Помоги проекту - поделись книгой:
На очередную ночевку мы остановились в огромной двухэтажной пещере. Ее потолок, закопченный кострами, горевшими здесь, быть может, еще до нашей эры, поднимался метров на десять. На полу между камнями в углублении метра три на три, где были постелены коровьи шкуры, расположился весь наш отряд. Этажом выше, за ширмами из мешковины или коровьих шкур, в каменных выемках были устроены семейные пещерки. Стадо маленьких белых козочек укрылось от непогоды вместе с нами.
Обитатели пещеры были бедны донельзя, даже по дофарским стандартам. Но перед сном хозяин, пожилой африканец с серебряными курчавыми волосами, принес блюдо наперченного риса, немного отваренной сушеной рыбы и чашу молока. Еще раз мы убедились, что законы гостеприимства здесь священны.
В пещере ночью спать было холодно. Костер погас, одеял не хватало. Под головой вместо подушки камень. Нещадно кусали комары. Верблюды, расположившиеся рядом, изредка издавали рев, похожий на рыканье льва. Мы встали спозаранку, позавтракали чаем с молоком и двинулись в путь.
Обедали уже на плато под моросящим дождем. В «меню» был лишь вареный рис да чай. Перед обедом открыли банку сока манго. Абдо ставил на крышку патрон с пулей и бил прикладом, делая дырочки. Затем сварили чай. Сначала я удивлялся местному обычаю пить чай перед обедом, потом понял: после похода самое быстрое — вскипятить воду и заварить чай. Сладкий, крепкий, он утоляет жажду, бодрит. Рис — потом.
В долину спустились уже затемно. Стоит ли ночевать здесь или идти наверх, в деревню, которая, как обычно, расположилась чуть выше, на отроге горы? У нас не было ни котла, ни чайника, ни палаток, ни одеял. Абдо и Сальман не хотели лезть по горам ночью, но мы спешили и настояли на том, чтобы идти.
Мы медленно пробирались по тропинке, круто уходившей вверх, по скалам, сквозь колючую чащобу кустарника. Минут через пять стало темно, хоть глаз коли. Погас наш единственный фонарик — сели батарейки. Моросил дождь. Шли на ощупь, опасаясь поскользнуться, спустить камень на голову идущего следом товарища, покатиться куда-нибудь вниз. Потом тропа стала настолько крутой, что приходилось ползти почти на четвереньках. Пот смешивался с каплями дождя и заливал глаза, мучила жажда. Каким чутьем наши спутники угадывали тропу в кромешной тьме среди нагромождения скал, деревьев, кустарников? Мы были уже на пределе. Дойдем ли мы когда-нибудь и куда-нибудь?
Вдруг небо посветлело. Лес кончился. Кончился и крутой подъем. Теперь мы двигались по пологому склону. Один из бойцов направился вперед: предупредить жителей селения о нашем приходе, а мы постояли, обернувшись к темному ущелью, восстанавливая дыхание. Ущелье было еле заметным при свете луны, пробивавшейся сквозь туман мутным бесцветным пятном. Наверху мелькнул оранжевый свет керосиновой лампы — нам навстречу из селения выслали человека. Мы тащились еще с полчаса, пока не увидели смутно различимые хижины, похожие на стога сена.
Дымок костра! Вода! Наконец-то можно было промочить пересохшее горло. Всю дорогу мы сдерживали себя, не говорили о воде. Потом устали так, что даже забыли о жажде. Теперь можно пить.
В хижине, куда нас привели, было тепло и сухо. Пол покрывали коровьи шкуры. На очаге, наполнявшем помещение едким дымом, кипел чайник. В темноте было слышно дыхание нескольких десятков людей, набившихся в хижину, чтобы встретить гостей, поговорить, послушать. Принесли керосиновую лампу, и я смог рассмотреть жилище. Из больших грубых камней посередине выложен круг метров пять диаметром, в центре поставлен столб, сверху в виде шатра набросаны сучья; между камнями на полу сделан очаг. Вся утварь состояла из котлов, чайника, помятых алюминиевых чашек да ржавого железного сундука. Сверху на веревке свисал мешок с кукурузой, сохраняемой от крыс. Больше ничего.
