Журнал «Вокруг Света» №09 за 1974 год

Автору этих строк приходилось бывать на маленькой полярной станции на берегу океана, при маяке. Жили здесь четыре человека: начальник, он же радист, другой радист, электрик, механик. Все неплохие специалисты, хорошие люди. От настоящей Большой земли станцию отделяли тысячи километров — я говорю, «от настоящей», потому что в этих условиях и ближайший поселочек казался полярникам «большой» землей. Однако и до него десятки километров сопок, двухметровых снегов, ледяных ущелий... Летом мимо станции проходили корабли. Заканчивалась короткая навигация, и начиналась жизнь в условиях почти полной изоляции, если не считать радио, весьма нерегулярной почты, случайно завернувшего охотника. Десяток раз прокрученный фильм, неизменная обстановка, знакомые до последней черточки лица. Наперед известно, кто что скажет и кто что ответит. Один из полярников показывал мне свой дневник. Записи в нем были лаконичны: «Сегодня не сказал ни слова», «Сегодня сказал с Васильичем четыре слова». Как говорят психологи, «сенсорный голод». Чрезмерно обостряется внимание к мелочам, накапливается раздражительность, которая разряжается в неожиданные вспышки по ничтожному поводу...

Трудно сказать, во что бы вылились отношения этих людей, если бы они были помещены в подобные условия искусственно, скажем в той же средней полосе, и если бы к этим условиям добавить еще бездеятельность. Но Север не дает бездельничать. То заметет пургой вход на станцию, то свалившимся со скалы камнем выбьет окно и весь коридор занесет снегом. То решат зимовщики оборудовать в сушилке ванную комнату, то устроить ледник, чтобы летом хранить добытое на охоте мясо... Это тот случай, когда минус на минус, одни экстремальные условия в сочетании с другими дают плюс. Эти люди не подбирались заранее по принципу «психологической совместимости», просто у каждого из них был опыт жизни на Севере, опыт зимовок и была также совместная работа. По окончании зимовки, то есть двух с половиной лет, проведенных на станции, полярники, разъехавшись, вспоминали о своей жизни там и друг о друге с большим теплом.

И сейчас по Северу в таких же или почти таких условиях живут и работают (и долго еще будут работать) множество людей — в экспедициях, артелях, бригадах, тех же полярных станциях. Условия эти, конечно, далеки от тех, которые в свое время были описаны Джеком Лондоном, — помните, верно, как два незадачливых аргонавта, пустившихся за «золотым руном», два «никудышника», вынужденные зазимовать в маленькой хижине, в конце концов возненавидели и убили друг друга. Современные условия, конечно, несравненно лучше, да и люди в массе другие, гораздо сильнее, культурнее, разностороннее, а главное, с заложенным в них с детства чувством коллективизма, товарищества. Но тем не менее изучение психологии отдельного человека и малых групп в условиях относительной изоляции остается одной из важных проблем в осуществлении программы адаптации человека к Крайнему Северу.

Причем, разумеется, исследователи, работающие в этом направлении, учитывают, что психическая деятельность человека во многом определяется протекающими в нем физиологическими процессами. Холод, недостаточность ультрафиолетовой радиации во время долгой полярной ночи и, наоборот, избыток ее в период полярного дня, тяжелый аэродинамический режим, ограниченность витаминов в пище — все это, естественно, вызывает значительные отклонения в человеческом организме, особенно в начальный момент жизни в Заполярье. Изменяется давление, деятельность сердца и легких, увеличивается кислородная емкость крови и скорость ее обращения, повышается содержание гемоглобина. Это результат приспособительных реакций организма. А что касается субъективных ощущений, человек может начать жаловаться на головные боли, головокружение, одышку, общую слабость... И это тоже требует тщательного изучения, чтобы можно было эффективно влиять на физиологические процессы адаптации...

Таким образом, вполне возможно, что из тех троих на фотографии один врач, другой психолог. И итогом их путешествия будет, например, статья: «Адаптационная работа человеческого организма в Арктике в условиях изоляции и полярной ночи»...

И все-таки романтический, пионерный период освоения Севера миновал. Миновал как-то неожиданно быстро даже для людей, которые сами были первопроходцами. Там, где всего лет пятнадцать-двадцать назад стояли их палатки и наспех срубленные зимовья, выросли промышленные поселки с населением в тысячи и десятки тысяч человек. В условиях Крайнего Севера такой поселок очень сложный социальный организм. Здесь и те самые первопроходцы, что ставили первые палатки, и те, кто приехал в поселок позже, но до этого много лет проработал в таком же северном поселке. Они ветераны, для них скорее будет проблемой отвыкать от Севера, чем привыкать к нему. Здесь и те, кто работает на Севере лет по пять-десять, тоже довольно стабильная группа. Наконец, те, кто не так давно прибыл с материка, никогда прежде не видав Севера.

Одни из них ехали с твердым намерением работать, для других же цель была прежде всего покинуть родные места (результат семейных, трудовых, правовых и прочих конфликтов), забраться куда подальше, куда глаза глядят. Кто-то приехал с семьей или уже здесь обзавелся ею, и детишки растут, коренные северяне, а у кого-то семья осталась на материке. Один москвич, другой иркутянин — это тоже имеет значение.

А кроме того, масса других факторов: новые формы и принципы организации труда, может быть, и вынужденная перемена специальности, затруднения с жильем и прочая бытовая неустроенность, непривычные нормы общения с людьми, даже непривычные пропорции городского и природного ландшафта — все это в дополнение к климату тоже экстремальные условия. И главная роль в освоении, обживании Севера принадлежит сейчас вот таким поселкам, таким коллективам. Поэтому и первая задача психологов, демографов, психогигиенистов — изучение закономерностей, действующих в таких относительно больших группах населения, изучение адаптации человека к северной природе не наедине с ней, а в условиях поселка и города.

img jpg="jpg" p=""/ <="">

«Никто не приезжает на Север с намерением остаться здесь навсегда, — сказал мне один магаданский специалист, давно занимающийся проблемами народонаселения и трудовых ресурсов. — Но многие остаются. Необходимо, чтобы их было больше, а для этого им надо помочь».

Но что значит помочь людям закрепиться на Севере?

Это значит создать для них условия не только подобные тем, в каких они жили раньше, но в некоторых отношениях и лучшие. Чтобы компенсировать то, чего устранить нельзя: суровый климат, удаленность от центральных районов и т. д. Сейчас, например, заходишь в квартиру северянина в новом блочном или крупнопанельном доме и не подумав, хвалишь: «Совсем как на материке!» А жилье северянину, безусловно, нужно лучшее, чем на материке. В крохотной его передней зимой такое обилие шуб, унтов, валенок, меховых брюк, что еле протиснешься. Вдобавок к водяному отоплению на кухне у него плита, значит нужно где-то хранить дрова и уголь. Продукты он привык закупать оптом — в другой раз можно и не достать, или погода такая, что идти не захочешь, — их тоже где-то нужно держать. Так появляется напротив современного дома шеренга дощатых сараев... Если в тихую погоду форточку в квартире открыть, то в пургу можно и не закрыть — лучше уж заклеить окна, замазать с осени наглухо. Нужно проветрить — открывают дверь на лестницу. Открыл и сосед — растекаются по подъезду, перемешиваются запахи кухонь. Вот вам и романтика!

И не только жилье — клубы, библиотеки, школы, детские сады, спортивные комплексы — все должно быть просторно, комфортно, не стандартно, со вкусом оформлено, прекрасно оборудовано! Некогда в освоении Севера немалую службу сослужили аэросани. Сейчас социально и экономически столь же целесообразны читальные залы и бассейны.

Тот мой знакомый магаданский специалист сказал: «Некоторые до сих пор полагают, что на Чукотке живут в основном медведи. Но простое сравнение. В среднем по стране из тысячи человек имеют высшее образование 170. А среди «медведей», — тут он иронически усмехнулся, — среди тысячи «медведей» с высшим образованием — 265! Причем большинство «медведей» в расцвете сил, не старше тридцати пяти лет! Вот и сделайте выводы, что нужно, чтобы они адаптировались к Северу...»

Одним из наиболее действенных способов ускорения адаптации человека к Северу является строительство новых, специфически северных городов. Давно ведутся споры, каким быть этому городу. Несколько лет назад в печати промелькнуло сообщение, что группа архитекторов и инженеров Западной Германии разработала проект арктического города под надувной крышей. Вначале закладывается кольцевой фундамент, на нем крепится пленка и купол надувается воздухом. Затем обычным образом строится город. Диаметр купола 2 километра, высота 240 метров. В таком городе смогут проживать от 15 до 45 тысяч жителей. Оболочка настолько прочна, что легко выдерживает сильные бури. Под куполом во время полярной ночи будет медленно вращаться мощный источник «дневного света». Холодный воздух, постоянно накачиваемый под купол, будет подогреваться. Энергию даст атомная станция...

Есть и другие проекты «закрытых» городов, смысл которых один — полностью изолировать человека от якобы враждебной природы, воссоздать для него привычный, климат, сделать его жизнь в суровых краях максимально комфортной. По ту сторону — вечный холод, мрак, ледяная пустыня, по эту — много света, пальмы, апельсиновые деревья в кадках. Мечта вполне понятная! Существует и противоположная точка зрения — строить на Севере, как и везде, обычные, «открытые» города, отличающиеся от материковых разве что более теплыми домами.

Есть сторонники третьего, «полузакрытого», варианта.

Соблазнительна доставшаяся нам в наследство от научно-фантастических романов мечта о субтропическом микрорае во льдах, но она не учитывает многих социальных и психологических особенностей человека. Замкнутый город-дом, «большая гостиница», не только не ускорит адаптацию человека к Северу, но полностью прекратит этот процесс, пресечет самую естественную и древнюю, самую необходимую связь человека — связь с природой. Маленький уединенный оазис комфорта, как ни странно, только подчеркнет оторванность, удаленность от центральных районов, неизбежно вызовет у человека ощущение временности существования здесь, в дальних краях. Лозунгом магаданских архитекторов-градостроителей, сторонников этого варианта, можно считать: «Не изоляция, а разумная защита». Более того: «Союз с природой».

Это города, в которых не увидишь привычных взору широких магистралей, больших центральных площадей. Дома стоят уютными, компактными группами (они называются криптоклиматическими) под прикрытием большого ветрозащитного здания. Учтена солнечная ориентация, что позволяет создать внутри таких групп инсолируемые пространства, а попросту сказать, дворы с более высокой температурой, чем в окрестностях, за счет отражения лучей солнца от стен домов. Причем отдельные группы домов не изолированы, они связаны между собой естественным центром — главной улицей, где находятся различные обслуживающие учреждения: магазины, кинотеатр, ресторан, почта и т. д.

В городе на случай плохой погоды есть закрытые переходы — крытые галереи на уровне второго этажа, чтобы можно было под ними пройти и проехать. Но жителя северного города нужно как можно чаще «выводить» на улицу (магаданские психологи даже говорят «выталкивать»), поэтому самые короткие пешеходные маршруты все-таки открытые, хотя и они по возможности защищены от ветра. Город должен гармонировать с окружающим ландшафтом. Он должен быть спроектирован как единое целое и в то же время иметь возможность при необходимости расширяться, не нарушая этого гармонического единства. Если в центральных, освоенных районах чрезмерная урбанизация, по наблюдениям психологов, оказывает подчас отрицательное воздействие на человека (многие, наверное, помнят «анкету долголетия» американского ученого Р. Коллинза: «Маленький город — прибавьте 3—5 лет жизни, большой город — отнимите 2 года»), то на Крайнем Севере подчеркнутый городской вид дома в маленьком приисковом поселочке способствует, оказывается, скорейшей адаптации его жителей. Здесь невозможно перечислить все принципы, которыми руководствуются проектировщики северных городов, важно выделить один главный, существенный для темы этого очерка: архитектура поставила себе целью своими средствами помочь человеку ощутить себя на Севере как дома, вызвать в нем желание жить здесь постоянно.

Есть ли сейчас в Магаданской области такие поселки и города? Увы, пока нет! Пока есть только проекты: поселка Депутатский, города Анадырь-2, поселка Усть-Нера (для Якутии, но также спроектированного архитекторами «Дальстройпроекта»), в которых последовательно развивались и совершенствовались все эти градостроительные идеи. Осуществление этих проектов — дело будущего.

И тут возникает естественный вопрос: что же, живя в неприспособленных специально домах, не ведая пока о подготавливаемых для него психологами рецептах адаптации, человек на Севере в настоящее время так уж беспомощен, так уж сильно претерпевает от «враждебной» природы?

Оказывается, нет, оказывается, что не человека от природы, а уже природу Севера надо защищать от слишком активного вторжения человека! Из Магаданского аэропорта я со странным смешанным чувством еду по знакомой дороге в город. Во-первых, это радость от очередной встречи с Магаданом. Во-вторых, ощущение, что этот кусочек трассы — начало великого пути на Колыму, памятник колоссальнейшим человеческим усилиям.

И еще я вижу голые безлесные сопки, с ободранными бульдозером склонами, широкую сквозящую долину с редким чахлым кустарником и одиночными лиственницами и знаю, что такие же голые каменные сопки стоят и вокруг Магадана. Раньше здесь была тайга. Попадая на прииски, не можешь не заметить горы перевороченной земли и камней, вечно мутные от промывки ручьи и речки. В рабочих поселках, окруженных тайгой, идешь по пыльным, лишенным единого кустика улицам. Пролетая на самолете, видишь поредевшие от пожаров и рубок леса. Если летишь над летней тундрой, обращаешь внимание на ровные темные линии, то прямые, то петляющие, будто проведенные широким плакатным пером. Это, может быть, всего один раз, может быть, несколько лет назад прошел вездеход или протащился трактор с санями... Все это наблюдения, доступные каждому, но существуют еще наблюдения и точные подсчеты специалистов: какой трудновосполнимый урон наносит рыбе, морскому и лесному зверю нерациональный их промысел, какой ущерб причиняют браконьеры и так далее. До сих пор в Магаданской области нет ни одного заповедника, в то время как на вдвое меньшей по территории Аляске их несколько. А ведь ландшафты и биоценозы, то есть сообщества растений и животных Севера, тем уязвимее, тем более страдают от разрушения, что на их восстановление, в отличие от юга или средней полосы, может уйти не один десяток и даже сотня лет!

Такое отношение к природе во многом следствие все того же ощущения временности жизни на Севере. Когда человек почувствовал бы себя не просто приехавшим издалека и на время «покорителем» Севера, а настроился бы жить здесь постоянно, то и стремление «покорять» у него исчезло бы, а возникло бы желание любить и охранять, как любят и охраняют свой дом. Недаром термин экология, обозначающий науку о взаимоотношениях организма и среды, включает в себя греческое слово «экос», что значит «дом», «родина». Поэтому и процесс адаптации человека к Северу не должен сводиться только к пассивному привыканию, приспособлению или, наоборот, к решительному подчинению природы, но к заключению с ней дружественного союза. Ведь не надо скрупулезных социологических исследований, чтобы утверждать, что не только блага цивилизации влекут человека, но в равной, а может, и в большей степени и первозданность, и дикость природы, и особенно хорошо это чувствуют те, кто живет на Севере. Как, например, сказали об этом известные датские путешественники и исследователи Арктики Петер Фрейхен и Финн Саломонсен в своей прекрасной книге «Когда уходят льды»: «Людям, побывавшим в Арктике, всегда хочется туда вернуться. Они не находят себе покоя и готовы многим пожертвовать, только бы еще раз бросить взгляд на полярные льды. Арктика прочно завоевывает их сердца. В чем же кроется ее обаяние? Не в том ли, что здесь можно ближе подойти к сокровенным тайнам природы, а следовательно, и жизни человека! Арктический пейзаж прост и ясен. Все лишнее, все ненужное исключено. Нет ни деревьев, ни домов, не слышно шума; иногда пройдешь десятки миль и не встретишь признаков человеческого существования. Один во всем мире, наедине со своими мыслями, человек сливается с окружающей природой, слышит биение ее сердца... и ощущает всю полноту своего бытия».

Так что, если вернуться к тем трем путникам, с которых я начал этот рассказ, то более всего я склонен представлять, что это просто друзья, ушедшие из надоевшего поселка на выходные дни. Февраль, на юге показалось краешком солнце, и они решили это дело отпраздновать. Остановятся на ночлег, укрепят палатку. Заберутся внутрь, разожгут примус, станет тепло. Откроют положенное на ужин количество банок, напьются чаю. Залезут в спальные мешки, поговорят перед сном, покурят, помолчат, ощутят «всю полноту своего бытия». И спать. А над палаткой северное сияние в виде широких, свивающихся лент, какие с многозначительным латинским изречением помещали на старинных гравюрах. Например: «Natura naturans — et natura naturata»» — «Природа творящая и сотворенная». Хорошо!..

Борис Василевский

Джек Коуп. Обет молчания

Он появился из тумана у ступенек веранды уже в сумерках. Фермер соскребал грязь с ботинок об острую железную скобу и не спеша повернулся, заслышав мягкие шаги по влажной земле. Когда глаза их встретились, зулус поднял правую руку в церемонном приветствии и сурово произнес:

— Инкосана...

На зулусе была старая военная шинель из хаки, потемневшая от грязи, подол которой лохмотьями болтался вокруг голых икр, левой рукой он волочил за собой нобкерри (1 Нобкерри (африкаанс) — палица, дубинка с больших тяжелым набалдашником.), посох и небольшую ветку дикой оливы с увядшими тускло-зелеными листьями. Рядом с ним с узелком стоял босоногий мальчик, по внешнему виду которого можно было безошибочно установить, что это сын зулуса. Отец больше не произнес ни слова, вежливо дожидаясь, пока белый человек узнает его или спросит, кто он такой.

Фермер поглядывал то на отца, то на сына, и его внезапно озарило: из мрака тридцати прошедших лет всплыло в памяти красивое юношеское лицо.

— Ха, да это же Матан! Я узнал тебя!

Зулус быстро поднял голову и расцвел в улыбке. Сверкнули белые зубы, на какое-то мгновение смягчились тяжелые черты лица.

— Ты из тех людей, инкосана, кто редко ошибается.

— Я бы этого не сказал.

— Ты с возрастом стал больше похож на отца, и его голос вновь заговорил в тебе. Но я вижу у тебя шрам...

Белый пробежал пальцами по шраму, который начинался от уголка глаза и исчезал в волосах.

— Это меня пулей задело во время войны. Уже хоронить собирались.

— Вместо этого ты похоронил своих врагов, — сказал Матан. — Нет большей чести для мужчины, чем следы битвы на лице.

— Я бы этого не сказал, — повторил фермер. — Постой-ка, ты ведь с дороги, замерз и обессилел. Поди согрейся и поешь немного. Поговорим после.

— Нет, сначала я хочу сказать тебе, инкосана, я пришел сюда, чтобы забрать домой моего отца.

— Что? Что?.. — За быстрыми вопросами фермер старался скрыть свое удивление. — Ведь он лежит здесь, в могиле, уже тридцать лет.

— Я пришел за его духом...

После ужина жена фермера сидела в кладовой при кухне и упаковывала яйца на, продажу. Зашел ее муж что-то выяснить, и в тот же момент в дверях кухни появился Матан. Нобкерри и палку он оставил, но по-прежнему держал в руке ветку дикой оливы. При ярком свете его лицо казалось высеченным из гранита, и лишь лихорадочно блестевшие черные глаза были живыми на этом лице. За ним появился мальчонка в лохмотьях.

— Входи, входи, Матан, — сказал фермер и повернулся к жене: — Это тот человек.

Зулус церемонно приветствовал его жену. Вошел в круг света и присел на корточки. Фермер начал расспрашивать его о жизни, о семье. Матану стало явно не по себе — он несколько раз провел рукой по глазам.

Да, он жил во многих местах с тех пор, как покинул Долину Колючих Кустов. Сейчас он живет у реки Сулузи. Там у него сад; только нет ни быков, ни плуга, чтобы обрабатывать землю.

— А семья? — повторил фермер, думая о своих ребятишках, уютно посапывающих сейчас в кроватках. Он снова взглянул на Матана и увидел, как дрогнули жесткие губы зулуса, и был потрясен, заметив слезы в глубоко запавших горящих глазах.

— Вот вся моя семья, — зулус ткнул костлявым пальцем в сторону сына. — Всех других я потерял. Двух сыновей и дочь. И жену потерял. Но один вот этот остался, и теперь у меня есть место, где жить и откуда я могу через реку Сулузи видеть место, где стоял корааль моего отца.

— О, так ты живешь у Дунка?

— Да, у Дунка.

— Почему ты не пришел ко мне? Я дал бы тебе место там, где когда-то стояли хижины твоего отца, и позволил бы снова обрабатывать его землю. Всю ту, что ты оставил, когда ушел.

Матан раздумывал, как ответить, потом откашлялся и сказал:

— Я еще не готов. Сейчас я делаю то, что велит мне сердце. Я достиг зрелости — возраста моего отца, когда он работал на вас...

— Я хорошо помню Макофина. И помню тот ужасный случай. Я побежал за доктором, и мы скакали на лошадях ночью...

— Инкосана, его переехала длинная красная телега. Я как раз шел за отцом, а он нес кнут. Он поскользнулся, когда ставил ногу на дышло, и упал под колеса. Быки протащили телегу, полную навоза, по всему телу. Я сам вытаскивал его из-под колес, моего отца. Он уже был не жилец — я увидел сразу.

— Он даже не крикнул.

— Ночью он кончился. Наши похоронили его здесь. Инкосана, сын своего отца, подумай и о моем. Вот уже тридцать лет он лежит здесь, под холодными деревьями, в лесу. Он остался тогда один, потому что я не мог больше быть тогда здесь, рядом с той длинной красной телегой, которую прозвали «Нечистая сила», рядом с теми треккерскими быками, которые убили моего отца. И я ушел скитаться... Я работал и на золотых приисках, и на сахарных плантациях. Я женился и стал жить на одном месте с моей Нтулис. Но где бы я ни был, дьявол всюду преследует меня... Дьявол всюду преследует меня, — повторил он глухо после небольшой паузы. — Родился сын, и я очень обрадовался, потом снова сын и снова сын. Я подумал, что нечистый оставил меня. Но первенец вдруг начал хиреть и чахнуть. Превратился в тонкий прутик и умер. Тогда я собрал пожитки и погнал своих волов подальше, но он снова шел за мной по пятам... Да что там говорить? Теперь вот остался только с этим мальчонкой.

Зулус оглянулся, ища глазами сына, и увидел его в кухне — тот пританцовывал перед очагом.

— Трудный мальчик, непоседа и шалун. Чуть дашь подзатыльник — сразу в слезы. А через минуту снова мурлычет что-то и приплясывает.

Зулус отвернулся, пожав плечами, и. как бы продолжая мысль, добавил:

— Вот я и пришел сюда за отцом.

Фермер с женой напряженно ждали продолжения. И он продолжал, запинаясь на каждом слове. Он ходил к человеку, который разбирается в таких делах. Тот заставил его стучать по земле и разбрасывать кости. Это был исангома — колдун. Исангома сказал, что дьявола напустил Макофин, отец Матана, потому что он лежит один, под холодными дрожащими деревьями, в двух днях пути от дома, в Долине Колючих Кустов. Ведь там паслись его стада и колосились его злаки, там солнце опаляло его кожу. Исангома варил волшебное снадобье и окунал ветку оливы в свой колдовской горшок. Потом сказал: «Посиди ночь у могилы. Дух Макофина вылезет из нее и опустится на ветку оливы. Ты должен привезти духа домой и похоронить его здесь. Только вези его, не сказав ни слова в пути, в полном молчании. И тогда мир вернется к тебе и к твоей семье. Но если будет сказано хоть одно слово, дух возмутится и возвратится назад, в свою холодную могилу».

Зулус поднял ветку дикой оливы.

— Вот на ней я увезу домой отца.

Фермер переглянулся с женой...

Матан не смотрел на них: не потому, что они, вероятно, презирали колдунов, или из-за боязни, что ежи ему не поверят, — самая большая опасность была в его собственном сомнении. Он вытащил табакерку, и руки его дрожали, пока он открывал ее и доставал щепотку табака. Потом он прокашлялся, сглотнул комок и успокоился — теперь он мог понятнее изложить цель своего приезда.

Наверно, это выше человеческих сил проделать такое путешествие, не вымолвив ни слова. Его губы могут сами раздвинуться во сне, или машинально он скажет что-нибудь попутчику или сыну, который может позабыть, как нужно себя вести. Вот если бы возвратиться домой на грузовике... Короче говоря, было бы очень хорошо, если бы фермер помог ему вернуться домой с сыном и с духом отца.

В большом нетерпении он ждал ответа и, чтобы занять время, взял из табакерки еще щепотку. Он слышал, как сын напевает что-то под нос в соседней комнате, а фермер с женой переговариваются на своем языке. Потом женщина спросила:

— Матан, ты заплатил исангоме?

— Таков обычай, — пробормотал он, чуть не рассердившись за такой вопрос.

— И сколько ты ему заплатил?

— Корову, — кратко ответил зулус и потом добавил: — Последнюю.

— А ты и вправду в это веришь?

От этого вопроса у него мурашки забегали по коже — это был вопрос, который давно терзал его самого.

— А что мне остается делать, инкосана?

— Не знаю. Я не знала твоего отца так, как мой муж, но ты не боишься, что дух отца пойдет за дьяволом, а не за тобой? Ты же не хочешь, чтобы дьявол добрался до последнего твоего сына?

— Пусть будет как будет! — сказал он с неожиданной яростью.

Она хотела говорить еще, такая спокойная, уверенная в своей правоте и доброжелательная, ради того только, чтобы просветить невежественного зулуса. Но муж положил ей руку на плечо.

— Матан, я не собираюсь в Долину Колючих Кустов. Мой грузовик сломан, стоит на ремонте. Но ты можешь поехать утром с фургонам, а от перекрестка на молоковозе доберешься до станции. И дальше поездом в Долину Колючих Кустов. А там дом близко...

Зулус отвел глаза, не промолвив ни слова. У него было несколько шиллингов, завернутых в тряпочку, и проезд по железной дороге отберет все до пенни. Сын в это время подошел к двери. Он услышал, какой план предложил фермер, и стал подпрыгивать в восторге, когда представил себе поездку в машине с молоком, а потом на поезде — это так здорово! Матан поднялся, не меняя напряженной позы, попрощался с белыми и вышел, положив одну руку на плечо сына, а в другой нес ветку, с которой не расставался с тех пор, как покинул свой дом.

— Ну что ты будешь с ним делать... Господи, какой бред! — проговорила жена фермера.

— Знаешь, меня всегда охватывает какое-то странное чувство у могилы Макофина, — сказал ее муж. — Я вспоминаю, как его хоронили. Зашили в скрюченном виде в одеяло, положили ему еду в горшки, нобкерри и ассагай. Макофин был воин хоть куда, они живого боялись его как огня, а мертвого и того пуще. Рабочие будут рады, если Матан заберет дух старика домой. Они тоже не любят эту могилу в лесу.

— Он выглядит таким больным, — сказала жена. — Свирепый и какой-то измученный, правда? Будто загнанный конь.

Фермер только глянул на нее и пожал плечами. Его способ общения с зулусами состоял в том, чтобы не сталкиваться с ними лбами там, где можно не сталкиваться, и не затыкать им глотку, когда они кричат.

«Зря она задала Maтану этот вопрос», — подумал он.

Матан шел впотьмах от дома белых, и рука его все еще лежала на плече сына. Луна то пряталась, то выглядывала из-за туч, дул холодный и сырой ветер. Проходя мимо открытого сарая, он заглянул в него и увидел телегу-фургон. На ферме уже были в ходу тракторы и автомобили, но старый треккерский фургон оставался; он врос в землю мощными, окованными железом ободами и снова готов был выкатиться и совершить свой фатальный путь. «Нечистая сила»... Зулус миновал сарай, с ужасом заглядывая в мрачный его зев, и ничего не произнес, только прислушался к болтовне сына, который рассказывал что-то о вкусной еде, какую ему дали на кухне.

У бараков Матан присел к людям, сгрудившимся вокруг костра. С его появлением они приумолкли. Предложили ему еды и сами продолжали есть, окуная чистые пальцы в черные чугунные горшки — они были похожи на нахохлившихся при появлении коршуна петушков. Мальчик, ничего не подозревая, подсел к горшку и начал жадно вылавливать горячие и дымящиеся зерна кукурузы, куски картофеля и сладкой тыквы.

Матан ничего не ел и ничего не говорил. Он присел на отполированный чурбак и наклонился к прыгающим языкам пламени. Он старался поглубже запрятать оливковую ветвь, зарыть ее в складках шинели. Потом распахнул шинель и подставил костистую грудь теплу костра. С шеи на черной бечевке свешивался амулет из звериной кожи, а в мочке уха в виде серьги торчал талисман: рожок маленькой антилопы. Его отталкивающее, изборожденное глубокими морщинами лицо блестело, как кусок отполированного дерева. Некоторые из едоков вставали и уходили, и он бросал им вслед из-под тяжело нависших бровей дикие и отчаянные взгляды.

Он подождал еще немного, оттягивая момент, когда нужно идти в ночной лес, и поглядывая на сына, который был еще весь во власти горшка с едой. Когда мальчик, неспособный проглотить больше ни кусочка, отвалился от горшка с натянутым, как барабан, животом, Матам отрывисто приказал ему идти спать к мальчикам. Малышу бросили несколько чистых мешков из-под зерна, из которых он сделал себе постель на глиняном полу, и потом завернулся, подобно маленькой мумии, с головы до ног в одеяло.

Подавив вздох, Матан встал и плотно застегнул шинель на все пуговицы. Вооружился нобкерри и палкой. Остальные притворились, что не видят, как он уходит. Дальними тропинками прошел он через поля кукурузы, молодой кормовой капусты и турнепса. Ближе к лесу плато переходило в низменность. Луна светила слабо, и среди деревьев тьма стала такой густой, что, казалось, через нее нужно пробиваться. Часто он терял тропу, и приходилось искать ее ощупью, натыкаясь на корни деревьев и чувствуя, как вокруг шеи обвиваются ползучие растения.

Он знал, где находится могила, и, чем ближе к ней, тем медленнее становился его шаг. Он напрягал глаза, надеясь уловить какие-либо отблески света. Слабый шорох пробежал по верхушкам деревьев, он ощутил холод на лице и понял, что начался дождь. Большие капли разбрызгивались о его голову и сползали на шею. Когда он очутился у могилы, то тьма вокруг него как бы раздвинулась.

Он сунул оливковую ветвь и палки под мышку и не без труда — руки дрожали — зажег спичку. В один миг пламя отодвинуло тени в глубь леса, и осветило пирамидку из камней и земли, под которой был похоронен отец. Прежде чем спичка потухла, он разглядел зеленый мох и траву на могильном холме и длинные бороды лишайника, свисающие с деревьев; кольцо камней, окружавших основание холма, уже вросло наполовину в зеленую могилу. Сырое, безотрадное и безмолвное место, и дух, любого зарытого здесь, под корнями этих деревьев, человека будет чувствовать себя ужасно и корчиться от удушья. Но правильно, ли он поступает? Снова это началось... У отцовской могилы сомнение само пришло к нему и холодным обручем сжало лоб и виски.

Он постоял некоторое время... Не надо думать об этом. Он должен поступить так, как сказал колдун, в точности как он велел, это последняя надежда. Что ему еще остается делать? К нему снова вернется здоровье, скот опять заполнит его крааль, а его сын, как молодой кукурузный стебель, будет тянуться к солнцу. А если белые правы?.. Могут быть две правды?

Он попытался освободиться от когтей темноты — выпрямил спину и поднял голову.

— Отец, я здесь, — произнес он. Дышать сразу стало спокойнее, и он начал готовиться к ночному бдению. Продвинулся вперед, сандалией нащупывая могильный камень, потом зажег еще спичку и, неся ее в согнутой ладони, добрался до ближайшего дерева. Здесь он уселся, приклонившись к мшистым корням, укрыл колени шинелью и взял в руку оливковую ветвь. Вздохнул и что-то пробормотал. Он почувствовал бы себя намного лучше, если бы кто-нибудь разделил с ним это ночное дежурство: хоть карликовая антилопа или буйвол, или хотя бы заяц. Но это было одинокое место с нехоженой тропой. Домашний скот, как правило, его обходил, а ночью пугливые обитатели деревьев стрелой летели отсюда, напутанные кашлем леопарда. А он не возражал бы сейчас и против леопарда.

Кажется, потеплело. Облака раздвинулись, и сквозь кроны деревьев на поляну просочился лунный свет. Теперь можно было различить очертания могильного холма, а за ним черноту ночи прочерчивали бледные полосы — они вроде бы двигались, хотя он знал, что это раскачиваются стволы деревьев.