Помоги проекту - поделись книгой:
К середине второго дня пути справа и слева от дороги исчезли холмы, пропали мелкие деревья, цепляющиеся среди камней. Машина, часто теряя управление, начинает «плыть» по песку. Это первый признак близости пустынь Кайсут, Короли и Чалби, окружающих с востока и севера Марсабит — прибежище племен боран и рендилле.
Дорог через эту идеально гладкую песчаную равнину нет. Поверхность песка, нарушенная хоть раз, делается почти непроходимой в течение нескольких лет, пока не выпадет дождь и вновь не выровняет поверхность. Поэтому каждый водитель пытается ехать не по колее, вырытой машиной его предшественника, а чуть поодаль, параллельно ей. Так возникают расширяющиеся из года в год, от одного дождя до другого, «автострады» шириной по нескольку километров. Вдали над идеально плоскими песчаными просторами висят миражи: причудливые очертания горных склонов, покрытых лесом, или колышущиеся воздушные озера. По ним, словно древние ладьи, плывут абсолютно реальные верблюды. Кочевники вьючат на них свои шатры и длинные палки-подпорки, на которые крепят свои жилища. Эти три шеста, торчащие над вереницами верблюдов, и правда придают им вид кораблей, опустивших в штиль паруса.
Верблюды — это уже не миражи. Выстроившись в длинную стройную цепочку — хвост впереди идущего верблюда связан с уздечкой идущего сзади, — медленно и торжественно шествуют они по пустыне. Впереди рядом с верблюдом-вожаком столь же торжественно шествует женщина. Именно «шествует», потому что женщины в этих краях не ходят обычной поступью.
Это караван рендилле. Узнать это не трудно, потому что в Восточной Африке, а может быть, и во всем мире только женщины рендилле сооружают себе такую величественную прическу. Она напоминает огромный петушиный гребень, который начинается на затылке, пересекает по центру голову и оканчивается, слегка нависая, надо лбом. Основой этого странного сооружения служит глина и охра, однако сверху его нередко прикрывают собственными волосами. Такой гребень носят все женщины рендилле со дня рождения первого сына. Его убирают лишь после того, как сын пройдет обряд инициации, или в случае смерти мужа. Тогда женщина начинает заплетать свои волосы в многочисленные тонкие косички, собираемые сзади в пучок.
Пелена пыли скрывает от меня плывущий по пустыне караван.
Потом в клубах пыли начало показываться голубое небо, по дну машины заколотили первые камешки, замелькали деревца акаций. Выбравшись на каменистую дорогу, грузовик остановился. Дорога вела вверх, в глубь горного массива Марсабит.
Марсабитский Вавилон
Первым европейцем, издали увидевшим зеленые горы массива Марсабит, был венгр Телеки. А первым поднялся по его склонам в 1894 году англичанин Артур Ньюман, положивший начало массовой бойне слонов в лесах этого вулканического массива. Один Ньюман увез отсюда больше двухсот бивней.
Однако и после открытия Марса бита европейцы очень редко появлялись здесь. В начале века требовалось три месяца для того, чтобы из Найроби или с побережья добраться до этих мест. Европейцев, рискнувших пройти через земли воинственных рендилле и боран, обычно сопровождали тридцать-пятьдесят вооруженных аскари, туземных солдат. В двадцатых годах была учреждена «почтовая связь» Марсабита и селений, лежащих у эфиопской границы, с Найроби. Четыре-пять недель тратили почтовые ослы и верблюды, чтобы доставить корреспонденцию в столицу. Дважды в месяц почтовый караван проходил по узкой тропе, которую потом расширили и превратили в дорогу, обозначенную на кенийских картах как «труднодоступная». Однако мало кто отваживался по ней ехать, редко кто из европейцев проникал в мрачные леса Марсабита.