Горец, обнаженный по пояс, примостившись у лампы, читал нараспев книжку. Я прислушался. Не может быть!
— Что это у тебя?
— Возьми, друг, взгляни.
Я взял потрепанную книжку и прочитал на титуле арабскую вязь: «Владимир Ленин. «Две тактики социал-демократии в демократической революции».
Мы только что поужинали вареной фасолью с коровьим маслом, вяленым акульим мясом и чаем. И тут вдруг послышался треск транзистора. Поймали «Голос арабов» из Каира и прослушали последние известия... Очередная порция угроз Тель-Авива... Действия палестинских партизан... Сообщения из Советского Союза...
Разом заговорили собравшиеся. Заметался огонек коптилки.
— Ну вот ты, Абдо, ты много ездил, много видел, объясни нам, почему мы так живем.
— Почему? Потому что мы погрязли в темноте и невежестве. Мы уткнулись лицом в свое поле, в свою лавку и дрожим от страха за свою шкуру. Султаны и шейхи продают нас империалистам. Они живут во дворцах с кондиционерами — есть такие машины, из которых в жару идет холодный воздух.
Собравшиеся восхищенно зацокали языками.
— ...А на нашу долю, — продолжал Абдо, — остаются грязь, труд до седьмого пота, кровь, унижения. Но мы — не рабы. Поэтому мы готовы пойти на смерть. Впереди нас ждет светлое будущее, когда никто не будет сидеть на шее другого, а власть будет принадлежать самому народу. Наши дети пойдут в школы. К нам в хижины придет врач. Наша нефть будет служить процветанию народа. Мы пойдем по пути, открытому Октябрьской революцией в России, открытому великим Лениным.
Долго еще говорил Абдо. Его голос, сначала медленный и спокойный, постепенно набирал силу, звучал все мощнее, неистовее. Слова его задевали собравшихся, заставляли спрашивать, возражать, спорить и соглашаться. Потом Абдо закрыл глаза и начал читать стихи сирийского поэта о свободе.
Я с удивлением и восхищением смотрел на Абдо. Этих талантов я за ним не знал.
Как известно, в походе тяжела и иголка, особенно в горах, а котомка Абдо была необычно увесистой.
— У тебя здесь патроны? — спросил я его на одном из привалов.
— Нет, снаряды, — ответил он, усмехнувшись. — Для тяжелой артиллерии...
Он раскрыл котомку. Там были книги. Я брал их одну за другой. «Две тактики...», «Государство и революция», сборник статей В. И. Ленина под общим заголовком «О труде», «Капитал» Карла Маркса, «Десять дней, которые потрясли мир» Джона Рида... Любопытно, что когда я вернулся домой и рассказывал об этом друзьям, то даже они усмехались: «Журналистское преувеличение!» Я жалею, что не сделал снимков библиотечки Абдо.
— Что привело тебя в революцию? — как-то раз спросил я его.
Он задумался, потом ответил:
— Унижение.
Сам Абдо не был рабом, но он был сыном раба. Его отец копал арыки на плантациях кокосовых пальм под Салалой. Когда Абдо исполнилось 10 лет, отец привел его в единственную в Салале начальную школу.
— Чернокожего щенка учить грамоте?! Ха-ха-ха! — заколыхался живот под длинным халатом учителя. — Пошел вон!..
Этой «беседы» Абдо не забудет никогда.
Спустя три года его взяли слугой на парусник, где капитан кормил его отбросами, а в Кувейте «забыл» на берегу, не уплатив ни гроша. Абдо устроился рабочим в лавку. Днем он бегал по поручениям хозяина, таскал ящики и мешки, а вечером отправлялся в платную школу.
Сказочной страной казался Кувейт начала 60-х годов, плывший по волнам нефтяного бума. Золотой дождь отчислений от нефтяных прибылей иностранцев сделал шейха и его родственников членами всемирного клуба миллиардеров. Местные, коренные кувейтцы пошли служить в армию и полицию, заполнили выросшие среди пустыни кондиционированные дворцы государственных учреждений, сели за руль автомобилей последних марок. Работали в Кувейте главным образом иммигранты. Сюда хлынули ливанцы, иракцы, обездоленные палестинцы, нищие йеменцы, оманцы. Молодые люди из разных стран встречались друг с другом, обменивались мнениями, яростно спорили, запоем читали, слушали радиостанции всего мира. В этот плавильный котел попали и дофарские иммигранты, которые, как Абдо, покинули родину-мачеху в поисках заработка. Перед молодыми дофарцами раскрывался новый мир, невероятно отличный от того, в котором они выросли. Они сталкивались с новыми идеями, незнакомыми прежде понятиями: «национальное освобождение», «прогресс», «забастовка», «социализм». А что ожидало их дома? Дикость, невежество, феодализм, рабство, английский часовой за колючей проволокой военной базы.
Легко понять, почему молодые дофарцы, дети рыбаков, кочевников, ремесленников, рабов, с такой готовностью и страстностью воспринимали революционные идеи, почему они обратились к крайнему средству борьбы — вооруженному восстанию — для достижения естественных целей: свержения султанского режима и изгнания англичан.
В 1964 году в Кувейте молодые революционно настроенные дофарцы созвали тайный учредительный съезд организации, названной ими Фронт освобождения Дофара, и решили начать вооруженную борьбу. Но для этого необходимо было подготовиться — наладить связи, достать деньги, закупить оружие, обучить бойцов.
Весной 1965 года активисты Фронта пробрались в горы Кара и в Салалу. Накануне восстания их планы раскрыла английская контрразведка и арестовала несколько десятков человек в прибрежных дофарских городах. Их отправили в мрачную средневековую тюрьму в Маскате «Кут-Джаляль», устроенную в бывшем португальском форте у входа в гавань. Того, кто туда попадал, родные, оплакивая, хоронили заживо.
Восстание все же началось. Те, кто был в горах, избежали ареста. 9 июня 1965 года они одновременно атаковали три английских военных лагеря — Реззок, Любб и Гирзаз. В то время Абдо находился в Саудовской Аравии, спорившей из-за границ с английскими протекторатами В пику англичанам власти согласились пропустить через свою территорию вооруженную группу дофарцев — 35 человек на трех автомашинах.
Однако то ли англичане сами узнали что-то об отряде Абдо, то ли правительство Саудовской Аравии в последний момент выдало их, но на другом краю пустыни Руб-эль-Хали их ждала засада — рота наемников с английскими офицерами. Они надеялись схватить дофарцев около первого колодца, который повстанцы не могли миновать. После короткой стычки стало ясно, что прорваться на автомашинах не удастся. Назад пути тоже не было: кончился бензин. А там, в зеленых горах Дофара, восставшие сражались почти голыми руками — с фитильными ружьями и кинжалами. Абдо приказал закопать в песок автомашины и часть боеприпасов, раненых оставить у бедуинов, а остальным прорываться в горы пешком. Каждый взял по четыре винтовки. Сам Абдо взвалил на плечо пулемет. Теперь они шли, минуя колодцы, так как опасались новых засад.
Через трое суток их, полумертвых от голода и жажды, подобрал отряд партизан.
— Да, — рассказывал Абдо, — тяжелее боя и труднее перехода у меня в жизни не было. — Он надолго замолчал, а потом, словно очнувшись от воспоминаний, продолжал: — Со временем мы поняли, что освобождение одного лишь нашего Дофара, самой нищей земли на Арабском Востоке, не решит его проблем. Тогда и была поставлена задача: изгнать английских колонизаторов из всех их аравийских владений. Поэтому мы назвали свою организацию Народный фронт освобождения оккупированной зоны Персидского залива, создали свою армию. Теперь у нас есть большие освобожденные районы, а военные действия ведутся уже в четырех зонах — Западной, Хо Ши Мина, Центральной (Красная линия) и Восточной. Султанским наемникам теперь туго приходится...
Любопытную историю о борьбе дофарцев рассказал мне рыбак Саад из прибрежного селения Далькут в Западной зоне:
— У нас не было постоянного лагеря наемников или англичан. Они приходили и уходили, устраивали обыски. Среди местных жителей у них были шпионы, которые указывали, кто связан с Народным фронтом. Но когда наемники уходили, у нас появлялись партизаны. Они говорили нам, что наемников и англичан не надо бояться, что их скоро прогонят. Вот из соседнего Южного Йемена их уже прогнали. Мы слушали, верили и не верили. А потом долго шептались с соседями. Мы боялись старосту-шейха, поставленного султанской администрацией, и его охранников. Но однажды, когда шейх потребовал себе в жены 13-летнюю дочь моего брата, мы собрались перед мечетью, выволокли его из дома, судили всем миром, а затем выгнали из Далькута.
— В начале октября, — продолжал Саад, — к берегу подошли десантные катера. С них высадилось триста наемников-белуджей с английскими офицерами. С ними был и наш бывший шейх. Мужчины пасли скот в горах. Солдаты согнали женщин и детей на солнцепек и оставили их без воды на целый день. Что было в домах — все взяли. Через два дня к Далькуту подошли подразделения Народной освободительной армии с минометами и пулеметами. Несколько дней не прекращалась перестрелка, а затем часть наемников бежала на катерах. Оставшиеся отступили в горы к своему постоянному лагерю. Но и оттуда недели через две им пришлось удирать на вертолетах. Я вернулся в Далькут, вступил в ополчение и стал командиром отделения. Весной меня избрали в деревенский административный комитет...
Очередной привал был устроен на краю обрыва. Внизу плавала белая пелена тумана, и лишь по отдаленному глухому грохоту можно было догадаться, что в нескольких километрах от нас море. Мы спустились той же тропой, по которой шли в атаку на Далькут бойцы Народного фронта. Потом по хрустящей гальке пляжа направились в селение, похожее на Хауф, только маленькое, полупустое, нищее. Были видны полузасыпанные воронки и несколько разрушенных строений.
Навстречу нам вышла целая демонстрация. Впереди — дети, за ними — женщины, дальше — мужчины. Они встречали нас, первых русских, посетивших этот край, первых советских людей.
Юноша по имени Салех, который руководил демонстрацией, оказался учителем. Первое, что сделал Народный фронт в освобожденном селении, — организовал школу. Салех учил детей грамоте, а попутно географии и истории. Я смотрел на мальчишек, сидевших на гальке, на голом берегу, и думал о том, что они еще не понимают, как много они уже получили, не ведают, сколько усилий потребовалось Народному фронту, чтобы буквально вытащить их из дикого средневековья в современность...
Близилось к концу наше пребывание в Дофаре. Но на прощание судьба подарила нам. чудесную встречу. Мы стали почетными гостями на партизанской свадьбе.
В горном селении, где несколько каменных домов словно башни возвышались над низенькими шатровидными хижинами, собрались бойцы на редкий для них праздник. Сбежались похожие на галчат мальчишки. Пришли старики и женщины. Девушки-курсантки из находившегося неподалеку Главного учебного лагеря Народного фронта расселись на земле, опираясь на винтовки и автоматы. Крестьянки с крупными серьгами, повязанные цветастыми индийскими платками, расположились около невысокой каменной ограды. Чуть в стороне попыхивали толстыми самокрутками погонщики верблюдов.
Стемнело. Зажглись керосиновые лампы-«молний», и в сопровождении нескольких бойцов, аккуратно подстриженных и выбрившихся до синевы по этому торжественному случаю, появились жених и невеста. Вместе им обоим не было и сорока, но они считались уже ветеранами Народного фронта.
— Именем революции вы нарекаетесь мужем и женой, —.торжественно произнес комиссар лагеря Ахмед фразу, наверное, только что придуманную им.
Грохнул залп, вспыхнули маленьким фейерверком две случайно попавшие сюда палочки бенгальских огней, ударили глухие барабаны, раздались вибрирующие крики женщин, и начались танцы.
Темп задавал тамтам. Круг танцующих освещали керосиновые лампы да пламя огромного костра. Лицо тамтамщика, с явно выраженными африканскими чертами было в тени. Бросалась в глаза лишь мускулистая рука, отбивавшая бешеный ритм. На немыслимо высокой ноте пели флейта и однострунная скрипка. Плыла какая-то таинственная музыка — своеобразный сплав заунывной арабской мелодии, родившейся в долгих переходах верблюжьих караванов, с бешеной африканской синкопой.
На руке тамтамщика выступили капельки пота. Забывшись, со счастливыми лицами танцевали дети сожженных деревень, разоренных, покинутых городов, разорванной на части страны, дети пришедшего в движение народа.
Погасли звезды. Стал тускло-желтым свет керосиновых ламп. Неслышно улетела бархатная ночь Южной Аравии. У догоревшего костра на голой земле, прикорнул боец, положив щеку на приклад автомата.
На востоке вставало золотое солнце. Через несколько мгновений оно повисло над горами. В его лучах я увидел темные фигуры на гребне горы: на восток, в Центральную зону, уходили бойцы.
Ферма на шельфе
Сверху, с узеньких улочек Очакова, убегающих вниз к рыбокомбинату, море не казалось ни голубым, ни бирюзовым, ни зеленовато-синим... Из серой воды у пустынного берега рождались белые волны и ритмично выкатывались на песок.
Григорьев досадливо покачал головой. «Почти весь месяц так, — сказал он. — Штормит».
Там, в море, за серою пеленою тумана, где-то у многочисленных кос и островов, словно желуди, подвешенные на нитях к рамам, наливались белоснежной мясистой мякотью удивительные моллюски — мидии. Зрел урожай подводного экспериментального хозяйства. И Валерий Григорьев, младший научный сотрудник АЗЧЕРНИРО (1 Азовско-черноморский научно-исследовательский институт рыбного хозяйства и океанографии.), волновался за исход опытов, которые грозил сорвать шторм.
Валерий был хорошо сложен, черноглаз, черноволос и курчав. И лишь по чуть припухлым губам мог показаться человеком несколько простодушным. Он еще раз поглядел на море и продолжал начатый ранее разговор:
— Океанские пространства так и будут оставаться пустыней еще много веков. Для наших огородов, для аквакультуры, пригоден лишь шельф — прибрежная полоса. Что составляет три процента океанской поверхности...
Но и это, — продолжал Григорьев, вежливо раскланиваясь с дородными очаковскими рыбачками, которых никогда в жизни, казалось, не интересовала проблема питания, — не так уж мало. И океан не в малой степени поможет прокормиться людям... Американцы подсчитали, что с территории моря в полторы тысячи квадратных миль можно брать по двести тридцать миллионов тонн мяса мидии. Это в три раза больше того количества рыбы, что вылавливается сейчас во всем мире.
Цифры называл он фантастические, к ним трудно было привыкнуть. Григорьев, глянув на меня, добавил:
— Да-да. Не забывайте, что мидия — это чемпион по продуктивности среди морских животных.
Опытный мидийно-устричный комбинат встретил нас запахами солений, копчений, маринадных пряностей. Слюна так и забилась во рту. Но оказалось, что не мидиями тут пахло. Хотя их здесь обрабатывали и приготовляли, но занимались этим эпизодически. Сейчас лов мидий был прекращен, и комбинат коптил и солил океаническую ставриду. Григорьев угостил меня малосольной рыбиной, мясо ее так и таяло во рту, но, заметил он, нет ничего на свете вкуснее шашлыка из мидии.
Лаборатория Валерия напоминала тесное складское помещение. Посередине в беспорядке возвышались ящики. Поверх навалены капроновые шнуры с вплетенными в них кубиками желтого пенопласта. Это и были коллекторы, на которых вырастали мидии. На стеллажах стояли пробирки, банки с заспиртованными рапанами, всюду валялись раковины устриц и мидий. Комнату украшала медная доска с чеканным профилем девушки и огромный круг пенопласта, на котором были развешаны раковины с надписями и связки бирок. На круге я нашел названия местных островов и кос. «Здесь вся моя жизнь», — пошутил Григорьев. Надписи на раковинах указывали места, где располагались экспериментальные подводные огороды — «рамы» и «хозяйства», как назывались они здесь...
Первым человеком, доказавшим, что мидий можно выращивать в культурных условиях у нас на Черном море, был Анатолий Иванович Иванов, сотрудник АЗЧЕРНИРО. У себя в Керчи он вырастил на коллекторах мидий, которых уже можно было пускать в продажу. Каждый коллектор весил двадцать килограммов. Валерий, мечтавший долгое время, как и его товарищи, стать подводным исследователем, работать на научных судах, попав в лабораторию к Иванову, незаметно для себя «прилип» к новому делу и к суровому на вид, но справедливому и смекалистому шефу.
Прежде чем начать исследования подводных угодий черноморских побережий, Иванов освоил акваланг и многие часы провел под водой. Тендровский залив, а также Ягорлыцкий и Днепровский лиманы оказались наиболее пригодными для создания подводных хозяйств. Здесь, на природных банках, было сосредоточено до четырех пятых запасов всех черноморских мидий. Личинки мидий концентрируются на мелководьях. Именно в этих местах лучше всего было, по предположениям Иванова, дать им обживать коллекторы. И его предположения подтвердились. Мидии росли на коллекторах густо. Но опыты пока оставались опытами! Надо было отыскать «жилы» — наиболее перспективные участки для хозяйств. А мидии, хотя на коллекторах росли почти в три раза быстрее, чем в естественных условиях, тем не менее росли долго. Тридцать месяцев нужно было ожидать, чтобы вес их достиг товарного. Все это время велись наблюдения за течениями в лиманах, соленостью воды, за наличием фито- и зоопланктона, за температурой воды. Исследовались наиболее благоприятные условия роста мидий. «Работа, одним словом, кропотливая, — объяснял Григорьев. — Десять месяцев в году необходимо выходить в море. Но нами, биологами, основная часть работ уже сделана. Дело теперь за инженерами — они должны отработать технологию выращивания и сбора, превратить опытный участок в большое действующее хозяйство».
Дверь лаборатории отворилась, и на пороге появилась стройная девушка с подведенными глазами. Она нахмурила брови, укоризненным взором обвела лабораторию и произнесла: «Ах, Григорьев...» — И младший научный сотрудник виновато сник. «Ах да, — сказал он. — Это наш лаборант, Аня Дунина». Вскоре лабораторию было не узнать.
В чинном порядке ящики встали вдоль стен. Пробирки покоились там, где им и надлежало находиться. Пол в просторном помещении сверкал, на столе стоял микроскоп. Вошедший в комнату механик с катера «Научный» (он сообщил, что выход в море им сегодня запрещен), оглядев комнату, сразу же определил: «Никак Анька из командировки вернулась».
В очаковский «ковш» — крохотную квадратную бухту внутри комбината — в тот день осторожно вошла «Мокша», экспедиционное судно АЗЧЕРНИРО. Три дня судно болталось на штормовой волне, добираясь из Керчи, и экспедиция аквалангистов, возглавляемая Валерием Петровым, успела соскучиться за это время по берегу.
Экспедиция должна была осмотреть и заснять на кинопленку подводные мидийные хозяйства, и вся ватага аквалангистов вслед за своим высоколобым усатым, представительным руководителем ввалилась в кабинет заместителя директора комбината.
Заместитель директора Ковбасюк, с выгоревшей шевелюрой и запыленным лицом (он только что вернулся с кукурузных полей), сидел за столом у телефона. Без всякого энтузиазма он встретил работников экспедиции. Не споря, пообещал удовлетворить все их требования, согласился отпустить с ними еще одно судно, и озадаченный Петров спросил у него, что произошло, отчего он так нерадостно, не как прежде, встречает их. Ковбасюк помедлил, посмотрел на кончик карандаша, словно раздумывая, стоит ли затевать разговор.
— Поймите меня, — сказал он наконец. — Я «добытчик» прежде всего. Это мое образование, призвание, если хотите, оно и соответствует месту, занимаемому сейчас. У меня производство, люди. Их нельзя лишать работы, оставлять без дела ни на час... Поймите, я не против эксперимента, но у меня еще и производство... Вы же знаете, мы сейчас «гоним» ставриду. Океаническую! Черноморской давно не хватает, в этом году косяки ее не прошли в Черное море. Болгары и в Средиземном ее не встретили. Рыба исчезает. Мидий — так, как ловим мы их сейчас, драгированием, тоже ненадолго хватит... Когда я узнал, что Иванов научился выращивать мидий на коллекторах, в культурных условиях, я вздохнул с облегчением. Подводное хозяйство — непрерывный процесс. Ему не грозит оскудение. За будущее, следовательно, беспокоиться нечего. К тому же выращенная мидия не бывает загрязнена песком, ее можно продавать парной, свежевыловленной, не обрабатывая, что гораздо выгоднее нам. Мы первые решили взяться за создание настоящего подводного хозяйства. Но первое поле, установленное на гундерах — деревянных сваях, повалил лед на следующий же год. У Иванова было указано, что хозяйства можно устанавливать на бочках. Конструкторы разработали нам проект поля на затопленных буях. Буи, на которых держались коллекторы, затоплялись для того, чтобы их не срезал лед, чтобы не трясла штормовая волна. Казалось бы, все сделано правильно. Я сам осматривал подводное хозяйство, спускаясь с аквалангом. Мидии прекрасно росли. Но когда мы попытались выбрать трос, вся колония мидий соскользнула с коллекторов, как шуба с голого тела. Весь урожай полетел на дно!..
