как они там еще называются? С первых дней прорытия канала «Есть!» мы постановили собираться на кухне, одной из тех, что вы регулярно видите в моих программах. И, разумеется, во всех прочих программах телеканала. П.Н. считает, что для сотрудников кулинарных программ крайне важно все время быть в тонусе и ни на секунду не отвлекаться от главной задачи и темы. «Есть!» – гордое имя канала вышито на льняной скатерти стола, за которым собираются ведущие, промоутеры, редакторы, рекламщики и прочий телевизионный люд, без кого невозможно сделать достойную программу. Точнее, невозможно сделать никакую вообще.

Когда совещание проводится утром, на столе красуется обстоятельный завтрак, днем всех поджидает горячий обед, а к вечеру обязательно сервируется ужин. Одна из студийных кухонь, как правило, пуста, и здесь – по легкому взмаху руки П.Н. – за четверть часа накрывается такой стол – рестораторы обзавидуются.

Между прочим, многие мои зрители отмечают, что с тех пор, как я научила их готовить, они практически не ходят в рестораны. Если же они по какой-либо причине все-таки очутились в едальном заведении, то чувствуют раздражение – им не хочется платить за блюдо, которое они сами могут приготовить ничуть не хуже. Очень правильное чувство – я его сама часто испытываю, обедая в «Модене» или в «The Пирожке». Притом что «Модена» и «The Пирожок» – лучшие рестораны города, принадлежащие Юрику Карачаеву, главному другу и завистнику П.Н.

Юрик Карачаев догрызает мосластые остатки собственных локтей, размышляя, почему не ему первому пришла в голову светлая идея открыть кулинарный телеканал. Мама П.Н., милейшая Берта Петровна, и мать Юрика (не помню, к сожалению, ее ФИО) с юности были задушевными подругами, и одна у другой даже отбила жениха (не помню, кто у кого, но поставлю на Берту Петровну). Подобная закваска поддерживает дружбу на протяжении всей жизни. И пусть Юрик ненавидит П.Н. и завидует ему всеми фибрами и жабрами, внешне он старательно изображает нейтралитет. Беда Юрика в том, что он не умеет придумывать. Зато в умении доводить до совершенства чужие идеи и вовремя прятать сворованные куски в норе Карачаеву равных нет. Лишь только П.Н. почуял первую мощную волну, какой на россиян обрушился интерес к кулинарии, превращая ее из способа насыщения в удовольствие, Юрик тут же, подсуетившись, открыл в городе первый гурманский магазин «Трюфель». Лишь только П.Н. зарегистрировал телеканал «Есть!», Юрик замутил строительство итальянского ресторана «Модена» и пафосной русской закусочной «The Пирожок». Лишь только П.Н. объявил об открытии в городе первых непрофессиональных кулинарных курсов, Юрик отозвался глянцевым (и редкостно бестолковым!) журналом «Гурманство», по сей день безуспешно пытающимся оттяпать у канала «Есть!» хоть немного рекламных денег. Юрик Карачаев – живая тень П.Н.; он бредет след в след, подбирая крошки идей и не гнушаясь забракованными нашим боссом проектами (магазин, рестораны и журнал тоже значились в планах П.Н., но он решил сосредоточиться на телевидении и, как теперь ясно, не прогадал).

Юрик считается партнером П.Н. «по бизнесу», потому запросто является в студию и даже принимает иногда участие в совещаниях. Думаю, главная движущая сила, влекущая Карачаева к нам, – отличная кухня. Юрик жадно лопает все, что готовят дежурные повара, и поспешно запоминает рецепты – через неделю в «Модене» будут с важным видом поданы новые салаты и десерты. Меня это жутко возмущает – воровство и плагиат! А П.Н. смеется и машет рукой – ему не жаль поделиться с Юриком очередным открытием, он верит, что рецепты – неисчерпаемы. И тут он, редкий случай, заблуждается.

Сегодняшнее совещание, на которое я опоздала, оформлено в стиле «поздний завтрак». Вместо блокнотов перед сотрудниками – квадратные тарелки с томатными кексами и белыми велюровыми персиками. Корзинки с крошечными шоколадно-малиновыми пирожными и канапе с завитушками спаржевого крема. Пахнет свежим кофе, хотя П.Н. и Юрик пьют индийский чай «масала» с молоком и специями. Во главе стола восседает знакомая нам блондинка – яростная улыбка, как шрам на лице, и преувеличенно внимательный разворот в сторону главного режиссера канала – Аркадия Пушкина, о котором лет пять назад кто-то удачно пошутил: «Пушкин – это наше все!» П.Н., Юрик, предательница Иран, вообще все главные и неглавные деятели внимательно смотрят на блондинку. Ее тарелка чуть сдвинута в пользу раскрытого посредине альбома с фотографиями. Конечно же, это фотографии еды. Снимать еду – специальное искусство. Это вам не людей щелкать – сколько я знаю случаев, когда первоклассные фотографы превращали шедевры в размытые неаппетитные картинки.

…Совещание в разгаре. Юрик жует персик, сладкие дорожки сока текут из уголков рта, словно слюни, и между чавканьями он пытается участвовать в разговоре. Перед П.Н. белеет пустая тарелка – и она в любую секунду может стать летающей.

Если хочешь выглядеть естественно, говори как можно громче:

– Добрый день!

Сотрудники поворачиваются ко мне, кивают и вновь возвращаются к звезде совещания.

– Геня, присоединяйся, – велит П.Н. и щелкает пальцами, чтобы мне принесли стул и прибор. Изначально свободного стула и прибора для меня не было – потому что на моем месте сидит Зубатка Катя Парусинская.

– Ека, – робко говорит Иран. – Мне кажется, «Ека» звучит хорошо.

– Мне нравится, – сообщает Пушкин.

Юрик поспешно кладет волосатую персиковую косточку на скатерть (надо как можно больше нагадить любимому недругу – пусть по мелочи!) и вытирает пальцы салфеткой.

– Молодца, Иран! – П.Н. хмурит брови, представляя новое имя на экране. Ека Парусинская!

Брови П.Н. летят вверх, как пушистые птицы, и на лбу – будто нотный стан – прорисовываются четкие морщины. Лицевую азбуку П.Н. я знаю лучше всех в мире – перевожу: он доволен зпт но не готов пока признать это обстоятельство вслух тчк

Будущая Ека скромно улыбается:

– То, что надо!

Наконец П.Н. разворачивается всем своим мощным корпусом ко мне.

Дуб под ураганным ветром.

– Мы тут обсуждаем новое имя. Первый эфир – сегодня, времени нет, всем придется помогать. Кстати, Ека, – он перекатывает новое имя во рту, словно фасолину в чили-кон-карне, – покажи-ка Гене портфолио. Это нечто! Я даже есть не стал – так разволновался.

У П.Н. имеется удивительное свойство – когда он волнуется, напрочь теряет аппетит. Что ж, как и подобает непосредственному начальнику, П.Н. всегда ведет себя непосредственно.

Ека отправила в мою сторону тяжелый кожаный альбомище, а я покрепче приклеила улыбку к губам и вонзила ложечку в малиновое сердце пирожного – она вошла туда, словно игла в вену.

Улыбка все равно сползала, я пыталась ее зафиксировать, хотя так можно и нервный тик заработать.

Тем временем Ека отвечала на вопросы трудового коллектива.

Пушкин поинтересовался семьей, родившей на свет настолько потрясающую девушку.

– Семья у меня простая, интеллигентная, – вещала Ека.

А я сформулировала для себя определение интеллигентного человека: он никогда не произносит слова «интеллигентный», по этому признаку его и можно узнать. У меня есть знакомая, которая однажды всего за полчаса пять раз сказала слово «интеллигентный», явно противопоставляя его слову (а точнее, понятию) «нуворишеский». Нувориши – ха! Мы все, если задуматься, нувориши. Нас еще вчера упрекали в неумении пользоваться чашкой для полоскания рук, а в первом в своей жизни российском ресторане японской кухни я видела женщину, которая ожесточенно распиливала ни в чем не повинный ролл ножом. И ела рис вилкой.

Нет уж, если выбирать между «простыми интеллигентными людьми» и «нуворишами», я, наверное, выберу последних.

Впрочем, я и не обязана выбирать – моих телезрителей, например, я люблю именно за то, что это они меня выбирают. Даже тех идиотов, которые пишут всякие гадости про меня – в моем же форуме, на сайте канала. Я их тоже люблю: ибо смотрят, а все остальное – мелочи.

Я листала Екино портфолио, прикидывая, с какой замечательной отдачей можно бросить его прямо ей в личико, раскрасневшееся от удовольствия. Не хочу показаться предвзятой или завистливой – но я и впрямь не ожидала увидеть среди ее рецептов нечто интересное. Беда моих коллег, работающих в гастрономической журналистике, в том, что они порой перебарщивают – и отпугивают публику обильными цитатами из Брийя-Саварена и рецептами от Огюста Эскофье. С нашим народом так нельзя, все новое и непонятное нужно вводить гомеопатическими порциями.

Я думала, что и нашу новоявленную героиню непременно заденет чаша сия (краем по носу) – что в портфолио окажутся расфранченные и сложные рецепты, которыми можно всего лишь любоваться, словно произведениями искусства.

Я думала так, но я ошибалась.

Глава шестая,

посвященная курице, а также несправедливостям жизни, автоответчикам и чужим голосам

Моя кулинарная наставница (не подозревавшая о том, что она наставница) говаривала: «Курицу трудно испортить». На спор могу перечислить сотню способов общения-обращения с этой птицей – кого волнует, что она не умеет ни петь, ни летать? И, разумеется, Ека Парусинская назначила музой своего первого «Сириус-шоу» именно курицу.

Браво! Свежо! Оригинально! Между прочим, идея программы, рожденная мною в процессе приготовления салата «Южный крест» (рецепт Клода Террайля – ломтики рыжей папайи, мякоть авокадо, сладкий перец и лимонный сок с мятой), так вот, идея программы не допускала продуктовых ограничений – пусть и в пользу любезной народу курицы.

Курицу у нас в стране почти все приобретают в расчлененном виде – кому ближе ноги, кому – крылья. П.Н. обожает куриные сердечки с желудками, тушенные с шалотом и шампиньонами. Юрик предпочитает крылышки в крахмальном кляре и просит поваров не обрубать «пальцы» – по всем правилам их требуется убирать, а Юрику они исключительно нравятся.

Однако я вместе с курицей улетела далеко от темы.

Темой «Сириус-шоу» не может быть один-единственный продукт – и самая благодатная курица не способна угодить всем зрителям, тем более клиентам «Сириуса». Какое счастье, что у нас есть «Сириус» – его директорша и убежденная эвдемонистка Мара Михайловна вначале была страстной поклонницей всего канала «Есть!», а потом во всех смыслах переключилась и стала моей главной (пожалуй, самой ценной) фанаткой. Благодаря Маре Михайловне и ее душевному спонсорству я могу готовить все, что взбредет в голову.

И как же больно смотреть на мучения коллег, когда они воспевают в программах ядовитые кетчупы и бульонные кубики «Химия и жизнь», выдавливают из себя нужные рецепты, лишь бы заработать вожделенную денежку и творить с ее помощью все в том же духе и ключе. Вечный бесконечный самообман – надежда, что однажды ты сможешь заняться тем, что тебе и в самом деле интересно.

Мара Михайловна лет пятнадцать проработала товароведом в главном рыбном магазине, волна перестройки вначале накрыла ее с головой, но потом сжалилась и благополучно вынесла на берег новой жизни. Будучи «госпожой Сириус», Мара Михайловна подрастратила прежние ухватки: отучилась надменно взирать на покупателей, хамить беззащитным старушкам и скатеркой стелиться пред начальством. Эта круглая, веселая, вечно загорелая, словно круассан, женщина полюбила мини-юбки и фальшивые ногти, научилась искренне хохотать и вообще жить для собственного плезиру. Мы с ней отчасти дружим, и Мара Михайловна всерьез собиралась свести меня с младшим сынулей, но, к счастью, принц вовремя отбыл в Германию за вторым высшим.

«Сириус-шоу» – это был мой ответный дар, я придумала программу персонально для Мары Михайловны! Естественно, у меня нет недостатка в идеях и нехватки свежих мыслей – но все же запросто расстаться с одним из самых успешных своих проектов и смотреть, как эта скатерть-новобранка в первом же выпуске убьет саму идею программы?!

Ирак, которая принесла мне эту весть практически неостывшей, грустно пожимает плечами. Ека вместе с Иран и Пушкиным с утра сидят, закрывшись в студии, а П.Н. я не видела уже неделю – с того памятного собрания.

Кажется, он собирался в Париж, а потом – в Бретань, к морю.

П.Н., как дельфин, преданно любит море. Задолго до того как уйти в телевидение (а сюда люди уходят, как в бездну, и обычно не возвращаются), П.Н. был филологом. Указательный палец поправляет съехавшие очки. Первые просветления на макушке. Массовое обожание студенток, одичавших от мужского безрыбья и готовых кинуться на первого встречного преподавателя при условии, что он не делает макияж. Очень часто я думаю о том П.Н., еще не обросшем жирцом и миллионами, о том П.Н., что запросто курил на лестнице нашей общей альма-матер, не догадываясь, какие чудеса перевоплощения ждут его. Скорее всего, впрочем, я прошла бы мимо того скромного ученого, мечтательно цедящего дурную пахитоску и размышляющего о грядущей защите.

Темой диссертационного исследования П.Н., как он сам мне множество раз – и с удовольствием! – рассказывал, был «Концепт моря в русском языковом сознании». Будто усердный рыбак, П.Н. вылавливал из опять-таки моря писательских эпитетов удачные и не очень описания волн, прибоя, полночного бриза, лунной дорожки, соленого аромата, шторма, русалок, пиратов, китов и водорослей. Он даже у Теккерея отыскал неплохой морской абзац и до сих пор может прошпарить его по памяти. А Катаев?.. «Малахитовые доски прибоя, размашисто исписанные белыми зигзагами пены, с пушечным громом разбиваются о берег. Эхо звенит бронзой в оглушенном воздухе. Тонкий туман брызг висит кисеей во всю громадную высоту потрясенных обрывов».

– Не правда ли, хочется надеть штормовку? – радовался П.Н., расстреляв обойму очередных цитат, не вошедших, впрочем, в диссертацию – впрочем, не написанную.

Я говорила, что штормовку мне надевать не хочется. Зато как живые перед глазами встают картины Айвазовского. П.Н. хмурился – не любил Айвазовского, а над словом «маринист» издевался:

– Маринист – это художник, который рисует Марин.

Про море в литературе П.Н. однажды вещал мне целый час – насущные дела и проблемы словно вымыло из его памяти высокой прибойной волной. Как все начальники, П.Н. часто выпадает из реальности, и я далеко не сразу научилась возвращать его обратно. Сама я совершенно равнодушна и к художественным описаниям моря, и к его существованию. Помнится, подводные съемки Кусто и Рифеншталь, перед которыми П.Н. трясся от восторга, вызвали у меня вполне прозаический, хотя и бурный, приступ аппетита: какие же вкусные должны быть эти свежие осьминоги, эти толстенные рыбы, эти сочные моллюски! Разумеется, я не стала разрушать своей прозой экстаз начальника. Да, были времена, когда мы вместе смотрели кино, а не просто изучали новые эфиры.

…Уже неделя, как П.Н. не приходит ко мне ужинать. Конечно, я не унижаюсь до расспросов и звонков! Я верю себе и советую делать то же самое своим зрителям – наши предчувствия никогда нас не обманывают, идет речь о том, сколько соли класть в салат, или о том, любит ли вас коллега. Какое счастье, что на страдания у меня нет времени – пора забыть о Еке и «Сириус-шоу»! Сегодня мы пишем очередной блок выпусков «Гениальной кухни», а пока можно посидеть часок над книгой. Рецепты опробованы, команда в сборе, у меня все прекрасно!

«Гениальная кухня» выходит в эфир по будням, в прайм-тайм. В этот час мои телезрители отужинали и млеют по ту сторону экрана с раскрытыми блокнотами и ноутбуками: я строго-настрого им рекомендую не смотреть мою программу на голодный желудок (поход «в ночное» к холодильнику будет в таком случае практически неизбежен).

Три программы по шестьдесят минут и всего два рекламных блока (оба отданы «Сириусу»). В каждой программе – пять новых рецептов. Да, именно так – Пять Новых Рецептов. До сих пор не знаю, как мне удается, но каждый день из года в год я дарю зрителям пять новых способов превратить обыкновенные продукты в съедобные шедевры. К финалу каждого выпуска автоответчик программы и почтовый ящик переполнены восторженными откликами.

«Геня, я приготовила ваш малиновый чизкейк, и муж признался мне в любви! Спасибо!»

«Геня, мы с сестрой делали тыквенный суп – это что-то с чем-то!» (На самом деле это тыква с фисташками, молоком и капелькой зеленого табаско.)

«Геничка, я очень старый человек, ребенком пережила блокаду, и ваши блюда для меня – такая роскошь, но как все просто готовится и как вкусно! Спасибо! Спасибо! Спасибо!»

Под настроение я люблю прослушивать эти сообщения – они помогают мне верить в то, что я не зря потратила столько лет жизни. Мама, например, считает, что я их действительно потратила – дети одноклассниц уже школу оканчивают, а я по-прежнему «девушка, передайте, пожалуйста, на билетик». Ну и славно, я так и хотела. Я понимаю, что годы все равно проходят, как бы я ни пыталась их стреножить, и кое-какие признаки прожитых лет без труда прочитываются на лице – и все же пусть старость еще чуточку помедлит.

Собственный ребенок – это километровый как минимум прыжок в ее сторону. Тебя сдвигают к краю, вот и все.

Я вспомнила, как два месяца назад после эфира слушала голоса моих зрителей – подростковые и старческие, визгливые и мелодичные, звонкие, робкие, нахальные, хрустальные голоса. И ближе к концу, когда, размякнув и оттаяв, набравшись сил для новых ТП (Творческих Поисков), я собиралась выключить автоответчик, вдруг натолкнулась на неожиданное.

Голос был вкрадчивый, самую малость хриплый.

– Геня, я посмотрела вашу передачу…

(Ненавижу слово «передача», всегда говорю «программа».)

Тяжкий вздох. Кажется, вкрадчивой даме не хочется это говорить, но она все равно скажет – во имя справедливости и чтобы на душе полегчало.

– Вы меня простите, Геня, но многие ваши рецепты мелькали в других передачах. И банановое суфле, и котлеты с сюрпризом – все это было много раз, даже в журнале «Кухня», который, я так понимаю, вы читаете от корки до корки.

Еще один вздох. И она отключилась.

А я – дернулась, будто через меня пропустили немалый заряд тока. Будто влезла в работающий блендер вилкой, дабы оживить приунывшие кусочки фруктов – и вместо них оживилась сама.

Дело в том, что я никогда не ворую рецепты. И в том, что плагиат в любых проявлениях для меня категорически неприемлем. Но что поделать, если в природе существует всего один стопроцентно верный способ испечь меренги? Если самый точный путь к вкусному фаршу лежит через вбитое яйцо, измельченное яблоко и мелко порубленную зелень? Да, мои рецепты почти никогда не повторяются – но даже я не в силах избежать цитат! Я простая смертная, а не богиня с гастрономического олимпа.

Случай с тем сообщением на автоответчике – он был единственным в своем роде. То есть меня, конечно же, ругали и критиковали дорогие телезрители, но не так. И не за то. Поэтому я и запомнила звонок. И теперь, кажется, поняла, откуда у меня взялось это чувство – будто я уже слышала Еку. Еще до нашей первой встречи, до нашего знакомства.

Ирак заглянула в кабинет:

– Геня, Вовочка пришла.

Кого я всегда рада видеть – это косметолога Вовочку, ежедневный дар небес, даму веселую и ловкую, с бодрой такой матерщинкой. Она без конца травит байки, делится поучительными наблюдениями и рассказывает анекдоты, почему, собственно, и получила прозвище Вовочка.

Пока Вовочка окисляет мне лицо очередным пилингом или оформляет брови, я хохочу над ее историями. Каждая вторая начинается так: «У меня есть одна девочка…» Девочками у Вовочки зовутся все создания женского пола, угодившие к ней на кушетку и заработавшие таким образом путевку в вечность. Помнится, «одна девочка» пришла на процедуры с бодуна, так что Вовочке буквально выедало глаза, клиентка отрубалась на середине анекдота, бурно спала несколько минут, потом приходила в себя и спрашивала:

– А дальше что было?

И бедной Вовочке приходилось повторять анекдот, пока «одна девочка» снова не засыпала.

– Еще у меня есть другая девочка…

Вовочкины истории бесконечны, как Вселенная, и все мы в них – звезды и планеты, и я в них – очередная «девочка».

– Здравствуйте, Геня, – зажурчала Вовочка, раскладывая простыню на кушетке. – Почему такие грустные?

Вовочка – великий оптимист, способный углядеть божественный промысел в любой жизненной каверзе и выйти из нее без потерь. Когда ее сына забрали в милицию – парень коротал вечер в компании, где кого-то осенило помочиться из окна на голову прохожему! – и тогда Вовочка не пала духом, а крепко вдарила отпрыска по румяной щеке, так что даже милиционеры вступились за подростка.

Еще Вовочка исключительно религиозна – держит пост не реже двух раз в год:

– Все дело в том, Геня, что у меня накопилося столько просьб к Богу… Я должна предложить ему что-то взамен!

Но и Вовочке сегодня не под силу рассеять мою хандру: ее истории про «одну девочку» журчат в стороне, будто гул водопада сносит ветром. Ко всему прочему она решила сделать мне сегодня коллагеновую маску под названием «удар хлыстом»: под толстой влажной пленкой спрячется все лицо – и глаза, и рот. Без всякого на то желания я останусь наедине с собой, лишенная возможности отвлечься книгой, разговором или событиями на четырех вечно включенных маленьких экранах.

Безжалостная Вовочка при этом тарахтит, как свежезаправленный трактор. На ушах маски нет, и я поневоле слушаю.

– Геня, ко мне тут пришла одна девочка… Ну… Эта самая девочка, которая теперь будет вести у вас все новые программы. Интересный человечек, мне так показалося.

Я дергаюсь, как от электрошока, но не могу ответить – лицо стянуто маской. Кажется, у меня приступ клаустрофобии.

Ека в «Сириусе». Екин голос по телефону. Екин джип на моем парковочном месте. Ека и  моя Иран. Ека и  мое шоу. Ека… и  моя Вовочка?!

Вот наконец Вовочка бережно отлепляет застывшую маску и гордо поднимает вверх плотную розовую пленку с точным отпечатком черт лица. Щеки, нос, рот и глазные впадины. Посмертная маска гения.

Мне, впрочем, не до маски:

– Она пришла к вам, Вовочка? В салон? И случайно попала именно к вам?

Кажется, я обидела Вовочку. Она швыряет маску в урну – трехочковый!

– Геня, случайно ко мне никто не попадает.

Она права. Она тысячу раз права – Вовочка лучшая из лучших и потому может себе позволить абсолютную свободу выбора. Никаких случайных теть с рынка, никаких капризных бизнес-дамок и дерзких прыщавых девиц.

Я уже почти спросила Вовочку, кто прислал к ней Еку, но вовремя вспомнила плакат с женщиной в красной косынке. Не болтай, Геня! Тем более не болтай в присутствии Вовочки, которая при всех исключительных способностях не умеет держать язык в привычном для него месте – а именно за зубами.

Подушечками пальцев Вовочка аккуратно наносит крем на мое лицо и шею, а Ирак уже стучится в дверь – пришла парикмахерша Эля. Они с Вовочкой начинали в одном салоне – первом в нашем городе салоне красоты с европейскими замашками.

Пока Вовочка громко приветствует вялую, но незаменимую Элю, я усаживаюсь перед зеркалом, закрываю глаза и… вспоминаю давешнее портфолио с рецептами Еки.

Жаль, мне не дали посмотреть его толком – впрочем, я и сама не хотела демонстрировать излишний интерес к клеенчатой книге: по правилам игры следовало пролистать ее вежливо, но бесстрастно, что я и сделала. И чувствовала, что взгляды коллег лежат на мне, словно камни.

Вечно восторженный юноша Давид Колымажский – еще один ведущий канала «Есть!» и мой ученик, выкормленный из поклонника в полноценную творческую единицу, – преданно сопел рядом, пока я перелистывала страницы.

– Обрати внимание на перепелок, – прошептал он мне в ухо, пользуясь тем, что камни (то бишь взгляды коллег) на время переместились к П.Н.: он рассуждал о новом рецепте чаудера, перековавшем его отношение к этому скромному американскому супу.

В иное время я слушала бы шефа во все уши, пытаясь выяснить, где произошла историческая встреча с новым блюдом и как его, собственно, готовить, но сейчас мы с Додом склонились над рецептом соте из перепелок – и я не могу не признать, что рецепт и вправду хорош. При всей антипатии к перепелкам (есть продукты, которые я стараюсь привлекать как можно реже – и перепелки находятся в этом списке), похожим на ощипанных воробьев, блюдо это запросто смогло бы стать хитом в неплохом ресторане.

Я изо всех сил стараюсь не смотреть на Еку с уважением (еще чего!).

Но тут Дод пихает меня коленом под столом и опять лезет шептаться:

– Ничего не напоминает?

Усердно вглядываюсь в поступенчатый рецепт. И вправду, смутно знакомый подход… Где же я это видела, где?.. Память молчит, как русский турист за границей. Перелистываю страницу, и… ба, так вот же он – тот чаудер, что покорил сердце нашего генерального едока.

– Геня, передай! – кричит П.Н. по-футбольному.

Я покорно передаю ему пас, то есть портфолио, и П.Н. поднимает его вверх, словно школьный учитель, демонстрирующий классу особо ценное наглядное пособие.

– Великолепная штука, – П.Н. никак не угомонится.

А Дод Колымажский тем временем тихонько кашляет.

– Простыл? – шепчу я.

Дод качает головой, а потом крутит пальцами в воздухе, будто набирая телефонный номер. Странно, телефонов с крутящимися циферблатами в стране почти не осталось, а привычка изображать «звонок» таким способом – живее всех живых. Двадцатипятилетний Колымажский – представитель следующего за мной поколения; у парня большое будущее. Я ему доверяю. И звоню в первую же свободную минуту.

Мы встречаемся перед курилкой – я как недавно распростившаяся с пакостной привычкой не переступаю порога самой вонючей комнаты канала.

– Эти перепелки… – задыхается Дод. – …эти ее перепелки – это же твой рецепт, Геня! Из позапрошлогоднего эфира. Кажется, март, да точно – март! Посмотри в архиве. Она просто заменила фенхель цикорием. И добавила к соусу сушеные грибы.

У Дода феноменальная память – не зря он почти три года возглавлял мой фан-клуб. И, став ведущим, Дод сохранил ко мне настолько трепетное отношение, насколько это вообще возможно для человека, поднявшегося на качественно новый, как любит говорить наш Юрик, уровень.

Тут дверь курилки раскрылась, обдав нас с Додом зловонной волной, и навстречу вышли моя ( не моя, не моя – надо привыкнуть к тому, что она уже совсем даже не моя ) Иран и Юрик. Как в детском саду, парами, за ними следовали Ека и Пушкин.

Столкнувшись с нами, этот парный поезд резко затормозил, улыбки на лицах съехали набок, а слова испарились на полувздохе.

– Геня, здравствуй… – лепечет не моя Иран, пронзая взглядом ничем не замечательные боты Дода Колымажского.

– Привет, зайчик, – бодро отзываюсь я. Иран, надеюсь, помнит о том, что зайчиками я называю только самых лучших! (Тот Человек, кстати, всегда и всячески открещивался от моих «зайчиков», утверждая, что животное это – трусливое, мелко-дрожащее и немое – ему категорически неприятно). Меньше всего в жизни мне хочется показывать предательнице Иран со товарищи, будто я страдаю от ее отсутствия.

– Генечка, – это мне кланяется Юрик, опуская лысоватый черепок: древняя привычка хореографического детства.

Подобно всем высоким женщинам, я вижу много лишнего в жизни – пыль на верхних полках и чужие залысины. А Юрик, как все мужчины, в детстве занимавшиеся бальными танцами, на всю жизнь сохранил привычку осанисто держать спину, стучать каблучком и кланяться женщинам.

Пушкин без лишних слов целует меня в щеку, обдав мятно-табачным запахом, а Ека, не разжимая губ, улыбается.

– Геня, у нас три минуты, – в комнату врывается ураган Ирак.

Она нервничает, словно мы работаем в прямом эфире, а ведь на самом деле все выпуски программы «Гениальной кухни» – стопроцентная запись. Сейчас мы снимаем то, что вы увидите через месяц – пока вы смотрите отснятые нами кадры, я буду готовить новые выпуски.

– С вами Геня Гималаева и программа «Гениальная кухня». – Я искренне улыбаюсь внимательному глазу камеры. – Сегодняшний выпуск целиком посвящен нашей с вами любимой птице. Итак, пять новых блюд из курицы, которые вы скорее всего никогда не готовили. Полетели!

Глава седьмая,

в которой продолжается разговор о курице, а также заводится речь о стереотипности мышления, плагиате и воровстве

Если бы это не вы, а я читала книгу о самой себе, то меня, как, вероятно, и вас, беспокоил бы вполне законный вопрос: почему успешная и уверенная в себе телеведущая, опытный кулинар и взрослая женщина позволила самозванке-самобранке окопаться у себя под самым носом?

Эх, читатель… Какой смысл рассуждать об этом теперь, когда мы с Екой сидим в лучшем ресторане Местре и смотрим, как носятся по залу толстяки-официанты, отдуваясь под тяжестью подносов. Теперь, когда время упущено и выиграть я не смогу, даже если прыгну выше собственной головы и сорву в полете муранскую люстру… Да, я вела себя глупо и по-детски, и еще я жутко боялась показать окружающим, как сильно переживаю Екино вторжение – ведь если бы я стала явственно нервничать, все поняли бы, как сильно я зависела все это время от общественного мнения. Добавьте сюда проклятую интеллигентность, которая хочешь не хочешь в некотором количестве входит в состав моей крови, и поймете, почему в решающий момент я не смогла включить на полную мощность собственную стервозность, которая также имеется в крови.

Так и получилось, что я в те дни была не столько борцом, сколько «свидетелем умиленным» всего творившегося и с моей карьерой, и с моей судьбой.

Куриные бои – как их назвали позже с легкой руки Пушкина – не вызвали полноценного скандала только потому, что об этом позаботились специально озадаченные люди. Бои эти и без того наделали такого шума, что даже П.Н. вынужден был прервать лакомый устрично-блинный отпуск и вернуться в родные шпинаты. Такого прежде не случалось, П.Н. запросто покидал пульт управления, оставляя штурвал проверенным временем людям – прежде всего Пушкину и мне.

Да, еще у него есть правая рука (за которую, как утверждает П.Н., можно легко отдать и левую) – тихая Аллочка Рыбакова, покорно отзывающаяся на Эллочку, Анечку и даже Адочку. Эта нежная с виду особа на самом деле скроена из крепчайшего огнеупорного сплава, который не страдает ни от временного безденежья, ни от вынужденного одиночества, ни от вечных, почти метеорологических перепадов настроений руководства. Психологическая устойчивость Аллочки – одна из загадок, которые, я полагаю, человечество не в силах разгадать. А еще Аллочка готовит отменный борщ, это признает даже П.Н., известный борщевед. Борщ у Аллочки – пылающий и жаркий, как оголенное сердце, но сама она источает холод прямо-таки в промышленных масштабах. В отсутствие П.Н., любившего погонять по планете, Аллочка вместе с нами рулила каналом – мы с Пушкиным сверяли с ней свои планы и эфиры.

И все у нас было прекрасно, как в Аллочкином борще, покуда на сцене не появилась Ека со своими курицами. А я – со своими.

В тот роковой день мне, как всегда, ассистировали пятеро, не считая Ирак и Славочки со помощники. Место Иран вызывающе светилось пустотой. Пять новых рецептов, красиво отпечатанных на цветной бумаге, Ирак прижимала к груди обеими руками.

Фаршированные черносливом желудки, крылышки в маринаде из крыжовника с терияки, запеченная курица с кумкватами, рисом и кешью, прозрачный, как креветка, бульон с пирожками из куриных печенок и хрустящие чипсы из куриной кожи. Подготовленные продукты с тщательной небрежностью выложены на блюда и разделочные доски – два года назад я пригласила дизайнера по интерьерам, который каждые три месяца заново оформляет студию для съемок. Вначале пришлось с ним изрядно пободаться – дизайнер питал слабость к живым цветам и совал их повсюду (а я не люблю ни живые цветы, ни мертвые), но теперь мы вполне довольны как друг другом, так и нашей общей студией.

Я – в полосатом длинном фартуке – улыбаюсь моим дорогим телезрителям так искренне, чтобы они смогли ощутить живительное тепло моей улыбки, сохраненное волшебством Славочкиной камеры. Я еще не знаю, что эта программа никогда не выйдет в эфир…

Все блюда получились именно такими, как надо. Пирожки румяные и сочные, ни дать ни взять – деревенские девки, а еще манящие, словно грех. Бульон – слезно чист и ароматен, будто азиатский рынок, жареные крылышки блестят не хуже рыбы, вытащенной на берег, желудки просятся в желудок, запеченная курица готова лопнуть от гордости за собственный богатый внутренний мир. Славочка сглатывает вечно голодную слюну, а я прощаюсь с телезрителями, похрустывая чипсами в виде птичьих лапок. Я осознанно ем перед камерой – П.Н. лет семь назад отметил, что у меня это получается на редкость аппетитно.

Как всегда по средам, я должна подготовить еще и очередной эфир «Звездного меню». В этой программе блистают – по мере сил – городские персонажи различной степени звездности, которые, как им кажется, умеют готовить и претендуют по этой причине на полчаса ценного эфирного времени. Не люблю я «Звездное меню» – готовить его участники решительно не умеют, да и сами в большинстве случаев скучны, но куда деваться… По словам П.Н., «когда говорят деньги, высокому искусству лучше помолчать». И еще: «Самовыражаться будешь в «Гениальной кухне», а звезды нам тоже – увидишь! – пригодятся».

Что-что, а подходящие слова у П.Н. всегда наготове. Однажды он сказал мне, что потратил значительную часть жизни на то, чтобы найти людей, которые смогут ответить на его вопросы, а потом, к счастью, понял, что гораздо вернее прекратить поиски и самому стать таким человеком.

В программе «Звездное меню» обычно участвуют начинающие певички, забытые богом и людьми актеры, а также самые скучные в мире люди – городские и областные депутаты. Вот и сегодня мне предстояло встретиться с очередным депутатом – многообещающе толстеньким, но, увы, совершенно не приспособленным к кухонной деятельности дядечкой по фамилии Горликов. П.Н. утверждал, будто Эрик Горликов – перспективный политик, я, однако, заметила в нем только сальную лысину и ощутила прелый запах, который источал депутатский пиджачок.

Славочка с помощниками потирали руки за студийным столом, пока Ирак разделывала курицу, а мои ассистенты на ходу набивали рот фаршированными желудками. Обожаю свою работу – до чего же легко сделать людей счастливыми!

Славочка хрустнул чипсом у меня под ухом и восторженно застонал.

– Геня, у нас сорок минут, – сообщила Ирак. – Может, глянем, что делается в «Сириус-шоу»?

И то верно – сегодня Екин прогон. Сегодня у всех появилась прекрасная возможность сравнить наши таланты – курица здесь, курица там. Славочка добавил звук в телевизоре, Ирак цыкнула на громко чавкающих ассистентов. А я люблю, когда люди едят громко, – значит, им так вкусно, что на соблюдения приличий не остается сил. Китайцы со мной солидарны: у них громкие чавки и пятнистая скатерть – улики вкусной еды.

…Знакомые позывные, рекламный блок «Сириуса», логотип канала «Есть!»…

– Здравствуйте, с вами новая ведущая «Сириус-шоу» Ека Парусинская!

Когда я впервые увидела Еку в «Сириусе», то, помнится, назвала ее рыбой-зубаткой. Во весь голос звучала в ней эта скользкая и одновременно мучнистая нота. Женщинам при встрече с этакой рыбой приходит в голову, что она не представляет для них никакой опасности, ибо глупа, бледна, холодна и, следовательно, не способна посягнуть на чужие жизненные приобретения. Здесь – ошибочка! Рыба, подобная Еке, обладает врожденной способностью к перевоплощениям, и лицо ее, водянисто-невзрачное, может вдруг засверкать такими гранями и оттенками, что мужчины, карьерные свершения – или за что вы там беспокоитесь? – пойдут за ней в едином порыве птичьей стаи. Или рыбьего, что в нашем случае более уместно, косяка.

Визажист здорово потрудился над Екиной личностью, честно говоря, я эту личность поначалу и не признала. Никакой воды – концентрированная энергия! В людской внешности все решают не черты лица, а его выражение, важнее ничего нет, можете мне поверить. С годами на сыроватом, только начавшем схватываться девичьем личике рисуются все мысли, бродившие в голове, и отпечатываются все поступки, совершенные телом. Годам к тридцати мы утрачиваем прекрасную способность меняться, облик наш словно затвердевает, утверждается, крепнет. Мы получаем лицо, которое задумывалось создателем, но с ремарками, добавленными самостоятельно. Когда эти ремарки-помарки вступают в противоречие с замыслом, лицо становится уродливым – пусть изначально обладательница его и была прекрасной, как дочь Леды. Если же побеждает замысел, человеку достается высшая награда – способность по желанию становиться неузнаваемым и принимать все временные изменения как подарок, а не как испытание. От людей требуется много мужества, чтобы смириться с переменами, чтобы оправдать морщины, сутулость, седину, но смирение это придает лицам намного больше достоинства и красоты, чем звезда ботокса, горящая во лбу.

Странные мысли для телеведущей? Я, как все, думаю о том, что однажды постарею и не смогу появляться на экране. Но ведь у меня останется то главное, ради чего я живу, то, что у меня есть, – моя кухня и мои слова.

Косметолог-богослов Вовочка утверждает, ссылаясь на мудрецов, что старость – самое гуманное изобретение Бога, потому что постепенный выход из строя всех органов готовит нас к безгрешной небесной встрече. Представляете? Мы теряем зубы и не можем больше есть мясо. Наши тела слишком стары для секса, и вот, увы, мы не грешим. Мы плохо видим – и не позволяем себе вредных душе зрелищ… Если уж косметолог – косметолог, ежедневно возвращающий веру в себя десяткам обвисших теток! – столь покорно относится к извечному ходу времени, что остается нам?

…Занесло меня. Тем, кто работает с живым словом, подкинь тему, и они бросятся обсасывать ее со всех сторон, как П.Н. куриную косточку, до состояния раздетой сущности. Косточка превращается в крохотную рогатку, которой смог бы играть разве что гномик, а тема, напротив, обрастает весом лишних слов.

Итак, Ека хорошо смотрелась в кадре. В реальном мире ей не хватало росту, и голова ее была словно приставлена к чужому телу – во всяком случае, лепили их точно по отдельности. Тельце у самобранки было непропорциональным, с узкими бедрышками, длинной ровной талией и редкостно массивными икрами. В месте, где у женщин обыкновенно располагается грудь, Ека могла предъявить две плоские складочки на свитере. Если бы мне предложили, как в детской развивающей книжке, подобрать к этому телу подходящую голову, я в последнюю очередь взяла бы Екину – большую, с выпуклыми глазами, кривой линейкой рта, с короткой и пышной, как фонтан, прической. В жизни все это выглядело нелепо.

Но кто сказал, что телевидение имеет отношение к жизни? Сложенная из двух разнородных величин, новая ведущая «Сириус-шоу» выглядела в кадре монолитно и цельно, как кусок мрамора, не нуждающийся в том, чтобы от него отсекали лишнее. Она была хороша, это видели все. И – спасибо им всем – молчали.

Впрочем, внешней убедительности и чужой красоте я обычно не завидую. Восхищаюсь – да, но не завидую, понимая, что каждому дана внешность, которую он заслужил. Поэтому смотрю на красивого человека как на произведение искусства. А долгое и подробное общение с моими зрителями доказывает, что физическая красота интересует далеко не всех. Например, женщины средних лет скорее обидятся, если им сказать, что они плохо готовят, нежели – что они некрасивы.

Помните рекламу, кажется, лифчиков, где грудастая блондинка шепчет в камеру: «Я не умею готовить, но разве это важно?» Так и мои зрительницы, обладай они нужной раскованностью, могли бы, стоя с тарелками в руках, вымолвить: «Моя грудь давно утратила форму, но разве это важно?» А следующим кадром – ряд мужчин, потерявших сознание от ароматного дурмана какой-нибудь румяной рульки…

Тем временем на экране Ека трясла шевелюрой, представляя первую участницу шоу. Подстава! Слишком напомаженной была эта рыжая дамочка. И чересчур уверенно улыбалась.

– Знакомьтесь, наша первая участница – Анфиса. Мы поймали ее в отделе «Птица» – вот такая, дорогие телезрители, птичка попала нам в сети.

Птичка потупилась, а Ирак – по эту сторону экрана – хмыкнула, сложно сказать, с одобрением или нет.

Рядом со мной почти бесшумно уселся Аркадий Пушкин – от усталости и недосыпа под глазами у нашего режиссера набрякли темные мешочки: будто там хранился весь недодобранный им сон. Пушкин измученно улыбнулся экрану, и мешочки разъехались в стороны – словно занавес.

– Хорошо работает, уверенно держится, – тихо, как в бреду, пробормотал режиссер.

…Подсадная птичка Анфиса уверенно демонстрировала куриные крылышки, соус терияки, пакетик с глянцево-зелеными лаймами, оливковое масло и… банку крыжовенного мармелада!

Я вцепилась в руку Пушкина, и он тут же вскрикнул:

– Ай! Ты чего царапаешься?

– А ты не понимаешь?

Пушкин не понимал. Зато Славочка громко икнул, а Ирак машинально вытерла ему губы салфеткой, как ребенку.

…Анфиса уже открывала дверь своего дома перед Екой и оператором-невидимкой, и они ступали в маленькую, выскобленную до блеска кухоньку, по которой метался застигнутый врасплох рыжий кот – точно такой же рыжий, что и хозяйка. Мы все, практически не моргая, смотрели, как Анфиса и Ека разбирают покупки и под журчание необязательной беседы маринуют крылышки в соусе, нагретом мармеладе, масле и соке лайма. – Отлично! – сиял Пушкин. Он еще не понимал, счастливый, что на самом деле происходит.

Ека, бурно распрощавшись с Анфисой, представляла следующего героя программы – юного толстяка по имени Илья. Я, помнится, предлагала совсем иной монтаж – вначале знакомиться с тремя участниками в «Сириусе», а потом гостить в квартире у каждого поочередно: иначе покажется, что ведущая скачет по городу как бешеная блоха. Но Ека выбрала именно этот вариант. И в моем сегодняшнем рецепте, чудесным образом попавшем к ней в руки, она сделала всего одну замену – взяла вместо лимона лайм.

Толстенький Илья предъявил Еке тележку, забитую снедью: сверху, разумеется, лежал пакет с куриной кожей.

– Вы даже не догадываетесь, – ухмыльнулась Ека, – что будет готовить Илья из этого, скажем честно, не слишком популярного продукта.

(Была у нее в речи закниженность, как у филфаковки, – мы тогда еще не знали, что Ека именно оттуда есть пошла .)

Илья скромно улыбался, мучительно вспоминая вызубренный текст, словно студент перед зачетом:

– Это будут чипсы из куриной кожи! – выдохнул он наконец. Голос оказался неожиданно тоненьким. – То есть я хотел сказать, что приготовлю сегодня еще целую кучу всяких классных штук, но мой хит – чипсы из куриной кожи. Вредно, калорийно, но ужасно вкусно!

И кривая – такая искренняя – улыбка. Ека умиленно, будто за малышом, делающим первые шаги, наблюдала, как Илья расплатился с кассиршей № 13 и ушел – прямой дорогой к пятнадцатиминутной славе.

– Ну что я говорил? – ликовал Пушкин на фоне общего гробового молчания. – Да ее можно без всяких фокус-групп давать в прямой эфир! П.Н. велел тут же отзвониться, если все будет нормально.

– Пушкин! – Я чувствовала, как Ирак дрожит со мной рядом крупнокалиберной дрожью. – Пушкин, все не будет нормально. Все уже не нормально .

– А? – выныривая из сладостных мыслей, он не сразу оторвался от экрана. – Почему это? Что плохо?

– Ты посмотри мой новый выпуск – и все поймешь.

Пока заряжали запись, на экране Ека общалась с третьим участником шоу – мужчина вихлялся, как молодой Челентано, улыбался такой же обаятельно-обезьяньей улыбкой и всеми способами эксплуатировал свое с ним сходство. Я уже не удивилась, когда «Челентано» огласил свой «оригинальный рецепт» – это была запеченная курица, фаршированная рисом, кумкватами и фундуком.

– Кумкваты… Кумкваты… Кругом одни кумкваты… – потерянно лепетал Пушкин, смотревший параллельно две программы.

Ека эффектно тряхнула волосьями, пообещала телезрителям встретиться с ними «в следующую пятницу, в то же самое время» и скрылась под водопадом титров.

– Кто это сделал? – Пушкин наконец разгневался. Шторки под глазами налились грозной темнотой. Ирак и Славочка – ни дать ни взять пара омаров на выданье рыбаку – попятились к выходу.

– Карл у Клары украл кораллы? – спрашивал Пушкин и ощупывал при этом телефон, как любимую женщину, – в поисках нужной кнопки.

Далеко, в прохладной призрачной Бретани, меж зеленых утесов и зыбучих песков, бродил единственный человек, способный уберечь нас от позора в эфире. Впрочем, нет, не единственный! Мы совершенно напрасно забыли про Аллочку.

– Алла, пожалуйста, зайди к Гене и скажи Еке, что мы ее тоже ждем, – попросил у телефона Пушкин.

Ровно через три минуты, как всегда, незаметная, в чем-то сером, без украшений, Аллочка Рыбакова проскользнула в студию. Хотелось бы сказать, будто она внесла с собой глоток свежего воздуха, но это вранье – ничего она не внесла.

Пушкин готов был прикончить нас всех и непосредственно после этого наложить на себя руки, Славочка нервно доедал последний фаршированный желудок, фаршируя таким образом желудок свой собственный, ну а мы с Ирак отупело любовались, как он жует и сглатывает.

– Здравствуйте всем! – в студию влетела растрепанная Иран, а за ней – Ека. В черном жакетике, что был на ней в эфире.

Как только я увидела Еку, в животе у меня неприятно екнуло. Вот именно! Екнуло! Жили как сыры в масле, а потом – Екнуло.

Я хотела домой. Там Шарлеманя лежит на ковре, как дополнительный мягкий коврик с хвостом. Там тихо и пахнет родными вещами. Там никогда не екнет…

Пушкин тем временем почти взял себя в руки. Как все люди среднего возраста, в юности Пушкин всей душой принял советы Дейла Карнеги, популярного на заре 90-х, и в силу этого полагал, что способен справляться с любой ситуацией, оказывать влияние на людей и вообще перестать бояться и начать жить.

– Народ, – обратился к нам Пушкин, возреяв над разоренным столом, как великая идея – над умами. – Народ, мы столкнулись с очень неприятным и очень странным совпадением, которого у нас даже старики не припомнят. О горе, горе нам! Геня! Ека! Почему в ваших программах практически одинаковые рецепты?

Я поперхнулась воздухом. Он хочет сказать, что я – я, Геня Гималаева, звезда канала «Есть!», стащила рецепты у только что принятой на работу девицы?

– Пушкин, ты пошутил! – догадалась я. – Неужели ты серьезно думаешь, что я могла украсть у… у Еки? Да зачем мне это? Ты же знаешь, я каждый день сочиняю по сто новых рецептов!

– Минуточку, Евгения, – бесшумно, как хороший компьютер, включилась Аллочка (она единственная называет меня Евгенией, и только ей я это с большим усилием прощаю). – Давайте разберемся. Кто записывался первым?

– Я, – быстро ответила Ека и почти так же быстро исправилась: – Мы.

(Это очень важно, что она сказала «мы». В телевидении никаких «я» не существует, оно – коллективная секта.)

Аллочка милостиво кивнула. Сейчас начнет вещать.

И точно:

– Видите ли, Екатерина, у нас на канале естественным образом сложилась атмосфера редкого доверия, практически не свойственная другим телевизионным структурам. Павел Николаевич доверяет нам, а мы доверяем своим коллегам. И, знаете, я почему-то не думаю, что вы с Евгенией могли бы в один день сочинить три одинаковых рецепта… Екатерина, я хочу знать, когда вы придумали эти три блюда для «Сириус-шоу».

Аллочка изящно скрестила худые руки на груди и вонзила в Еку взгляд – как шампур.

Серые устричные глаза Еки подернулись перламутром, голос задрожал – ни дать ни взять моллюск в раковине.

– Я… я еще неделю назад решила, что мои гости будут готовить именно эти блюда, и я… я не знала, что мы так совпадем с «Гениальной кухней».

– Совпадете? – Пушкин возмущенно тряхнул волосами. – Да это не совпадение, а полный съем!

Ека молча подняла глаза на обидчика – из них синхронно, как гимнастки из-под купола цирка, двумя ровными дорожками стекали крупные многокаратные слезы. Девочки, которые вовремя научились красиво плакать, никогда не упустят возможности продемонстрировать этот навык публично – ведь зрители непременно откликнутся аплодисментами! Вот и Пушкин наш вздохнул и обернулся беспомощно к Аллочке, она же по-прежнему держала руки скрещенными на груди, словно удерживая себя от неосторожных поступков. «Аллочку – как Москву – слезами не размочишь», – подумала я и мысленно проводила было Еку на свалку телевизионной истории.

Вдруг раздался голос… нет, не голос – земляничное мороженое!

– Мы вообще никуда не выходили, – сказала Иран, отважно глядя в лицо Аллочке и стараясь при этом скосить взгляд в сторону Пушкина, чтобы охватить как можно больше собеседников. – Если что – я бы знала, правда…

Ека вытерла слезы и слегка откинула голову назад – будто заметила на противоположной стенке интереснейшую картину и теперь старалась запечатлеть ее в памяти. Заговорила она глухо, ни на кого не глядя – прямо как древняя старуха, обиженная на всех своих отпрысков разом.

– Я сама придумала эти рецепты. И я не ожидала, что они окажутся настолько банальными и что их скопируют даже… в другой программе. Обещаю, это не повторится.

Тут звонкой песней взорвался Аллочкин мобильник – неожиданно оптимистической мелодией с подвываниями и совсем уж несуразными «Йей-йей-йей». Воистину эта женщина – воплощенная загадка.

– Да, Павел Николаевич, – сказала Аллочка в трубку, по очереди метнув быстрый взгляд и в меня, и в Еку. – Да, у нас все нормально. Да, никаких проблем. Да, отличный прогон, через секунду отправлю вам копию. Да, у мамаши Пуляр раньше готовили отличный омлет. И не забудьте сапоги, если пойдете за устрицами. Всем передам. Все скажу. Отдыхайте спокойно. До встречи!

Отсалютовав трубкой невидимому П.Н., который, судя по всему, бродил в окрестностях Мон-Сен-Мишель, Аллочка неторопливо убрала мобильник в карман пиджачка и шлепнула ладошками по столу:

– В интересах канала, и, я думаю, вы все со мной согласитесь… Так вот, в интересах канала мы зарежем сегодня, Геня, твой выпуск. Видимо, это и вправду совпадение – удивительное совпадение. Но я вас обеих предупреждаю – чтобы больше таких чудес не было! У нас тут не церковь и не цирк, мне фокусы не нужны, ясно? Геня, тебе ничего не стоит быстренько переписать выпуск, вот давай сегодня после «Звездного меню» мы с тобой встретимся у меня в кабинете, и ты представишь мне новые рецепты. О’кей?

Аллочка встала. Следом за ней, как свита за королем, поднялись остальные.

Ека прошла мимо, не поднимая головы, а я все не могла оторваться от стула – будто меня прилепили к нему крыжовенным джемом.

Глава восьмая,

где последовательно появляются плохое настроение, Остап Бендер и устрицы

Бывают дни, когда все вокруг – от погоды до прохожих, от мыслей до собственных внутренних органов, будто сговорившись, вызывает самые отвратительные чувства. Что делать? Даже у оптимистов случаются жизненные затемнения, неотвратимые, как зима. Сегодня в зеркалах торгового центра, коварно расставленных буквально на каждом шагу, я видела не привычное, вполне миловидное лицо, а словно отдельные сегменты-фрагменты не самой удачной фотосъемки. Тонкие морщины на лбу и под глазами – эскизы будущей старости, которая пока примеривается к прыжку. Тусклые (не верьте своим телевизорам!) волосы – без присмотра мастера они тут же отбиваются от рук. И глаза, точнее, взгляд, лишенный всяческого выражения, – неудивительно, что даже случайно встреченные поклонники сегодня разбегаются на все четыре стороны.

Обычно мне нравится бродить по торговым центрам, которых в нашем городе настроили в таком количестве, что на каждого покупателя скоро будет приходиться по нескольку штук. Нравится не потому, что к этому настойчиво призывают глянцевые журналы, одержимые вопросом: «Существует ли жизнь после сорока лет?» (правильный ответ: «Нет»), а потому, что в магазинах мне удается полностью отключить вредоносные мысли. Когда я заставляю себя не делать ничего – и не занимать голову чтением или музыкой, то лучше всего это получается в процессе вегетарианского шопинга, абсолютно безвредного для психики и кошелька.

Увы, сегодня вегетарианский шопинг категорически не работал. Сегодня мне в каждом зеркале назойливо предъявляли усталую тетеньку, успешно перевалившую за ту самую грань, что отделяет «просто жизнь» от молодости. Тетенька испуганно моргала и отводила затравленный взгляд от одного зеркала – лишь для того, чтобы отразиться в следующем.

А раньше я считала, что первые признаки старения (как деликатно выражаются составители текстов для коробочек с дорогими кремами) – такое же незыблемое условие женской состоятельности, как наличие первой аварии в послужном списке начинающего автомобилиста. Пока не прочувствуешь сам, как это – внезапно врезаться в другую машину, не имеешь права считаться водителем. И пока на лице не прорисовалась первая морщина, не имеешь права называться женщиной. Повторюсь, это раньше я так считала, чтобы подбодрить себя и своих телезрительниц.

Я всегда и со всеми старалась быть доброжелательной и вообще светлой, как Снегурочка. А вот Юрик Карачаев недавно заявил в беседе с П.Н., что доброжелательность, корректность и оптимизм в творчестве – три главные беды нашего времени, которые сводят таланты в могилы или к нулю. П.Н. возмущенно пересказал мне слова Юрика, но я не стала негодовать с ним на пару, а задумалась: может, правда, хорош уже превращать лимоны в лимонад? От лимонада тем паче бурчит в желудке и хочется пи́сать.

В торговом центре, где я бродила с утра, невыгодно отражаясь в зеркалах и переваривая вчерашние события, имеется несколько туалетов, по-европейски красивых и даже снабженных автоматическим спусковым устройством для унитазов. Тем не менее грязь в этих туалетах отнюдь не европейского вида, а на дверях кабинок приклеены бумажки с убедительными просьбами «Не вставать на унитаз ногами». Умываю руки, стараясь не смотреть на себя в зеркало. Попробуйте, убедитесь, что сделать это не так просто – особенно если речь идет о женщине, на протяжении многих прекрасных лет благосклонно относившейся к зеркалам.

…Сегодня из Парижа возвращается разъяренный П.Н.

Я позвонила ему поздно ночью, после записи еще одного выпуска программы «Гениальная кухня» (пять рецептов для детского праздника) и теплой, дружественной телевстречи с депутатом Горликовым, пытавшимся воплотить на кухне свои представления о прекрасном. Горликов отчаянно злоупотреблял выражениями вроде «потребительская корзина» и вообще сводил меня с ума. Не понимаю, кому пришло в голову выбрать такого в депутаты – лично у меня после полуторачасового общения с Горликовым возникло страстное желание стукнуть его по носу швейцарским молотком для отбивных. Разумеется, я сдержала порыв. Потому, что я – профессионал, и еще потому, что молоток жалко.

Горликов между тем остался всем доволен – мы с ним приготовили «Депутатскую закуску» из маслин, буженины и черри-томатов, сварили суп «Мечта народа» из форели с молоком и даже приготовили десерт – творожный крем «Дума».

Невидимые миру слезы текли исключительно по сю сторону камеры, и «Звездное меню» на этот раз понравилось даже Аллочке. Как обычно, скрестив руки на груди и мерно покачивая узенькой змеиной головкой, она присутствовала при записи программы, что называется, от и до. Новый выпуск «Гениальной кухни» таким же образом курировал Пушкин, забравший впоследствии домой циклопический кусок клубничного чизкейка – для дочки Сашечки. Так меня не контролировали со школьных времен, когда я, обливаясь слезами, делала математику, а мама нависала надо мной, будто крепостная стена.

Я вернулась домой часам к одиннадцати. Встревоженная Шарлеманя выписывала вокруг меня круги, как голодная акула. Не раздеваясь, я повалилась на пол рядом с кошкой и, уткнувшись в безотказный шерстяной бочок, заплакала. Плакала я долго – пластала от всей души , как выразилась бы Вовочка (волонтер-хранитель народных мудростей и диалектных слов), пока не услышала, что рядом еще кто-то подвывает в тон… или поет? О, как же давно не слышно было этого пения! Год назад я забила в телефон особый сигнал для звонков П.Н. – песню Остапа Бендера в мироновском исполнении: «Нет, я не плачу и не рыдаю, на все вопросы я открыто отвечаю…»

Остап пошел на второй куплет, когда я, проклиная все, нашла мобильник.

– Да, да, да, Павел Николаевич! – Крик мой насмерть перепугал бедную Шарлеманю.

Гнусавость голоса, так старательно наплаканную, скрыть было невозможно, да, впрочем, и не нужно – П.Н. никогда не обращал внимания на пустяки. Я слышала, как плещутся волны, – П.Н. ужинал на берегу залива… (То, что он ужинает, я тоже прекрасно слышала – зачем прерывать трапезу для такой мелочи, как телефонный звонок на родину?)

– Приятного аппетита, – не к месту пожелал П.Н.(на часы он, разумеется, не смотрел), и я его искренне поблагодарила. Шарлеманя тигриными шагами мерила кухню, подвывая не хуже, чем давеча мы с Остапом. – Слушай, я сейчас отсмотрел Екин эфир… ну что ты скажешь?

– Ничего не скажу, – угрюмо сообщила я.

Шарлеманя села рядом и гневно сощурила зеленые глаза, похожие на маленькие светофорные сигналы.

А у П.Н., там, в трубке, дерзко крикнула чайка. Мой ответ, судя по всему, тоже был слишком дерзким, потому что начальник смолк, погрузившись в долгую (и золотую, как вскоре докажут телефонные счета) паузу.

– Это я устрицу глотал! – доверчиво объяснил П.Н., шумно запив несчастную вином. В отношении вина и прочего алкоголя я веду себя, как скучнейший мормон, – и даже в рецепты без крайней необходимости не добавляю ничего, способного изменить сознание. П.Н. тоже не слишком увлечен спиртосодержащими напитками, но винцом порой балуется, особенно если сомелье попадется болтливый. – Мелковатые у них тут устрицы. Вот в Канкале… Помнишь, какие там были Змеи Горынычи?

Он еще и Канкаль зачем-то вспомнил.

Мы часто с ним путешествовали – гастротуры, фуд-фестивали, редкие рестораны. Канкаль… Ловушки для устриц на отмели, простецкие закусочные, бугристые раковины… Здоровенные бретонки лихо вскрывают эти раковины, режут пополам лимоны и льют до краев ледяное белое вино.

Шеф глотал устриц, я – слезы.

– Павел Николаевич, ты не думай ничего страшного, но у меня, кажется, легкое переутомление.

– Если оно легкое, значит, все не так страшно, – жизнерадостно откликнулся П.Н., но тут же придал голосу встревоженную интонацию: – Хочешь в отпуск? Прилетай! Ека сможет тебя подменять…

– Вот спасибо! Уже подменила. Сегодняшний эфир, если тебе интересно, она полностью слизала с «Гениальной кухни»: из трех ее рецептов два моих.

Трубка возмущенно раскашлялась, потом П.Н. попросил (не у меня, разумеется):

– Лядисьон, сильвупле, – и, пока официант бегал за счетом, спросил теперь совершенно другим голосом: – А почему об этом никто не сказал мне? Почему Аллочка даже не удосужилась мне позвонить? И Пушкин заявил, что все нормально?

– Наверное, они не хотели тебя тревожить, – предположила я, мысленно ругаясь энергичными словами. Вот ведь идиотина, наябедничала, как маленькая девочка, – и теперь весь канал и Ека, все будут знать, что я испортила П.Н. отпуск. Это Канкаль во всем виноват! Представила тамошнюю благодать, расслабилась и выпустила из-под контроля чувство реальности – вот оно, болтается под потолком, как воздушный шарик! Разве можно расслабляться в беседе с начальником – даже если он на расстоянии тысяч километров безмятежно поедает устриц?

– Мерси боку, – строго сказал П.Н., звякнув мелочью. Полная иллюзия, что он сидит рядом со мной. – Я прилечу завтра вечером. К ужину буду у тебя. Аллочке и Пушкину скажи, пусть начинают вешаться. И эта новенькая тоже, я не посмотрю, что она гений.

– Павел Николаевич! – взвыла я, но трубка уже отключилась, а когда я дрожащим пальцем нажала кнопку вызова, абонент был полностью недоступен. По крайней мере для меня.

…Брожу по крытым улицам торгового центра, бесцельно разглядываю безголовые манекены и оттягиваю момент, когда все-таки придется поехать в «Сириус» за продуктами. Я знаю – единственное, что мне сейчас поможет, – многочасовая вахта на кухне, бесконечное дежурство у мартена, после которого отваливаются ноги и темнеет в глазах. Трудно – сейчас кажется, что невозможно заставить себя это сделать, но в решающий момент я сама себя пинками загоню в «Сириус» и выберу там самую большую тележку.

В сумке страстно запел Оскар Бентон – этот телефонный сигнал предназначен для неблизких, но важных и нужных людей.

Звонила секретарша прекрасного доктора Дориана Грея:

– Евгения Александровна, вы помните, что у Дениса Григорьевича сегодня с вами встреча?

Бог ты мой, ну, разумеется, Евгения Александровна ничегошеньки не помнит!

Я помчалась на стоянку, не оглядываясь на зеркала и витрины, – срочно в «Сириус»! Потом на прием к специалисту: доктор Дориан Грей – как раз то, что требуется накануне ужина с П.Н.

А ужин приготовить я всегда успею.

Глава девятая,

где читателю наконец представится возможность познакомиться с прекрасным доктором Дорианом Греем, П.Н. – вкусно отужинать, а Гене – получить мешочек полезных подарков

Гоню тележку к прилавкам «Сириуса» – будто каравеллу к желанным берегам (или прочь от них, что в принципе одно и то же). Отличное филе семги, напоминающее розовый вымпел, я прошу разрезать пополам. Кунжутные семечки у меня есть, как и паста «мисо», но надо взять васаби в тюбике и дикий рис, похожий на семечную шелуху, – после французских изысков П.Н. непременно порадуется чему-нибудь восточному, острому. На закуску – профитроли двух видов, одни с оливадой, другие – с копченой скумбрией, хреном и взбитыми сливками. А на десерт подам что-нибудь простое и меткое – как стрела в глаз! – навроде жареной клубники с перцем. По дороге к кассам я нахватала еще много всего: нарезанные кругляшками оливки, кукурузные чипсы, три твердых, как Буратино, авокадо (к выходным они будут мягче масла), сушеный чеснок, горгонзола, шалот, картофель, бисквитное печенье для чизкейков… В итоге получилась полная корзина продуктов, и длинная лента чека лезла из кассового аппарата, извиваясь древним свитком.

– Геня! – Голос словно дуло в спину.

Кассирша с перепугу выронила монетки из ладони, а по движущейся ленте агрессивно поползли пакеты следующего покупателя – ползли они, как лазутчики. Мой знакомый повар Гриша Малодубов метко выбрасывал продукты из тележки. Любой баскетболист позавидует – ни одного промаха.

– Откуда телятина? Я тоже хочу такую!

Здороваться и соблюдать всякого рода официальности с Гришей не обязательно. Это личность самостоятельная и стихийная. Работать с ним на кухне легко было бы разве что персональному помощнику Гордона Рамзи. Многие уверены, что Гриша подражает Рамзи, да, боюсь, он так и не посмотрел ни разу знаменитую программу – я же говорю, он человек самостоятельный и стихийный.

А мясо Гриша и вправду выбрал отменное – хоть на рынке торгуй.

– Последнюю забрал! – объяснил Гриша, грозным взглядом отслеживая, как кассирша ведет счет покупкам. – Слушай, Геня, мне вчера звонила от вас одна дамочка, просит выступить в новой программе. Я удивился, почему ты сама не сообщилась. Разлюбила?

И придвинул ко мне белесое, частями румяное лицо, похожее на пятку. Я инстинктивно дернулась. Гриша – хороший повар, но в жизни – вахлак вахлаком. Не понимаю, как Нателла с ним уживается – она, помимо того что жена Малодубова, еще знаменитый в городе ресторанный критик. Эффектная штучка. И все же я дернулась не поэтому.

Интересно, если я без предупреждения нагряну к родителям, Ека что, будет пить с ними чай? Я так разозлилась, что даже Гриша – при его пониженной чуткости – понял, что лучше отпустить меня восвояси. Неслыханное дело! Рядовая встреча с Гришей обычно растягивается на целый час.

Я толкала тяжеленную тележку к парковке и думала о прекрасном докторе Дориане Грее. Если мне кто и сможет сейчас помочь, так только он.

Я честно верю в неслучайность случайностей и во всяком жизненном происшествии – пусть оно кажется невинным, будто дорожный знак, – пытаюсь увидеть предупреждение, шанс или запрет судьбы. Давным-давно, в самолете, мирно летевшем в Москву – к финалу литературной премии, мимо моего кресла прошла (как впоследствии и сама премия прошла мимо меня) очень яркая и странная девушка. Химически-красные волосы, сверкающие синие глаза – будто сапфиры выскользнули из оправы безутешной владелицы. Чересчур элегантный для раннего самолетного утра костюм. Я, как мужик, обернулась вслед красавице, она потопталась в очереди у туалета и скрылась в кабинке. Я проводила ее взглядом и на обратном пути. А потом, когда самолет приземлился и я вместе со всеми побежала к экспрессу до «Павелецкой», первым человеком, которого я увидела в вагоне, была именно сразившая меня попутчица.

Я тогда и не помышляла о телевидении, а честно собиралась вырастить из себя писателя. У меня был кое-какой успех – пара шорт-листов, пято́к книг и море разливанное предложений выступить в районных библиотеках. Вот и тогда я ехала в Москву не просто так, а для того, чтобы посидеть в зале, где дают престижную литературную премию, и по возможности высидеть себе награду. Мой удел – сейчас я это знаю наверняка – добраться до финала, предъявить себя и книгу надменным столичным литераторам, а потом убраться на малую родину, освободив дорогу более достойным претендентам на престол.

На сей раз кураторша состязания – курносая дама в белорусском трикотаже и деревянных бусиках на багряной шее – даже не внесла меня (участницу – как бы то ни было – шорт-листа) в список приглашенных лиц. Пришлось долго объяснять охранникам, кто я такая и чего мне тут надобно, старче.

Все же, повторюсь, тогда я еще собиралась стать писателем и потому всматривалась в окружающую действительность внимательно и цепко, как папа Карло – в полено. И странная девушка, упорно наблюдавшая березовый пейзаж за окном, в конце концов поймала мой взгляд и сказала что-то незначительно приятное, открывающее дорогу разговору.

Ее звали Агнесса – я чуть не свалилась с лавочки, – она работала адвокатом. Интуиция рванула с места вскачь – зачем мне может понадобиться адвокат? Все случайности – не случайны, значит, встречу с Агнессой судьба припасла с дальним умыслом. Вопрос: каким? Может, мне предстоит судебное разбирательство?

Дорога до Павелецкого занимает сорок пять минут – учебный час. Я изучала Агнессу – она полностью заняла время, рассказывая о семье, работе и жизненных принципах. Общительная девушка! В Москву она летела на собеседование; я спросила, на какое число у нее куплен обратный билет, и не удивилась, услышав, что на послезавтра. Этим рейсом собиралась вернуться и я.

В метро мы распрощались. Московская толпа быстро замазала яркую Агнессу темными штрихами, через полчаса я о ней и думать забыла. Быстро пришел вечер, и позорный финал – мне, впрочем, вручили эффектный букет и утешительный диплом. На фуршет оставаться сил не было, и, подметая букетом мостовую, я побрела было ночевать к троюродной тетке, как вдруг вспомнила, что обратный билет у меня с открытой датой. Сунула букет юноше, ждущему зазнобу у незнакомого мне памятника, поскакала на «Павелецкую» – и успела на последний, ночной рейс. Агнессы в самолете, разумеется, не оказалось – это было бы чересчур даже для бога случайностей.

Через месяц мы снова встретились в нашем городе – в бассейне. Точнее, в раздевалке бассейна – Агнесса ловко стягивала мешки-бахилы с туфель. Красные волосы, сапфировые глаза… Судьба настойчиво толкала нас друг к другу, но при этом не объясняла: зачем?

Агнесса рассмеялась, когда я спросила ее об этом. По ней – случайные встречи, и только! Но ведь город у нас пусть не Москва – все равно несколько миллионов жителей, и некоторых знакомцев я не встречаю десятилетиями! А тут пожалуйста – случайные встречи. Нет уж, теперь я ни за что не отпустила бы Агнессу просто так – мы обменялись телефонами. И вновь случайно встретились через полгода – я в ту пору читала депрессивные книжки и приставала к ближним с философическими вопросами, которые – по опыту знаю – дико раздражают людей, пребывающих в нормальном состоянии духа.

Агнесса была все с теми же красными волосами, а вот линзы успела сменить на зеленые, я бы даже сказала, зеленющие. Зимняя городская толпа раскрывалась перед русалкой Агнессой, как книга. А сама русалка немедленно позвала меня в кафе – душистый уютный зальчик, где готовят очень правильные десерты. Люблю правильные десерты и еще люблю легких на подъем людей – как они прекрасно смотрятся на мрачном фоне вечно занятых зануд, которые в декабре назначают встречи на февраль! Агнесса же запросто могла (и сейчас, я уверена, может) отменить важные – с общепринятой точки зрения – дела в пользу незначительных и мелких.

Мы заказали кофе, улыбнулись друг дружке, и тут в кофейню вошел бодрый мужчина в элегантном пальто и с порога рассиялся, завидев Агнессу.

– Вот, кстати, и человек, который может тебе помочь значительно лучше, чем я, – сказала Агнесса, представляя приятеля – психотерапевта Дениса Григорьевича, которого я быстро переименовала в Дориана Грея.

Дело в том, что он был избыточно красив, кроме того, внешность его явно не соответствовала прожитым годам. Годы мелькали только в серых глазах доктора Грея – как рыбки в аквариуме. Вопрос о припрятанном портрете возник у меня при первой встрече, которая состоялась благодаря Агнессе – судьба уж так старалась не провести меня мимо, что назначила им встречу в том самом месте, в тот самый день.

За каких-то полгода доктор Дориан Грей распутал все узлы, отучил меня от курения и надарил ворох бесценных идей. Главным же приобретением, сделанным в его приемной, оказалось знакомство с одиноким богатым гурманом, одержимым идеей создания в городе кулинарного телеканала. Павел Николаевич Дворянцев подарил мне новую жизнь и не особенно настаивал на том, чтобы я выдернула из книжки исписанные страницы – это я сделала по собственному почину.

Из неудачливой писательницы Евгении Ермолаевой я превратилась в популярную телеведущую Геню Гималаеву. П.Н. стал моим боссом и вдохновителем, доктор Дориан Грей – прочным костылем и тайной поддержкой, что же касается Агнессы, то она выполнила свою задачу и скромно удалилась. Однажды я видела ее на фуд-шоу в Москве – махала рукой, но она почему-то не подошла. Я думаю: что, если никакой Агнессы и не было? Вдруг это мое отравленное сочинительскими демонами воображение соткало ее из тяжелого бортового воздуха? А потом чудесное создание сопутствовало мне – как личный добрый дух?

Так или иначе, всякий раз, оказываясь в приемной Дориана Грея, заставленной венской (естественно!) мебелью, я вспоминаю моего красноволосого ангела.

Дверь открыла очередная секретарша Дориана – на сей день мини-блондинка в макси-юбке с разрезом, словно сделанным бритвой. На прежнюю девицу, служившую здесь еще в апреле (это был высокий и чернявый длинноволосый скелетик, будто наспех выложенный спичками), новенькая походила примерно так же, как походят друг на друга фильмы «Красотка» и «Ночи Кабирии». У Дориана слабость – окружаться молодыми, едва созревшими девицами, принадлежащими совершенно разным типам красоты. Общее у них – краткий срок пребывания на месте службы. Секретарши доктора, соберись они в одной комнате, с легкостью могли бы составить ядро образцового публичного дома.

Блондиночка, умеренно виляя задом, провела меня к кабинету Дориана и там замерла, прислушиваясь. Не знаю, что доктор делает со своими секретаршами, но они боятся его, как морщин на лице и растяжек на груди одновременно.

– Знаете, – шепнула блондиночка, – у Дениса Григорьевича внезапно случилась встреча… Я уже хотела позвонить вам, но Денис Григорьевич сказал, что успеет…

Что ж, накладки бывают у всех – и психоаналитик, даже такой, как Дориан Грей (он все делает не по правилам, и потому коллеги его страстно ненавидят), тоже имеет право по ошибке продать два билета на одно место. Я глянула на часы – минут тридцать могу и подождать. Семга готовится быстро, а рис вообще варится сам по себе.

– Хотите чаю или кофе? – предложила секретарша, и мне стало ее жалко.

Совсем молоденькая – в дочери она мне пока не сгодилась бы, но в младшие сестры или племянницы – запросто. Губы обкусаны, а на ручонках, голых до плеч, – гусиная кожа. Молодых девочек мне всегда ужасно жаль – никто не знает, что с ними станет и каких глупостей они натворят. С облегчением вспоминаю про свои тридцать шесть – не приведи бог вернуться в мои же двадцать.

Секретарша неприкаянно послонялась по комнате, потом все же уселась за компьютер и, воровато скашивая на меня глазки, застучала по клавишам. «Роман пишет», – почему-то решила я. Если так, то девчонку и в самом деле жаль.

Когда я писала свой первый роман, я относилась к этому труду так серьезно, будто от него зависела судьба минимум нескольких поколений. Еще помню, как Тот Человек присутствовал при рождении нескольких моих бумажных младенцев (других, небумажных, тем паче никто не дождался) и с бережным напором акушерки принимал многостраничных детей. Увы, младенцы оказались не из тех, которыми можно гордиться, а Тот Человек, как я уже рассказывала, где-то обронил интерес и ко мне, и к моему творчеству разом. Недавно я встретила его в «Сириусе», и он глянул – как выстрелил – мимо меня. Не узнал!

Надо бы рассказать об этом Дориану.

– Дашка! – очень вовремя крикнул из-за двери прекрасный доктор, и секретарша снялась с места без разбега.

Мне ужасно захотелось прочесть то, что скрывалось за щитом ноутбука. Я не успела встать, как дверь снова открылась и прямо на меня, улыбаясь, пошла новая звезда канала «Есть!» Ека Парусинская.

– Здравствуй, Геня! – приветливо сказала Ека и дружески коснулась моего плеча. Легонечко так прикоснулась, отработанным жестом. Не помню, кстати, чтобы мы переходили с ней на «ты».

– До свидания, Геня!

Ека удалилась, а Дориан выскочил из кабинета, мечтательно ковыряя зубочисткой в ухе. У прекрасного доктора такая степень уверенности в себе, что он демонстрирует не самые этикетные привычки. Никак не привыкну к тому, что он снимает ботинки во время консультаций и с наслаждением шевелит пальцами – во-первых, очень хочется сделать то же самое, во-вторых, это дико отвлекает от беседы. Не исключено, что Дориану это и нужно. И то и другое.

– Прошу прощения, – неискренне сказал доктор, увлекая меня в кабинет. Там пахло Екиным ванильно-вонючим парфюмом и немного едким зеленым мылом, которым, подозреваю, по старинке мыл голову Дориан.

Опять все повторилось, как в игрушке-симуляторе, где моя героиня постоянно попадается на удочку: я забыла, как красив Дориан, и смотрела на него раскрыв рот.

– Новая болящая?

– Геня, я не обсуждаю пациентов. Единственный болящий, которого я готов с вами обсуждать, – вы сами.

И пошел гордой поступью к столу, и уселся, демонстрируя тонкий профиль. Вот он – в буквальном смысле – тонкий психолог.

– А как вообще дела? – снизошел.

– Спасибо, что спросили! Потому что дела уже совсем не похожи на дела. Знаете, как бывает, когда вокруг все рушится.

Дориан весело хрюкнул. Когда я начинала к нему ходить, честно подозревала его в желании озолотиться, а вовсе не в стремлении помочь. Я ошибалась – эти два намерения в нем гармонично сочетались.

– Я не случайно спросила у вас про ванильную барышню. Это наша новая сотрудница, и она меня преследует.

– А если ей кажется, что все происходит в точности наоборот?

Я вскинулась:

– Она вам так сказала?

– Да она вообще меня не интересует, Геня! Меня интересуете вы!

Не получалось у нас сегодня контакта. Да что там контакт – не было и завалященького взаимопонимания. Дориан не желал обсуждать Еку, а я хотела поговорить именно о ней. Но поскольку время оплачено (Дашка или как там ее забрала деньги непосредственно на входе в святую обитель психоанализа), прощаться я как практичный человек не стала. Что ж, существует хороший старый способ отвлечься от мучительной проблемы – вовремя переключиться на другой нарыв, пусть даже он пребывает в относительно спокойном состоянии.

Я начала рассказывать Дориану про Того Человека. Про то, как я встретила его недавно в магазине, а он меня не узнал.

– Господи, ну а вы-то зачем его узнали? Вы что, все еще его помните? – удивился прекрасный доктор.

Именно доктор Дориан Грей помог мне избавиться от призрака неудачной любви (если бы она была пирогом, то внутри он оказался бы сырым, а снизу подгоревшим, с чернявенькой, как прежняя секретарша, корочкой). Агнесса вручила доктору мои жалкие – пусть и живые – останки, а он заново – играючи! – собрал из них нового, жизнеспособного человека.

В этом самом кабинете я рассказала Дориану то, что не решалась признавать. Тот Человек разлюбил меня быстро и резко, сосиски варятся дольше! Минуту назад, кажется, он был одержим мной, как бесом, но минута прошла, бес улетел, и на месте любви – отвращение. Тот Человек и сам не понял, что теперь у него вместо любви – отвращение, он по инерции продолжал обнимать меня, но уже не любил. Последние крошки любви еще, впрочем, сыпались, но их было вопиюще мало, даже колобок не слепишь. Зато отвращения становилось все больше. Я не могла поверить: это Тот самый Человек, который убил несколько лет на красивые рассказы о своей любви ко мне.

Отвращение к себе – совсем другое дело, но видеть, как тем же отвращением – возможно, даже крепче заваренным, пропитывается до краев единственно нужный тебе человек… Когда он целует тебя и ему противно, когда он звонит и ненавидит тебя за то, что ты существуешь…

Сейчас я ковыряюсь ножом в ране, но это помогает не думать о Еке.

– Вы тратите уйму времени на описания, – перебил меня тогда Дориан, – я бы сказал проще. Вы ему надоели, вот и все.

– Надоела? Я?! Смехотворно! Этого просто не может быть!

– Может, – сказал жестокий доктор. – Все друг другу надоедают. Рано или поздно.

Когда я наконец поняла, что имеет в виду Дориан, мне стало легче. И я пошла на поправку – с того самого дня. Собственно говоря, я продолжаю к ней идти – потому что окончательно избавиться от тени Того Человека пока не удалось, но я давно смотрю на это затемнение как на нечто весьма условно относящееся к моей жизни.

…Сегодня спасением и не пахло.

– Встретимся через месяц, Геня, – сказал Дориан, а я, поднимаясь с кушетки, вдруг заметила на его столе фотографию. Это был снимок девушки в сером платье – вот и все, что я могу сказать. Потому что Дориан нетипично для себя покраснел и спрятал фотографию. Все верно: он – мой врач, а я – не его конфидентка. И все же, думала я, навеки прощаясь с Дашкой (через месяц меня встретит здесь новая девушка), интересно узнать, кто это там, на фотографии? На ком так хорошо сидит серое платье?

Пока я была у Дориана, день скуксился. Вокруг моей машины лежали несколько собак в гордых позах уличных сфинксов, предлагающих разгадать какую-нибудь загадку. Например… загадку отсутствия в нашем городе достаточного количества помойных ящиков. Потрясающая чушь лезет в голову после визита к психотерапевту – пусть и бесполезного.

Я вспомнила беседу с Дорианом и подумала: надо было рассказать ему о том, что я никогда не любила мать Того Человека. Эта женщина вполне прилично готовила, но я не могла заставить себя попробовать ее кушанья. Помню, сидим мы с Тем Человеком за столом у его мамы и он – редкий случай, ведь он практически никогда не ел при мне! – с аппетитом нажевывает всякие вкуснящие штуки, а я гоняю по тарелке ни в чем не повинную куриную ножку… Вот и Екину стряпню я ни за что не стала бы пробовать – не смогла бы проглотить продукты, к которым она прикасалась.

Не могу я точно так же читать книги людей, которые мне противны или просто – неприятны. Не могу абстрагироваться от личности «создателя» – и спокойно вкушать сделанные им блюда. У меня есть знакомый писатель, исключительно способный ко всякого рода подлостям – раньше, до того как узнать об этом, я совершенно спокойно и с удовольствием его читала, но после – не смогла проглотить ни буквы.

К счастью, поваров и писателей в нашем мире – как недорезанных собак в корейской кухне. Проектировщики, например, встречаются в моей жизни значительно реже. И даже филологов, не поверите, в ней заметно поубавилось.

Кстати, о филологах, пусть и бывших. П.Н. уже через несколько часов постучит в мою дверь, а ужином там и не пахнет!

Впервые за минувшие сутки мне захотелось готовить – до судорог! И я готовила в тот вечер так, как делала бы это мать большого семейства накануне внезапного приезда ста двадцати четырех гостей. Вдавливала кунжутные семечки в сочную плоть семги, варила морковный суп и дикий рис, взбивала тесто для профитролей, которые распускались потом в духовке диковинными желтыми розами… Я не могла остановиться: напекла булочек с черникой, сделала гуакамоле, который был совсем не в тему ужина, и принялась было разделывать слоеный пирог с брынзой, шпинатом и тмином…

В дверь позвонили. Довольная Шарлеманя, слизывая с усов последнюю память о семге, побежала навстречу П.Н. – а у меня руки были в муке по локоть, словно бальные перчатки, так что я на секунду задержалась.

– Не пускаешь? – возмутился гость, с порога вручая мне громадный бумажный пакет.

Я заглянула туда, догадываясь, что увижу, и опасаясь, что неправильно догадываюсь. Зря боялась, П.Н. свое дело знает туго. В пакете нашлось все, чего нельзя купить в нашем городе: банка с нежной, как заря, тарамой, три блока качественного фуа-гра, миндальные лепестки, тюбик марципановой массы, очищенные несоленые фисташки, шафран, лавандовая соль, чай от Фушона и – на самом дне – большая порция надежды, которая у меня давно закончилась.

Ужин решили сервировать на кухне – так быстрее и уютнее.

На канале «Есть!» в это самое время шла рейтинговая программа Давида Колымажского – вечерний хит-парад кулинарных провалов «Фиаско». Сегодня первое место заняла домохозяйка из городка Нижний N, представившая на суд публики картофельное пюре омерзительно розового цвета и мини-пиццу из баранок.

Профитроли П.Н. уничтожал, как монстров в компьютерной игрушке, – последовательно и страстно, морковный суп смаковал, как долгожданную победу, а рыбу изучал подробно, как новый договор с перспективным, но хитрозадым партнером.