Никто не знает, кто жил в этих горах раньше, да и жил ли кто-нибудь вообще. Предания рендилле гласят, что примерно пять поколений назад их предки, молодые отважные воины, потерпев поражение от могущественных галла на своей прародине, в Сомали, переселились в Кению. Их путь лежал по побережью реки Тана и далее на запад, вдоль подножия священной снегоголовой горы Кения, через земли народа меру — мирных лесных земледельцев банту. Воины-пришельцы отбили у них жен и увели их дальше, к подножиям «Гор бабочек». Здесь женщины родили первых детей, первых рендилле, отцами которых были сомалийцы, а матерями — меру. От тех, еще совсем недалеких времен — это было около полутораста лет назад, — не успевших стереться в памяти народной, в языке кушитов-рендилле осталось немало слов языка банту. Так, свои короткие широкие копья, напоминающие скорее оружие лесного охотника, чем жителя открытых пространств, и рендилле, и боран до сих пор называют «меру». Тесное соседство с аборигенами — самбуру заставило новоселов — рендилле перенять многое из обычаев и традиций этого нилотского народа, вытеснивших из сознания рендилле мусульманские обряды.
Боран появились у подножия Марсабита еще позже — в самом начале этого века, и тоже еще не привыкли к жизни в лесу. Они пришли с севера, из Эфиопии, принеся с собой воинственные нравы и языческие обычаи своей родины — Сидамо и Харара. Их появление на уже обжитых рендилле равнинах со скудными пастбищами и малочисленными водоемами сопровождалось ожесточенными племенными схватками. Воины боран, появившиеся из Эфиопии на конях и получавшие от купцов амхарцев и арабов огнестрельное оружие, как правило, оказывались сильнее рендилле. Они оттеснили рендилле на запад, к землям их союзников самбуру, а сами заняли лежащие к востоку песчаные земли. Так уже в наше время сформировалась граница между рендилле и боран, проходящая сегодня почти по строящейся «великой северной дороге».
Племена рендилле реагировали на появление у своих границ воинственных конников боран весьма своеобразно. Заимствованная ими у нилотов система возрастных групп была несколько изменена и приспособлена к специфическим условиям. Если у самбуру холостые воины-мораны находились на «военной службе» максимум до тридцати лет, то у рендилле мораны исполняли свои обязанности до сорока пяти — пятидесяти лет. В условиях постоянных вооруженных стычек с соседями, когда каждый воин был на счету, племя не могло разрешить себе такой роскоши, чтобы мужчина уже в тридцать лет женился и занимался лишь скотоводством и семейной жизнью.
Это была недальновидная мера. Никто не знает, какова была численность рендилле лет семьдесят назад, но доподлинно известно, что тогда их было больше, чем пришельцев боран. Сегодня же рендилле очень мало — всего лишь 19 тысяч, в то время как боран почти в два раза больше. Не так уж часты теперь межплеменные стычки, а следовательно, и нет особой необходимости для мужчин рендилле почти всю жизнь оставаться холостяками-моранами. Однако традиции живучи, и племенная организация еще не успела приспособиться к новым условиям. Женихи рендилле весьма солидного возраста, хотя в жены себе они берут 16—18-летних девушек.
В Марсабите я попал на большую баразу — племенное собрание, на котором выступал член кенийского парламента А. Колколе. Сам рендилле, он обратился к мужчинам-соплеменникам с призывом подумать о будущем племени.
— В условиях мира, наступившего в Марсабите после достижения ухуру
Мужчина становится старейшиной
Потом я ездил по стойбищам рендилле, знакомясь с их бытом, фотографировал женщин, навьючивающих бурдюки с водой на верблюдов, и приветливых престарелых моранов, явно томящихся от бремени мирных дней, наступивших в Марсабите.
Меня удивило, что у многих воинов лица были разрисованы полосами пепельного цвета и что вообще вокруг царит какое-то приподнятое, почти праздничное настроение.
— Что за полосы на воинах? — осведомился я у одного из мужчин.
— Все должны знать, что вскоре мы уже не будем моранами и станем старейшинами, — с достоинством ответил он. — Эти полосы — знак того, что с новой луной дух моранов нас покинет.
— Где это будет?
— В Раматроби.
Я принялся «наводить мосты», пытаясь с помощью марсабитских знакомых добиться разрешения у вождей рендилле побывать на элмугете. Это главная церемония в жизни рендилле, пройдя которую великовозрастные мужчины получают, наконец, право иметь жену. Переговоры, в общем, прошли довольно успешно. Их благополучному завершению особенно помогла одна встреча.
Как-то я заехал на бензоколонку заправить машину и рядом, на обочине дороги увидел Лангичоре, своего старого знакомца из племени ндоробо.
— Джамбо, мзее, — обрадовался я встрече. — Здравствуй, почтенный. Ты еще помнишь меня?