Петров и другие аквалангисты попытались высказать свои предположения на этот счет. Кто говорил, что, возможно, мидия здесь не та, не скаловая, как в Керченском проливе, а иловая, не способная прикрепляться к коллекторам и поэтому плохо переносящая волнение и тряску. Кто-то высказал предположение, что дело в солености либо в течениях. И сам Ковбасюк предположил, что дело, возможно, и в том, что рачки-балянусы успевают осесть на коллекторах раньше мидии, отчего она и не может к ним прикрепиться.
— Но как бы там ни было, — продолжал Ковбасюк, — здесь, в лимане, где плавает лед, где полгода бушует шторм и гуляет зыбь, подводное хозяйство должно быть каким-то иным. Мидии у нас, в Ягорлыцком лимане, растут почти что рядом с устрицами в такой же воде. Возможно, их надо выращивать в бассейнах — мы уже начали сооружать такой бассейн. Либо перегораживать лиман волноломами, делать хозяйство защищенным от волнения и штормов, а это дело дорогостоящее и не столь близкого будущего. И нам, «добытчикам», пока не остается ничего другого, как уповать на древнейший метод добычи мидий, черпать их драгами... Нам предлагают теперь установить хозяйство на бетонных сваях. Бетонные сваи не так-то легко будет выдернуть обратно, если окажется, что мидии и там не растут или осыпаются. И на этот раз мы не собираемся торопиться.
Григорьев, узнав, о чем был разговор у Ковбасюка с аквалангистами, весь вскипел.
— Не торопиться?.. — в негодовании обратился Валерий ко мне. — Но ведь мидия — это не только деликатес, потребление которого растет сейчас и в Америке, и в странах Средиземноморья. Со временем участки моря, где смогут выращивать мидий, возможно, будут охраняться так же, как места, где добывают сейчас золото. И не потому, что за этого моллюска и сейчас многие страны готовы платить золотом. Кроме белков, в нем содержится почти сорок восемь процентов различных микроэлементов. Это лечебный продукт. И хотя говорить об этом, может быть, рано, из мидий, возможно, будет получено ценнейшее лекарство. Сотни тысяч рублей, затраченные сейчас на изучение возможностей ее выращивания, поверьте мне, ничто по сравнению с тем, что мы можем иметь в дальнейшем.
Да это и он все прекрасно знает, — явно имея в виду Ковбасюка, закончил Григорьев, успокоившись и утихая. — И потом у нас, на наших-то рамах и хозяйствах, мидии не опадают. Они удерживаются прочно. Сама идея полузатопленных поплавков не верна, их постоянно трясет, поэтому мидии и опали...
Потом был солнечный день. Такой солнечный, что сразу же забылись все неудачные дни, и казалось, что так было давно, всегда. Море ласково искрилось от солнечных бликов. Куда-то унесся ветер, и два экспедиционных суденышка легко бежали по заливу.
Аня и Григорьев разбирали на палубе коллекторы, готовили для погружений приборы. В тот момент, когда мы проходили мимо Кинбурнской косы, Григорьев сказал: «Здесь Суворов разбил турок. Когда ему сказали, что турки высаживаются на косу, он ответил: «Пусть высаживаются», — и пошел в часовню молиться...» В это время Григорьева позвали в рубку, и он ушел, не договорив. «Мокша» вызывала нас к себе. Аквалангисты осматривали подводное хозяйство. Капитан «Мокши», самый непохожий на капитана из всех встречавшихся мне, видя, как далеко относит течение подводников, как тяжело плавать им, суетился, нервно отдавая команды. То требовал, чтобы с соседнего судна спустили шлюпку, то приказывал бросить спасательный круг, то грозил приостановить работы. Перед одним из очередных погружений он кинулся вдруг к Петрову и взмолился: «Вы уж так далеко, пожалуйста, не заплывайте. Мало ли что, у меня дети». Тот удивленно посмотрел на него и ответил сурово: «У меня тоже дети. Я не забываю про них».
Петров по образованию математик. Начав заниматься подводными исследованиями, он обратил внимание на то, что биологи при расчетах не используют все возможности математики. Применив при определении запасов устриц свой метод подсчета, он заметил, что его данные расходятся с установленными обычным путем в семь-восемь раз. Получалось, что запасы устриц гораздо больше... Когда он сделал доклад по этому поводу в институте, ему предложили еще раз проверить свою методику. Аргумент был единственным: Петров мог ошибиться, так как он не биолог. Дополнительной проверкой должен был заняться Петров во время экспедиции.
Осмотр подводных хозяйств показал, что мидии на рамах комбината, как и говорил Ковбасюк, опали с коллекторов, черной чешуей устлав дно. На хозяйствах Иванова мидии держались прочно. Петров срезал ножом два коллектора и прислал их Григорьеву. С трудом можно было оторвать мидию от пенопласта, а держать весь коллектор в руке было не так-то легко. Григорьев и Аня выполнили несколько «станций», и под вечер суда разошлись. «Мокша» осталась ночевать в море.
Григорьев договорился с капитаном выйти в море завтра. Поднимаясь по берегу, Валерий обратил внимание на облака. Они внезапно появились и, темнея, быстро густели. Высоко в небе стремительно мчались чайки, норовя выскочить из-под облаков. К вечеру разразилась гроза. Григорьев вспомнил, как однажды гроза застала их в море, когда они возвращались с наблюдений на «Научном». Катеришко швыряло на волне, молнии, казалось, окружали их со всех сторон, держали в огненном кольце. Он вспомнил находящуюся, сейчас в море «Мокшу».
...«Мокша» стояла на якоре в тихой, защищенной от ветра бухте. Ее даже не качало на волне. Лил дождь, сверкали молнии и грохотал гром, но капитан спал спокойно. Волнения его на сегодня окончились. Аквалангисты сидели в тесном кубрике и разговаривали.
— Это невероятное ощущение, — говорил, раскуривая трубку, Анатолий Викторович Майер, учитель многих наших известных аквалангистов. — Его невозможно описать, когда один остаешься на большой глубине. Один во враждебной стихии. Какое-то опьянение возникает, когда представляешь, над какой жуткой глубиной паришь ты и как далеко до поверхности... Пропадает всякое ощущение пространства. С удивлением видишь, что пузырь воздуха уходит вниз...
— А я, — продолжал Петров, — плохо чувствую себя, когда не вижу дна. Не по себе становится. Когда дно рядом, мне не страшно ни на какой глубине.
— А ты еще, когда всплывешь, — подсказал ему кинооператор Игорь Андреев, — сразу просишь: «Дай закурить».
— Хм, разве? Что-то не замечал. Надо проверить...
Григорьев же в этот момент думал о том, что завтра наверняка поднимется борей — северный ветер. Опять под угрозой окажется график наблюдений.
На пути создания морских огородов, как и во всяком новом деле, были и будут неудачи, сомнения, поиски. Но дело это уже пошло. И как завязь на дереве обещает принести плоды, так и здесь в недалеком будущем из небольших экспериментальных хозяйств появятся настоящие подводные фермы.
Рендиле становится старейшиной
Черно-белый шлагбаум, перегородивший за Исиоло дорогу на север, не поднимали два дня. Все это время полицейские вели долгие переговоры по рации с Найроби, желая удостовериться, действует ли имеющееся у меня разрешение министерства внутренних дел на въезд в «закрытые районы» Кении. Открывать шлагбаум больше было не для кого, поскольку в течение этих двух дней других машин на дороге не показалось. Наконец из столицы подтвердили, что поднять шлагбаум для меня можно, и сержант, взяв под козырек, пожелал мне счастливого пути.
Поделиться книгой: