Журнал «Вокруг Света» №09 за 1974 год

Холод и дождь — дождь и холод: никогда они не кончатся в этом бесплодном хайвельде (1 Хайвельд — нагорная степь в Южной Африке.).

— Отец, я оставил тебя много дней назад, — сказал он хриплым голосом. Ответом явился раскат грома. Он подождал, не переставая думать об отце, и снова заговорил: — Отец мой, Макофин, сын Поли, почему ты явился как вор и отобрал все у меня? Такого раньше не было. Ты был отважным воином, принадлежал к великому роду, и твое слово уважали. Может, тебе дали с собой в дорогу слишком мало еды и тебе пришлось есть кузнечиков на этом голом холме? Отец, если ты погубишь меня и моего последнего сына, кто останется, чтобы молиться о тебе и утешать тебя? В чей дом ты вернешься после своего путешествия — когда захочешь снова увидеть солнце?.. — словно заклинание твердил он, а голос крови требовал какого-нибудь знака из могилы; и потому, что этого знака не было, он почувствовал себя опустошенным и разбитым.

Молнии мелькали бледными всплесками среди деревьев, И гром погромыхивал все ближе, топоча по земле, как будто на тропу вышел тяжелый зверь... Потоки воды обрушивались на него, а он все съеживался и съеживался, дрожа от холода и почти забыв, зачем он здесь.

Дождь прошел, ветер замер, тьма и тишина вновь овладели лесом. Он думал о том, что дух отца дрожит в эти минуты там, под землей, перед пустым горшком и потухшим очагом, и на него каплет сверху холодная вода из холодной земли, грязная от дождя. И он совсем одинокий и злой, и глаза у него свирепые и злобно блестят, как у человека, обезумевшего от мук смерти.

Картина эта была столь ясной и впечатляющей для его внутреннего взора, что он решил сначала, будто это сон, будто он ненароком вздремнул или все еще спит. Ему почудилось, что ветка оливы пошевелилась — сама — в его руке, и он, вздрогнув от ужаса, уронил ее... Потом начал ощупью судорожно искать, опасаясь, как бы ее не унесло. Когда он вновь ухватил ветку дрожащей рукой, то еще больше уверился, что она движется сама по себе, и появилось огромное желание бежать, удрать отсюда, и ноги начали сами собой дергаться, как у охотничьей собаки во сне. Зажмурив опять глаза, он с силой прижался головой и спиной к стволу дерева, чтобы умерить нервную дрожь мускулов и не чувствовать и не видеть больше никакого шевеления: ни ноги, ни ветки, ни руки, в которой он держал эту ветку.

Он чуть открыл глаза и стал смотреть вверх. Там был свет, слабый свет. Это луна пробилась через тучи и посылала свои скромные лучи сквозь недвижные кроны. Там и сям проступали неясные силуэты стволов. Он пристально вглядывался в зев темноты, потом уставился в одну точку над могильным холмом, словно ждал там чего-то. Потом долго всматривался в одно место, не веря своим глазам, отводил их и вновь вперял туда... Над могилой вырисовывались очертания какой-то большой белой фигуры. Ошибки быть не могло... Когда луна выбралась из-за туч и свет ее заструился по земле, фигура приняла более четкие очертания и можно было видеть две темные впадины в том месте, где полагалось быть глазам.

— Макофин, сын Поли, — еле выдавил он из себя: губы и язык были почти парализованы. — Ага, явился, чтобы сгноить и мои кости! Идем со мной домой, на берег Сулузи!

Он увидел два одинаковых и странных призрака над могилой, изогнутых как воловьи рога, — они чуть покачивались. Из его горла вырвался крик. Он попытался встать на ноги, но только перекатился справа налево. Он весь дрожал, изо рта выбивалась пена.

Луну закрыло темное облако, и в вельде наступила сплошная темень, закупорив каждую щель-просвет в промокшем насквозь лесу. У подножия большого дерева лежал черный человек и хватал ртом воздух, не помня себя от страха. Совы слетали со своих молотообразных гнезд, леопард ворчал и кашлял, выходя на охотничью тропу. Потом вдруг послышался шум и треск среди деревьев и стук удаляющихся копыт. Зулус все еще лежал на боку, и на него начали заползать муравьи. Когда забрезжил рассвет, он зашевелился и попытался открыть глаза. Ему показалось, что он ослеп, что по его лицу скребут чьи-то когти, и он вскрикнул. Все лицо было покрыто муравьями. Он начал кататься по траве и извиваться как угорь, бить себя по лицу и обмахиваться рукавами шинели.

— Макофин, сын Поли, я пришел к тебе с миром. И ты тоже не будь больше вором-грабителем. Верни мир мне, твоему сыну. — Он поднял с земли нобкерри и палку, потом, с почтительной опаской посмотрев на оливковую ветвь, взял и ее.

После этого он медленно, старческой походкой двинулся к фермерским баракам. Вдруг на другом краю могилы он увидел в дерне свежий отпечаток копыта. Оперевшись тяжело на палку, он стоял несколько минут не двигаясь, глубоко потрясенный, и сомнения одолели его с новой силой. Когда здесь побывал вол: этой ночью или раньше? В одном из отпечатков следа стояла вода... Когда он пошел снова, у него немощно качалась голова. В усадьбу он добрался только с первыми лучами солнца.

...У развилки Матан с сыном, напутствуемый громкоголосыми грузчиками, молча пересел с фургона на молоковоз, и они поехали на станцию.

На станции мальчик давал все необходимые пояснения, пока отец неловко разворачивал мокрую тряпицу и вручал кассиру шиллинги и пенсы за билет. Потом, когда уже сели в поезд, мальчонка носился по коридорчику, свешивался со ступенек, перепрыгивал через ноги пассажиров в тесном купе, где сидел его отец, безмолвный как камень, с крепко сжатыми в горькой улыбке губами. Пронзительным голоском малыш объяснял, что оливковая ветвь не простая, а особенная, что в ее листьях, спрятанный, сидит дух его дедушки.

Пассажиры с громкими воплями повыскакивали из купе, сталкиваясь, бранясь и оттесняя мальчика, в желании поскорее избавиться от подозрительного соседства. Когда последний из них исчез, на полу, прямо посреди купе остался лежать серебряный шестипенсовик. Мальчуган радостно чирикнул, поднял монету и побежал вдогонку за тараторящими пассажирами. Он подбрасывал шестипенсовик вверх, ловил его и кричал:

— Кто потерял? Кто потерял? — Люди были слишком рассержены и сторонились его — вроде не замечали, поэтому малышу ничего не оставалось, как завязать монету в рваный подол своей фуфайки. Пассажиры пожаловались на Матана, и через несколько минут в купе появился поездной контролер.

— Вы не имеете права проводить с собой духов, — сказал он Матану.

Ответом был сердитый блеск глаз, таких запавших и покрасневших, что контролер отпрянул назад.

— Н-не знаю, может, вам следует взять еще один билет... для привидения, — сказал он.

Зулус, увидев презрительную улыбку на лице контролера, отвернулся, чтобы скрыть свою ярость и смятение.

— Почему вы не отвечаете?

— Это мой отец, и он потерял голос, — сказал мальчик.

— Хорошо, пусть он тогда выкинет своего духа в окно или едет в тамбуре. Мы не можем допустить, чтобы пассажиры загромождали проход.

Матан неуверенно поднялся и поплелся по коридорчику в тамбур, крепко держа в руках свои палки, узелок и оливковую ветвь. Пассажиры быстро проходили мимо или делали вид, что не замечают худого, изможденного человека, который с трудом сохранял равновесие, когда вагон болтало на стыкал и поворотах.

Так он и стоял в тамбуре, пока поезд не прибыл на станцию Коленсо, что находится на берегу широкой и грязной реки Тугелы. Здесь, на почти пустой равнине, с редкими точками кустарника, высились только, подобно великанам из сказки, водонапорные башни и трубы теплоэлектроцентрали.

Матан с трудом слез на платформу и подошел к скамье; тяжело опустился на нее, следя за отходящим поездом. Он два дня уже ничего не ел, и его бил лихорадочный озноб.

Мальчик, радостный и возбужденный, бегал по платформе. Ему нравились моторы, электровозы, путаница проводов вверху, сложные и непонятные узлы трансформаторной подстанции, где работали чернокожие в красивой форменной одежде, свист и жужжание всех этих загадочных предметов, а еще больше приводили его в восторг огромные перья дыма, уходившие в голубое небо. «Когда-нибудь и я буду работать на электростанции», — думал он. Мальчик носился по перрону, лавируя между пассажирами и носильщиками, а отец все сидел на скамье, собираясь с силами. Мальчуган вытащил шестипенсовик. Он играл им и подбрасывал в воздух.

Матан смотрел на мальчика и думал, как они будут продолжать путешествие, теперь уже пешком, через горный хребет, в долину Сулузи. Монетка сына яркой дугой сверкнула в воздухе, упала на платформу и покатилась к краю. Мальчик нагнулся и стал высматривать ее между шпал. А по рельсам неслышно, но быстро двигался зеленый электровоз. Мальчик не видел его и уже собирался спрыгнуть вниз за монетой. Матан уже не успевал...

— Бхека! — закричал он — Ивец изитимела! (Смотри — поезд идет!)

Мальчик обернулся и отшатнулся от края, как от удара. Пассажирский поезд, не останавливаясь, прогромыхал мимо станции, и, когда прошел последний вагон, мальчик снова посмотрел вниз — там, целая и невредимая, лежала среди гравия его монета. Он спрыгнул вниз и поднял ее.

Быстро взобрался на платформу и с зажатой в кулаке монетой побежал к отцу. У скамьи с сияющими глазами воскликнул:

— Отец, ты говоришь вслух?!

Матан держал оливковую ветку на коленях и, обнажив в полуоскале зубы, напряженно смотрел на нее. Он не слышал и не видел сына. Однако ни малейшего шевеления листочка на ветке, как назло. Он не совсем понимал, чего он ждет. Если бы душа его отца действительно ехала до этого места с ними на ветке, то дала бы какой-нибудь знак о своем существовании — завяли бы какие-нибудь листья или бы даже подожглись... Но ничего этого не случилось, и страшное подозрение ожило в нем — подозрение о том, что нет никакого возвращения духа предков домой, что не было никаких козней дьявола в его судьбе, что нельзя влиять на свою судьбу: что должно быть, то и будет.

— Иди сюда, — мягко сказал он сыну. — Пошли дальше.

Он шагал с усилием, слегка наклонившись вперед. Какая-то неудержимая сила заставляла его идти все быстрее, и мальчик то отставал, то бежал с ним рядом, хватаясь за рваную развевающуюся шинель.

Несколько миль они шли по пыльной проселочной дороге. Знойная жара, обретая плоть, как бы танцевала перед ними на твердой глинистой почве, на глинистом сланце, а в кустах назойливо жужжали тысячи насекомых. Матан ничего не видел и не слышал, устремив неподвижный взгляд вперед, и, встречая путника, лишь поднимал в молчаливом приветствии свободную руку.

— Отец не может разговаривать, — пояснял мальчик, и они спешили дальше.

Несколько раз они останавливались у реки попить и ополоснуть лицо, потом вброд перешли на другой берег через лениво катящую свои воды Сулузи. Наконец подошли к дому — двум тростниковым хижинам-ульям, стоявшим у подножия холма. Старуха, родственница Матана, перестала шелушить кукурузные початки и принесла им воды в калебасе.

Она смотрела на Матана с большой тревогой, она увидела, что он изменился к худшему, и постаралась отвести взгляд в сторону и ничего не произнести, кроме слов приветствия. А он оставил мальчика с ней, зашел в хижину и из потемневшей тростниковой кровли вытащил длинный ассагай. Оливковую ветку он отнес за хижину и вновь вышел под лучи полуденного солнца — теперь вместе со своими палками он нес и ассагай. Он перешел вброд Сулузи и остановился на берегу, чтобы отполировать острие копья мелким песком и снять пемзой ржавчину. Потом обмыл ассагай проточной водой и вытер сверкающий наконечник рукавом. Носить такое опасное оружие запрещалось, но теперь его это мало беспокоило.

Он быстрым шагом пересек буш и еще до захода солнца очутился перед богатым краалем — мальчишки загоняли в него на ночь многочисленных коров и коз. Хижины в краале были построены из камня, крыша из толстого тростника покоилась на прочных столбах и подпорках, были увенчаны черепами и рогами животных, а также надутыми желчными пузырями. Только одна хижина выглядела по-бедняцки — целиком тростниковая, обветшалая и источенная непогодой, она как бы с насмешливым смирением поглядывала на остальные постройки. Именно здесь Матана ждал исангома.

— Ты открыл свой рот. Ты заговорил! — без церемоний набросился колдун на Матана.

— Я сказал слово, ну и что?

— Ты забыл, что я тебе велел?

— Я все помню, — Матан со свирепым видом повернулся к нему.

— Почему ты пришел сюда с оружием?

— Я пришел услышать, что ты скажешь. Я хочу знать, возвратился ли домой мой отец? Я хочу знать, будем ли мы теперь жить спокойно, я и мой сын?

— Как я могу тебе это обещать — ты нарушил заповеди духов!

— Я отдал свою последнюю корову, чтобы ты это сделал, и ты это сделаешь, сын Нокомфелы!

— Ты пришел угрожать мне? Мне, который может уничтожить тебя одним мизинцем?

— Я пришел за ответом. Ты пойдешь сейчас со мной хоронить дух моего отца. Могила уже готова... И если ты не докажешь, что он вернулся на родину, то клянусь, злодей, я похороню тебя вместо него.

Он выразительно приложил ладонь к сверкающему лезвию копья и, пригнувшись у низкой двери, выскочил из хижины.

Гуськом они вышли на тропу через буш. Исангома шел впереди — худощавый старик в шапке из обезьяньего меха, он нес в руке тонкую потемневшую палочку. Смеркалось.

Могила была в пещере у реки, над ней поднималось зловещее, с бледно-серым стволом хинное дерево. Матан сам выкопал ее, прежде чем отправиться за духом отца. Он принес ветку оливы, несколько горшков с пивом и кукурузными зернами и привел на ремешке козу на заклание. Начал с того, что перерезал козе горло ассагаем и выпотрошил ее. Потом зажег спичку, при свете которой колдун осмотрел внутренности и вырезал желчный пузырь. Спичка затухла, и теперь с ясного черного неба светила луна. В лунном свете Матан спустился в могилу и аккуратно поставил горшки с едой и пивом. Когда поднялся во весь рост, увидел, что колдун уже набрал хворосту и зажег небольшой костер, потом высыпал в огонь из рога какой-то порошок — пламя зашипело, и кверху поднялся густой едкий дым. Матан натужно закашлялся.

— Оставь и свое оружие в могиле! — сказал колдун. Но Матан еще сильнее прижал к себе мерцающее при лунном свете, измазанное кровью копье и начал медленно выбираться из могилы. Он совсем обессилел, тело его плохо слушалось, и он с трудом сохранял равновесие. Лихорадка буйствовала в жилах, и в голове звенело. Но вот он уже вылез совсем и очутился лицом к лицу с исангомой.

— Дух моего отца вернулся из долгого путешествия? — требовательно спросил он.

— Да, вернулся.

— Ты лгал мне и тогда. Слова вырвались из моего рта, а ты все равно говоришь, что дух здесь. Так или иначе, а ты все равно лжешь.

— Духу было слишком далеко самому лететь сюда, и поэтому он часть пути — только часть — шел с тобой пешком. Теперь он здесь, и он доволен.

— Еще одна ложь. Я не слышал его голоса.

— Ты уже не можешь слышать и видеть, потому что твоя жизнь идет к концу. Сын Макофина, ты умираешь...

— Вот это, последнее, правда, — медленно и с горечью сказал Матан, опираясь на древко ассагая. — Я сам чувствую это... Я недолго протяну.

— Ты отдал жизнь своему отцу и своему сыну.

— Тогда давай умирать вместе! — вскрикнул Матан и стремительно завертел ассагай в своей тощей, но сильной руке. Колдун завопил, отступая в испуге...

Когда взошло солнце, сын пошел искать отца и нашел его лежащим спокойно, с умиротворенным лицом у хинного дерева — ногами к открытой могиле. В комель ствола, на несколько дюймов вглубь, был воткнут острый ассагай.

— Что с тобой, отец? — спросил мальчик с бьющимся сердцем.

Матан поднял вверх глаза, взгляд его потеплел.

— Мне уже лучше. А где тот, сын Нокомфелы?

— Его здесь нет.

— Посмотри лучше — он лежит, пронзенный моим копьем.

— Нет, его здесь не видно.

— А где копье?

— Оно торчит в дереве.

Матан поднял еще выше горящие глаза и увидел рукоятку и часть лезвия своего ассагая над собой, в стволе. Он вздохнул как будто с облегчением.

— Когда ты подрастешь, — он говорил уже с трудом, — вернись туда, где жили твои отцы, и живи там с миром. Пусть меня похоронят в могиле, которую я приготовил для Макофина. Мы с тобой теперь дома. Когда-нибудь у тебя будет опять скот... И будут дети: мальчики и девочки. Я не смог тебе дать ничего.

Мальчик развязал узелок в фуфайке и достал монету:

— Как ничего? Смотри, у меня есть шесть пенсов. Я вырасту большим, буду носить ботинки и работать на электростанции.

Перевел с английского Г. Головнев

Золотое руно Австралии

Овечьей трусцой через всю историю

Голова овцы входит в гербы двух штатов Австралии — Квинсленда и Виктории. Каждый герб имеет свое происхождение, отражающее весьма древнюю историю, но в данном случае оба штата хотели подчеркнуть, что именно на овцах хотят они добраться до благосостояния. А впрочем, не только они...

Без какого-либо преувеличения можно сказать, что проблема начиналась буквально с Адама и Евы. Как рассказывает Библия, они были изгнаны из рая голышом. Именно тогда, наверное, Ева сказала: «Адам, мне совершенно нечего надеть...» Евы говорят так и по сей день, но не это сейчас важно. Во всяком случае, Адам стал присматривать что-нибудь подходящее. Как знать, может быть, он облюбовал овцу именно тогда.

Овца трусила рядом с человеком через всю историю. Она доставляла ему не только шерсть, но и мясо, жир, молоко. Уже Гомер воспевал достоинства овечьего сыра...

Древние египетские папирусы рассказывают, как после разливов Нила на размокшие пашни выпускали овец, чтобы они втоптали в землю разбросанное по ней зерно...

Герой нашего рассказа — овца-меринос. Арабы привезли ее в Европу из Северной Африки. Мериносов разводили в Испании; именно они стали в конечном итоге причиной упадка земледелия в этой стране, так как скотоводами были большие господа, которые имели право перегона овечьих отар даже по чужим полям. Естественно, мало кто хотел трудиться над выращиванием хлебов, если их могли вытоптать или потравить соседские овцы.

Испанцы сохраняли монополию поставщиков шерсти для всего мира вплоть до 1760 года; вывоз мериносов был строжайше запрещен. Шерсть была ценным сырьем, ее переработка давала хлеб насущный городам и целым провинциям. В Италии производство шерстяных тканей было повсеместно уважаемым ремеслом. Гений эпохи Возрождения Микеланджело был ткацким подмастерьем.

Свои занятия живописью, которые принесли ему бессмертную славу, он тщательно скрывал от родителей. Ведь не пристало рисовать господскому сыну из знатного рода, который должен был стать почтенным ткачом, но вот сбился с пути...

Ковры, подушки и... саваны

Мериносы попали в Саксонию, Петр Великий привозил баранов этой породы из Пруссии, желая поправить скотоводство на российских пастбищах. Европейские правительства нуждались в шерстяных тканях, чтобы одеть своих чиновников и солдат.

На Востоке почтенная овца стала покровителем искусства: она поставляла сырье для ковров. Житель Востока рождался на ковре, на ковре умирал, для молитвы тоже расстилал свой коврик. Он создал великолепную технику окраски шерсти для тканья ковров и при этом ревностно хранил тайны производства. Фантазия восточных людей создала легенду о летающем ковре, этом воплощении извечной мечты оторваться от земли и парить в пространстве.

Народы, кочующие в степях, имели овец, но не имели древесины. Поэтому они обходились без мебели, зато были обеспечены подушками, набитыми, разумеется, овечьей шерстью.

Первые ковры попали в Европу во времена крестовых походов. Потом европейцы сами научились ковроткачеству, возникли произведения коврового искусства. И, глядя на знаменитые вавельские аррасы, не стоит забывать, что сырье, из которого они сделаны, много веков назад росло на овечьей спине и боках.

Ткацкая промышленность Англии постепенно вышла на первое место. Было даже принято говорить, что благополучие Англии покоится на шерсти. На шерсти покоилось, впрочем, не только благополучие: так, милостью божьей правящий монарх Карл I приказал лорду-канцлеру, председательствующему в палате лордов, восседать на мешке, набитом шерстью. Кстати, и после смерти этот лорд — как и все прочие подданные — не расстался с шерстью, так как король приказал обряжать умерших только в шерстяные саваны.

Шерсть, шерсть! Но откуда взять ее, как покрыть растущие потребности?

Это была не шутка

Впервые делом разведения овец, приспособленных к местным условиям, в Австралии занялся лейтенант Макартур. Этот шотландец приобрел пять овец и трех баранов из тех, что принадлежали другому шотландцу, полковнику Гордону, служившему в Южной Африке. Мериносов потом скрестили с прочими породами, трудолюбивый лейтенант стремился создать животноводческое хозяйство крупного масштаба. В 1800 году губернатор новой английской колонии сообщал в Лондон, что получены хорошие результаты, и все говорит за то, что через несколько лет можно будет доставить на родину некоторое количество австралийской шерсти. Британские промышленники сочли это шуткой. Однако тридцать лет спустя они были уведомлены, что могут рассчитывать на поставку с далекого материка такого количества шерсти, какое только смогут перерабатывать на своих машинах...

Когда закончились наполеоновские войны, британская промышленность получила доступ к дешевой саксонской шерсти высокого качества. Тем самым овцеводство, которое с шестнадцатого века обогащало английских землевладельцев, вдруг стало нерентабельным. Однако Саксония недолго пользовалась выгодами от разгрома конкурентов: оказалось, что австралийская шерсть лучше саксонской и что она прекрасно подходит для смешивания с той, которую стригут с английских овец. Парламент утвердил соответствующие инструкции, и вот немецкая шерсть уже обложена пошлиной в шесть раз более высокой, чем австралийская.

Но вернемся снова в Австралию. Целыми днями, а может быть даже неделями, колышутся по бездорожью тяжелые возы. В них запряжены волы, погоняемые кнутами и проклятиями возниц. Упрямство волов, так же как набор ругательств, которыми погонщики призывают поспешать своих рогатых подопечных, вошли в поговорку. Однако волы живут своей жизнью, и сроки поставок, установленные человеком, для них пустой звук. Как упрутся — ничего не поделаешь!