— Сиджамбо, — тряся мне руку, проговорил он. — Я не так. стар, чтобы забыть мзунгу (европейца), с которым так много ходил по горам. Что, опять хочешь попасть на наш праздник и опять тебя не пускают?
— Да нет, вроде бы пускают, — ответил я. — Мораны у рендилле немолоды, зато вроде бы сговорчивы.
— Ну вот и отлично, — закивал головой старик. — Значит, скоро увидимся на элмугете.
— Ты будешь там, мзее?
— Иначе зачем бы я был здесь? — усмехнулся он. — Старый Лангичоре будет на элмугете и поможет тебе во всем.
Вечером я выяснил причины, побудившие Лангичоре появиться в Марсабите. Оказывается, существует целая каста людей племени ндоробо — своего рода странствующих лекарей-мганга и церемониймейстеров, которых остальные местные племена приглашают на свои ритуальные торжества. Лангичоре принадлежал к этой касте.
Нилотские и кушитские племена, появившиеся на кенийском севере гораздо позже ндоробо, очевидно, не имели собственных мганга и распорядителей на ритуальных церемониях и приглашали к себе подобных деятелей из среды аборигенов. Постепенно это сделалось традицией, и среди ндоробо появилась целая прослойка особо почитаемых отправителей культов, популярных среди всех соседних племен.
Не знаю, как развивались события, но через три дня Лангичоре прислал за мной мальчишку: «...Мзее завтра с утра приглашает вас ехать вместе с ним в Раматроби».
...Шесть часов «лендровер» полз по нагромождениям туфов, и за все это время нам лишь один раз попалось стойбище рендилле — обнесенная колючими ветками круглая площадка. За колючим забором в кругу стояли шатры, крытые верблюжьими г шкурами.
Чем ближе мы подъезжали к Раматроби, тем чаще попадались нам верблюды, увешанные бурдюками из жирафьих шкур. Обычно караваны ведут женщины, а на сей раз перед верблюдами шли мужчины.. Это были мораны, спешившие на церемонию.
— Каждая семья, чьи мораны станут после элмугета старейшинами, должна прислать на церемонию жертвенного верблюда, — объяснил Лангичоре. — На них же мужчины везут воду, которой смоют с себя пыль тех лет, что они были моранами...
«Пыль тех лет, что они были моранами» — это не пышная фраза, а вполне реальный образ. Суровая природа не разрешает рендилле роскошествовать, растрачивая воду на умывание. Свой утренний туалет они совершают, натирая тело верблюжьим жиром. Пыль пустыни, осевшая на этот жир, действительно редко смывается. Если рендилле кочуют далеко от постоянных источников воды, по-настоящему вымыться они могут лишь в наиболее важных в их жизни случаях. Для женщины это день рождения ее ребенка, для мужчины — ночь накануне элмугета.
Мое появление в Раматроби было встречено очень сдержанно.
По совету Лангичоре я показал трем старейшинам рендилле, а потом и нескольким моранам, как далеко можно видеть в бинокль. Как всегда, высказывая удивление, они поцокали языками, после чего старейшины передали мне через проводника свое разрешение остаться на элмугете. Я преподнес им мешок сахара, и рендилле, забыв обо мне, принялись за свое дело.
Можно, конечно, понять состояние сорока-пятидесятилетних мужчин, которым наконец разрешили обзавестись семьей. В отличие от оседло живущих масаев или самбуру мораны у рендилле не строят для себя отдельных холостяцких поселений — маньятт, а кочуют вместе с родителями. Их племенные законы допускают тесные отношения моранов с незамужними женщинами, однако жениться они не могут и поэтому не должны иметь детей. Ребенок, родившийся от морана, считается незаконным, а отца его ждет вечный позор. Про таких моранов рендилле говорят, что они «не научились быть мужчинами». А в таком случае они так и остаются моранами — пожизненными воинами без права иметь настоящую жену и законных детей.
В день перед церемонией на зеленой опушке горного леса Раматроби начали устраивать место для проведения элмугета. В торжествах должны были принять участие мораны из восьмидесяти шести семей, кочующих на огромной пустынной территории. И каждый из них привел в Раматроби, помимо жертвенного, еще по восемь-десять вьючных верблюдов, которые тащили шатры и скарб участников церемонии. Присутствовать на элмугете разрешается старейшинам родов, отцам моранов и избранницам воинов, которые по окончании элмугета смогут стать женами посвященных.
Весь день рендилле разбивали свои шатры, а из пустыни со всех сторон шли и шли караваны. Об их приближении предупреждал гулкий звон деревянных колокольчиков, подвешенных на шеях верблюдов. К вечеру у подножия скал Раматроби вырос огромный круглый крааль. Около четырехсот шатров, образовавших пять вписанных друг в друга кругов, огораживали огромную площадку, в центре которой бродили восемьдесят шесть белых жертвенных верблюдов.
Когда взошла луна, началась церемония омовения. Полотнище из сотен сшитых коровьих шкур, по краям подвешенное к вбитым в землю кольям, было обращено в огромную купель. Мораны из каждой семьи подтаскивали к ней жирафьи бурдюки и выливали из них воду. Потом три вождя рендилле и Лангичоре, не раздеваясь, влезли в купель и, стоя в середине по колено в воде, по очереди обращались к моранам с короткой речью.
— Они воздают должное моранам, всю свою молодость и зрелые годы отдавшим защите стад, стариков, женщин и детей, — наклонившись ко мне, перевел проводник. — Они восхваляют их храбрость, ум и отвагу. Они говорят, что, покончив с жизнью моранов и став старейшинами, мужчины приобретают новые обязанности. Хотя они вскоре женятся, а затем сделаются отцами, они все равно будут в долгу перед племенем и его вождем. Они исполнят свой долг перед рендилле, воспитывая хороших детей — будущих смелых моранов, выращивая хороший скот и приумножая богатство всего племени.
Четыреста моранов из восьмидесяти шести семей, сжав в руках копья и склонив головы, стояли возле квадратной купели, с благоговением слушая своих вождей. О чем думали эти мужчины, которых старая традиция лишила многого в жизни? Принимали ли они эту традицию сердцем или лишь покорно подчинялись ей? Вспоминали ли они с гордостью о своей удалой юности, о походах против соседей или с сожалением думали о зря ушедших годах? А может быть, мысленно переносились в будущее, которое избавляло их от противоестественной боязни стать отцом?
Когда Лангичоре, выступавший последним, начал свое обращение к моранам, я навел фотоаппарат на купель и нажал электронную вспышку. Три стоявших там вождя обернулись и что-то гневно прокричали в мою сторону.
— Вожди говорят, что в этот вечер и все последующие вечера элмугета ничто не должно быть ярче луны, — пояснил мне проводник. И, помолчав, добавил: — Обычно во время этих церемоний не разжигают даже костров. Советую не рисковать: вожди разрешили лишь смотреть, что здесь происходит. О том, что ты будешь пользоваться ярким светом, договора не было. Все увидеть можно и без него. Под тем предлогом, что ты оскорбляешь луну, они могут прогнать тебя.
Я вновь посмотрел на купель. Она была установлена так, что полная луна отражалась в воде как раз в ее середине. Вокруг ее отражения стояли старейшины. Очевидно, луне придавалось особое значение в этой церемонии.
Лангичоре кончил говорить, и одновременно все четыре старика, стоявшие в купели, хлопнув в ладоши, издали протяжный, немного зловещий крик. Мораны ответили им резко и отрывисто: «Ийе». Затем как по команде скинули с себя одежды, отошли от купели и, выстроившись длинной цепочкой, побежали по поляне.
— Ийе! Ийе! Ийе! — выкрикивали бегущие мораны, подпрыгивая, и резким движением как бы выбрасывали голову вперед.
— Ийе! Ийе! Ийе! — все быстрее и быстрее кричали они, и в такт их ритмичному крику все быстрее и быстрее извивалась по поляне живая змейка из обнаженных, натертых верблюжьим жиром тел, поблескивавших в лунном свете.
У рендилле, как и у других нилотских и кушитских племен Кении, весь этот ритуал проходит исключительно под аккомпанемент человеческого голоса. Никаких тамтамов, никаких горнов и ксилофонов, так шумно сопровождающих ритуальные церемонии народов банту, здесь не было. Не было также ни таинственных масок, ни устрашающих ряженых. Организаторы церемонии явно избегали мистики, они обращались непосредственно к естеству посвященных. Для придания таинственной торжественности обряду элмугет они взывали к самой природе.
— Ийе! Ийе! Ийе! — надрывно, уже срывающимися голосами кричали нагие воины, прыгая по поляне, залитой голубым светом луны. — Ийе! Ийе! Ийе! — вторил эхом темный и таинственный лес. Эта обстановка всеобщего предельного нервного напряжения передалась даже мне.
Между тем три вождя и Лангичоре вновь вошли в купель, но стали на этот раз не посередине, а в одном из ее углов. С противоположного угла выстроились в очередь, чтобы войти в воду, все еще прыгающие и кричащие мораны. Они по одному залезали в купель, пересекали ее по диагонали, останавливались в том месте, где в воде отражалась луна, и, склонив голову, всем своим видом изображая покорность и смирение, шли дальше — в угол, где стояли вожди. Те говорили им последние напутствия и давали отхлебнуть из большого бычьего рога глоток молока, смешанного с медом и кровью.
Некоторые из выстроившихся в очередь моранов, внезапно вскрикнув, вдруг падали на землю и, дрожа всем телом, принимались кататься по траве. Глаза их, как бы остановившиеся от ужаса, были обращены к луне. Это было состояние глубокого транса, которое я уже раньше наблюдал у многих нилотов во время ритуальных церемоний.
Другие мораны пытались успокоить своих товарищей, обращаясь с ними как с больными, страдающими припадками эпилепсии. Еще через четверть часа, придя в себя, посвящаемый вновь прыгал среди моранов, стоящих в очередь в купель.
Для некоторых моранов свидание в купели со стоящими в углу вождями подобно часу страшного суда. Ведь одни из них могли подозреваться в трусости, другие — в связях с замужней женщиной или в неподчинении решениям старейшин. И тогда стоящие в углу четыре старца, посоветовавшись, могли отказать провинившемуся морану в праве стать старейшиной, на глазах у всех изгнать его из купели. Чаще всего именно такие, знающие за собой грех, мораны и впадают в транс. Это объясняется страхом перед ожидающимся с минуты на минуту решением руководителей ритуала. Другие же мораны доводят себя до состояния транса преднамеренно, желая тем самым показать, что они переживают свою вину. Так, во всяком случае, объяснил мне Лангичоре поведение посвящаемых.
Во многом элмугет у рендилле напоминает аналогичную церемонию эното у масаев и самбуру. Только у этих племен старейшины-лейбоны дают свои последние напутствия посвящаемым не в купели, а в хижине, куда не допускаются женщины.
Большинству моранов старейшины разрешают остаться в купели. Примерно один из пятнадцати посвящаемых отвергается стариками. Отверженный, смиренно склонив голову, уходит прочь, туда, где его поджидают женщины, как правило, те, кто надеялся по окончанию элмугета стать его женами. Они рвут на себе волосы, рыдают и с помощью многочисленных подруг пытаются втолкнуть морана обратно в купель.
Четыре мудрых старца не забывают следить и за тем, что делают эти женщины. Если моран искренне и энергично сопротивляется, но все же оказывается опрокинутым в купель натиском возлюбленных и двух-трех десятков их подруг, вожди могут «пересмотреть дело» морана, разрешить ему пройти обряд омовения и стать старейшиной. Но если старцы заметят, что отвергнутый ловчит, противится женщинам лишь для видимости, а на самом деле сам хочет попасть с их помощью в купель, вожди бывают непреклонны. До самой смерти будут говорить о нем как о человеке, который «хотел стать мужчиной с помощью женщин».
Почти до самого утра, до тех пор, пока «солнце не начнет прогонять с неба луну», полощатся в купели счастливцы, смывая с себя «пыль времен моранов». Потом каждый из них заворачивается в заранее приготовленную белую верблюжью шкуру и идет в собственный шатер. Весь следующий день он будет спать в полном одиночестве, готовясь к следующей, не менее ответственной ночи.
Такова часть церемонии элмугет, которая сохранилась и у тех немногих кланов рендилле, которые не приняли ислама и остались язычниками. Вторая же часть церемонии отмечается и рендилле-мусульманами.
Эта часть элмугета начинается на следующий вечер, как только взойдет луна. Это «варфоломеева ночь» для верблюдов.
Каждая из восьмидесяти шести семей отдает для церемонии своего лучшего дромадера. Восемьдесят шесть белых верблюдов, также впервые отмытых за всю свою тяжелую жизнь, ждут посреди стойбища своего последнего часа. Посвящаемые мужчины уже проснулись. Они натирают свои тела жиром и, накинув кожаные плащи, один за другим выходят из шатров.
Вновь протяжно кричат старики, и мораны, отыскав в стаде своих верблюдов, уже почуявших что-то недоброе, выстраиваются в ряд. Некоторые животные пытаются вырваться, убежать в пустыню, но обе пары ног у них крепко связаны. Единственно, что они могут свободно делать, это мотать своими длинными шеями, на которых дребезжат деревянные колокольчики. Это дребезжание еще больше нагнетает обстановку нервозности, царящей на площади.
Самый старший среди моранов одного рода берет в руки длинный плоский нож-пангу. Старики испускают звук иной тональности, и мораны, набросившись на верблюдов, начинают валить их наземь. Это последняя в жизни моранов возможность показать свою удаль и отвагу. Мораны, которые повалят и убьют верблюда первыми, будут в особом почете на празднике.
Но справиться с огромным животным даже четырем-пяти мужчинам не так-то просто. Верблюда положено убить с одного удара, угодив пангой прямо в мозг, который легко уязвим лишь в определенном месте между ушами. Чтобы попасть туда, надо, чтобы хоть одно мгновение извивающаяся на песке змееподобная шея поваленного дромадера была неподвижной. Верблюды предпринимают неистовые усилия, чтобы освободиться от своих хозяев, которым они покорно подчинялись всю жизнь. Животные скидывают и подминают под себя людей, пытающихся навалиться им на ноги. Но постепенно люди завладевают положением. То там, то здесь, рассекая воздух, вонзаются в верблюжьи головы тяжелые панги. Вот уже все восемьдесят шесть верблюдов лежат поверженными посреди церемониальной маньятты.
Бистро и ловко мораны разделывают туши, снимают с них шкуры, режут, мясо. Шкуры поступают в распоряжение замужних женщин, которые тут же принимаются их обрабатывать. Верблюжий горб — сгусток белого жира — передается матерям моранов, которые, разделив его на необходимое число кусков, дарят их подругам моранов, своим будущим невесткам. Этот подарок — символ того, что семья морана, обретающего право жениться, готова принять к себе его жен. Часть верблюжьего мяса режут на узкие полоски и также отдают женщинам: его будут сушить впрок.
Но наиболее лакомые куски верблюжьих туш мораны жарят на костре под раскидистым деревом. Так начинается пир по случаю окончания поры моранов.
Отменно наевшись, мужчины приглашают под дерево своих подруг, прыгают вокруг костров и безудержно веселятся.
Лишь на рассвете они скрываются в своих шатрах. А на начинающем голубеть небе уже появляются тучи грифов и марабу. Почуяв добычу, они парят над залитым кровью местом ритуальной резни, ожидая своего часа. Когда стойбище засыпает, они сплошь облепляют останки восьмидесяти шести верблюжьих скелетов и начинают собственный пир. Потом к ним присоединяются гиены и шакалы. Когда вечером люди вновь выйдут из шатров, посреди маньятты они увидят лишь огромные груды начисто обглоданных белых костей.
Еще пять ночей будут пировать мораны под раскидистым деревом. Когда запасы верблюжьего мяса иссякнут, они зарежут всех предназначенных для элмугета коров, затем овец и, наконец, коз. Им не надоест есть мясо. Ведь, полвека они были моранами, а их пища — молоко и кровь. Потом они сделаются старейшинами, но тоже редко будут принимать из рук своих жен черепаховый панцирь, заменяющий здесь тарелку с мясом. В обычные дни рендилле избегают резать скот. Элмугет — один из немногих счастливых случаев, когда скотовод может наесться мяса. Это старая традиция. Племя, разрешая моранам зарезать так много скота, как бы благодарит воинов за долгие годы честной службы, которую они несли, отражая своими копьями натиск врага.
Потом, на шестой день, когда уже зарезан весь скот и съедено все мясо, мужчины опять собираются под деревом пиров. Туда к ним приходят руководители ритуала и поздравляют их: мораны делаются старейшинами. Целую ночь еще прыгают и веселятся мужчины. А на следующий день женщины разбирают шатры, вьючат их на верблюдов и вместе со своими будущими мужьями отправляются в глубь пустыни, в их родовые енканги. Тогда по всей земле рендилле начинается свадебная пора...
XX век : биосфера, час осознания
Прошлое свидетельствует...
Крупнее всех Рамзесов, Александров Македонских и Магометов в учебниках истории следовало бы дать портрет пастуха. Именно его стада, неуклонно пожирая степи, опустошили землю хуже набегов, а костры уничтожили богатство более ценное, чем все Персеполи, — лесной покров целых стран. Такая не видная на фоне великих битв, строительств и реформаций деятельность овцевода и козопаса разрушила почву, надвинула сушь пустынь, и не будет чрезмерной смелостью предположить, что она-то в конце концов и подорвала экономику некогда великих царств, тем самым погасив блеск древних очагов культуры.
К этим давним событиям, в горький смысл которых вглядывался еще Энгельс, обращено внимание ученых сегодняшнего дня. Ибо возникла ситуация, когда под угрозу поставлена вся биосфера земного шара.
О состоянии среды написано так много, что ограничимся некоторыми штрихами. Дымы индустриальных центров Западной Европы заносятся ветрами уже в Швецию, Норвегию, Финляндию, отчего выпадающие там дожди порой становятся сернокислотными. В Средиземном море жизнедеятельность за последние двадцать лет сократилась примерно на треть, и даже в Мировом океане, по мнению Жака Пикара, уже произошли стойкие биологические изменения. «...Положение ухудшается очень быстро, оно гораздо более опасно, чем это представляется большинству людей...» — пишет руководитель Отдела естественных ресурсов при ЮНЕСКО М. Батисс.
В приступе острого самоуничижения некоторые западные теоретики поспешили объявить род человеческий единственным, который «губит свое гнездо». Это чистейшей воды напраслина. Начнем с того, что живые организмы не раз вызывали экологические катастрофы, которые неузнаваемо меняли облик Земли. Самая мощная из них произошла миллиарды лет назад, когда древние водоросли и микроорганизмы превратили бескислородную атмосферу Земли в кислородную. «Рухнувшие своды» погребли прежнюю жизнь, зато возникла новая, и мы ее наследники. Есть также данные, которые свидетельствуют, что пышная растительность каменноугольного периода так изменила кругооборот элементов в почве, что земля покрылась пустынями. Подобные события, правда меньшего масштаба, случались еще не раз, и, похоже, не всегда они были для биосферы благоприятными.
Отсюда следует вывод, что длительное и стойкое равновесие биосфере чуждо. Она сама его непрерывно нарушает. Следовательно, призывы «не трогать природу», «оставить все, как есть», «не вмешиваться в ее дела», пусть они продиктованы самыми благородными чувствами, утопичны по самой своей сути. Еще один вывод состоит в том, что биосфера может развиваться путем отрицания своих прежних форм.
Так ли велико наше могущество, что оно способно вызвать в ней новый необратимый сдвиг? Безусловно. С доисторических времен лесной покров сократился примерно на две трети (следствием этого, в частности, было двукратное, а то и трехкратное усиление поверхностного стока). За очень короткий срок человек, добывая уголь, нефть и газ, вывел из недр такое количество захороненного углерода, что в атмосфере ощутимо возросло содержание углекислого газа. Концентрация одних элементов и рассеивание других возросли до такой степени, что можно говорить о новой, неприродной геохимии ландшафтов.
Отличие вызванного нами сдвига от всех предыдущих, однако, не столько в масштабах (атмосферу мы пока, в общем, не изменили!), сколько в темпах. Если в геологической предыстории срок радикальных преобразований среды исчислялся миллионолетиями, то сейчас все решают даже не сотни, а десятки лет. В результате, если раньше биосфера имела запас времени для перестройки, то теперь этот шанс почти исключен.
Человек и «Правило фенека»
Но есть и другое принципиальное отличие. Древние организмы могли «осознать» и изменить ими же вызванный неблагоприятный сдвиг не больше, чем камень траекторию своего падения. Мы находимся в совершенно ином положении.
Правда, этот тезис, чаще завуалированно, ныне взят под обстрел. Вторая напраслина, которую мы порой на себя возводим, состоит в утверждении, что деятельность человека во все времена сводится к ухудшению природы. Это совершенно не соответствует фактам. Долина Двуречья, как и колыбели других цивилизаций, до появления культуры была болотистой, нездоровой местностью с довольно скудной растительностью. А болота Фландрии и Колхиды? А угнетенная пустыней Калифорния? Не следует полагать, что до появления человека биосфера везде процветала, а с его приходом всюду стала клониться к упадку. Земли, правильно орошенные или, наоборот, осушенные, скудные почвы, которые познали удобрение, стали плодоносить так, как этого, быть может, не случалось с каменноугольного периода. Таким образом, хозяйственная деятельность никогда не была однозначной. Ее результатом был и упадок, и подъем биосферы; обе эти тенденции, переплетаясь, пронизывают всю историю.
Вот, однако, вопрос, пожалуй, еще более важный. Мы видим, что вызываемый человеком сдвиг противоречив по своим последствиям. Мы знаем, что единственное наше преимущество состоит в осознании происходящего, а значит, в умении делать надлежащие выводы и поступать соответственно этим выводам. Но доказано ли это?
Существует некое правило... Впрочем, о нем лучше всего рассказал Экзюпери, наблюдая, как питается улитками пустынная лисица фенек. Одной из великих тайн природы назвал он увиденное.
«Мой фенек останавливается не у каждого кустика. Он пренебрегает некоторыми из них, хотя они и увешаны улитками... К другим приближается, но не опустошает их: возьмет две-три ракушки и переходит в другой ресторан.
Что он — играет с голодом? Не хочет разом утолить его, чтобы продлить удовольствие от своей утренней прогулки? Не думаю. Слишком уж его игра соответствует необходимости. Если бы фенек утолял голод у первого же кустика, он бы в два-три приема очистил его от живого груза. И так — от кустика к кустику— он полностью уничтожил бы свой питомник. Однако... все происходит так, как если бы он отдавал себе отчет в том, что рискует. Ведь стоило бы ему насытиться, не принимая никаких предосторожностей, и улиток бы не стало. А не стало бы улиток — не стало бы и фенеков».
Точное наблюдение. Эволюция действительно отработала вот эту инстинктивную тактику поведения вида (обучение, кстати, стоило бесчисленных жертв). Присутствует ли здесь осознание? Скорей всего нет, но оттого результат не становится хуже. А человек? Соблюдал ли он мудрое «правило фенека»?
Не соблюдал и, пожалуй, не мог соблюсти. Ибо потребности фенека — величина довольно постоянная, чего нельзя сказать о потребностях человека.
Кстати сказать, некоторые зарубежные исследователи уже предложили человечеству «правило фенека» в качестве единственного спасительного рецепта: стабилизация, нулевой уровень развития и таким способом предотвращение кризиса среды.
Но вернемся к проблеме осознания. Распространено мнение, что мы не можем упрекать наших далеких предков в том, что они, выкорчевывая лес и расчищая землю под свои поля, положили начало последовавшему за этим бесплодию. Предвидеть отдаленные последствия своих действий люди в те времена еще не могли. Их хозяйственный уклад просто не позволял заглядывать так далеко в будущее, они не были вооружены научными знаниями и, разумеется, не могли поступать иначе. Другое дело, наше время...
Упрекать предков — занятие в самом деле бесполезное, но так ли уж они ничего не осознавали?
Уже около трех тысяч лет назад в Древнем Китае существовали правила охраны, использования, разведения лесов, которые мало чем отличаются от современных. Без осознания отдаленных последствий природопользования такие правила вряд ли могли появиться. Подобные примеры не единичны, но лучше рассмотрим более подробно, как же все-таки были погублены, скажем, плодородные земли Северной Африки.
Сейчас трудно поверить, что нынешние бесплодные территории Северной Африки много веков были едва ли не самой богатой житницей мира. Высокую культуру земледелия карфагенян наследовал победивший Рим (свод агрономических правил, кстати, составлял 28 томов — это к вопросу об отсутствии надлежащих научных знаний). Имперские устремления побудили Рим форсировать хозяйство. Были распаханы земли, которые прежде не распахивались, срублены леса Атласских гор, чего прежние хозяева почему-то не делали, применены более интенсивные методы земледелия.
Результатом была прогрессирующая эрозия. Потом пришли вандалы, чей меч разметал все и вся. Место земледельцев заняли кочевники, стада которых довели растительный покров до гибели.
Поделиться книгой: