Помоги проекту - поделись книгой:
Значит, не в одних пастухах было дело, и мы, говоря о них, преувеличили их роль, да и момент слепой стихийности тоже. Потребовалось сложное стечение экономических, политических, военных обстоятельств, хозяйственных просчетов, чтобы погиб процветающий, долгое время стабильный земледельческий комплекс. Как вообще, кстати, могли возникнуть, развиваться, процветать эти искусственные, но благодатные островки биосферы, если наши потомки не были в состоянии осознать перспективу своих поступков? «Правило фенека» тут не действует, потому что эти оазисы возникали с точки зрения природных процессов мгновенно, и для стихийного приспособления просто не хватало времени. Нет, нет, все не так однозначно, и наши далекие предки хозяйничали отнюдь не на ощупь! С самого начала было доказано, что разум — это сила направленного созидания.
И, подводя общий итог хозяйствованию человека на Земле, зададимся вопросом: возрос род человеческий или сократился? Умножились его благосостояние и мощь или уменьшились? Ответ ясен. Несмотря на слабость науки, темноту невежества, стихийность социально-экономического развития, человеческий разум и в прошлом доказал свою надежность в борьбе с обстоятельствами. Доказал, что тенденция созидания превосходит тенденцию разрушения.
Панацеи нет!
Однако тут можно предвидеть серьезные возражения. Да, могущество человека возросло. Но не за счет ли займа? Природа отдала все, что могла, теперь надо расплачиваться. А чем? И разве ушла в прошлое ситуация земель Карфагена? Нет больше имперской политики, экономического варварства, разрушительных войн? Изменился их масштаб, но не характер, а значит, планета может обратиться в пустыню и без взрывов ядерных бомб.
Все так. Заметим, однако, что демократическое движение, борьба против монополий, милитаризма и имперских притязаний ныне все чаще включают в себя и протест против загрязнения среды, хищнического отношения к природе. Это тоже осознание, и оно быстро крепнет, что немаловажно.
К чему приводит «экономическое варварство», говорит хотя бы пример Минамата. В этом японском рыбацком поселке в конце пятидесятых годов была зарегистрирована новая странная болезнь, которая делала людей калеками и убивала их. Вскоре выяснилось, что в трагедии виноват химический концерн «Тиссо», чье предприятие сбрасывало в залив насыщенные ртутью отходы. Ртуть заражала рыбу и с пищей попадала в организм людей. Технологическую ошибку, если это была ошибка, можно было быстро поправить, очистные сооружения обошлись бы самое большее в сотни тысяч долларов.
Но то была не ошибка, а политика максимальных прибылей. Масштабы отравления ширились — десятки погибших, сотни, если не тысячи заболевших. Около десяти лет длилась борьба, в которую включились печать и общественность Японии, прежде чем концерн пошел на уступки. Самое чудовищное во всей этой истории то, что формально отравители не нарушали законов, — до 1967 года в Японии за загрязнение среды не предусматривалось никаких санкций. Массовое убийство, так сказать, на «законном основании»! Вот и судите, что тут от неумения видеть последствия, от несовершенства научных знаний, а что от самой структуры социально-экономических отношений капитализма.
Было бы, однако, ошибкой думать, что снятие этих отношений автоматически исключает проблему ухудшения среды. Что в этом случае достаточно принять законы и ввести строгие административные меры, как небо тотчас очистится от дыма, а реки станут прозрачными. Все гораздо сложней.
Щекинский химический комбинат под Тулой практически перестал загрязнять атмосферу. Но стоимость очистных сооружений составила сорок процентов от стоимости основных производственных фондов.
Значит, все дело в средствах, и если бы стало возможным выделить их сколько надо, то опять же наступила бы полная благодать? Однако случается и такой парадокс: средства выделены, а предприятие их не осваивает. Равнодушие, недомыслие, экономическая незаинтересованность? Но иногда и средства есть, и выгода для предприятия очевидна, и желание имеется, а все остается как было. Нет технологии очистки, и ее не удается разработать!
Проблема на первый взгляд не такая уж страшная. Неразрешимых научно-технических задач не существует, не удалось сегодня — удастся завтра. Верно. А какой ущерб за это время нанесет загрязнение? И главное: «завтра» будет уже другая, более совершенная технология производства. Совершенная в техническом смысле этого слова. А больше или меньше она дает отходов — это еще неизвестно.
Следовательно, предстоит новая гонка? И возможно, новое отставание средств очистки?
Вот именно. Однако и это не все. Можно ли считать очистку панацеей? По ориентировочным подсчетам профессора А. И. Жукова, в 1980 году количество сточных вод в нашей стране составит 180 миллионов кубометров в сутки («река» вдвое полноводней Волги у Ярославля). В принципе можно уловить все отходы, изменить их консистенцию, перевести вещество в другую форму, но сами по себе они никуда не денутся, будь то отходы твердые, жидкие или газообразные. Конечно, кое-что можно использовать или перевести в безвредное состояние. Остальное можно захоронить, выбросить в море, распылить высоко в воздухе, но ведь если в одном месте убавится, то в другом-то прибавится! Такая операция сродни латанию тришкина кафтана. Выходит, что очистка — мера, часто правильная и необходимая, но это вовсе не спасение от всех бед.
Необходимые условия
Вернемся к более общему взгляду. Все, что человеку надо, он брал, берет и будет брать из природы, так как больше взять неоткуда. При этом в отличие от фенека человек берет все больше, поскольку он благодаря разуму единственное на Земле существо, способное быстро и многократно увеличивать свою сырьевую базу. Если при этом способность человека увеличивать ресурсы опережает его траты и перекрывает порчу, которую он наносит природе, то в этом случае все в общем идет относительно нормально. В принципе эта способность историей человечества доказана.
Возникло, однако, два новых момента. Во-первых, невиданно возросли темпы и масштабы хозяйствования. Во-вторых, под влиянием этого хозяйствования быстро изменилась природная ситуация уже на всей планете, тогда как сам способ хозяйствования не претерпел должных изменений. Оставим в стороне план социально-экономический (трагедия Минамата тут достаточно показательна, но, к счастью, она типична далеко не для всех стран). Остановимся на технологии.
Исторически сложилось так, что ученые и инженеры-технологи заняты исключительно разработкой самой технологии, а производство — исключительно самим производством. Никогда (или очень редко) технологи не задумывались, а как разработанный ими процесс скажется на природе, какие изменения он в ней вызовет. Их никто не обучал пониманию экологических проблем, никто и не требовал такого понимания. Зачем, когда есть реки, куда можно спускать отходы, есть атмосфера, в которой рассеется любой дым, а на крайний случай в проект можно заложить кое-какие сооружения очистки? Такой подход был выгоден экономически и казался естественным в ту пору, когда чистых рек было много, а заводов мало.
Закон инерции действует не только в физике. Данное положение сохранилось и тогда, когда природные фильтры стали изнемогать под непосильной нагрузкой. Вспомним, что первые тревоги и недовольства подчас воспринимались как мешающая делу «лирика». Прежний подход к технологии владел умами.
Каковы же рекомендации науки относительно нового подхода? Прежде всего экономика и экология должны, объединиться. Будет ли новая наука называться экологической экономикой, экономической экологией или экоэкономикой — дело десятое. Важно рассматривать природу и социалистическое хозяйство как единое экономическое целое. На всех уровнях этой системы, во всех решениях и проектах. Собственно говоря, новую науку даже не надо изобретать. Она есть — это география, чьи представители издавна изучают природные и экономические процессы в их взаимосвязи.
В свою очередь, технология должна экологизироваться. Иначе говоря, при разработке любых новых технологических процессов надо учитывать не только производственную эффективность, но и степень влияния на природу, количество и качество отходов, способы их обезвреживания. Для этого необходимо привести в действие все рычаги: экономические, административные, моральные. Идеал выглядит так: производство интенсивно развивается без загрязнения среды и истощения ресурсов. В принципе тут возможно полностью безотходное производство; оно не утопия, примеры такой технологии есть.
Пойдем дальше. Человек и раньше улучшал биосферу, мобилизуя ее скрытые возможности. Современная наука и техника, увеличивая потенциальную опасность разрушения, одновременно и прежде всего увеличивают созидательную мощь человека. Он может теперь не только использовать скрытые возможности биосферы, но и создавать новые. Путем выведения новых пород микроорганизмов-санитаров, путем «приручения» насекомых, путем развития новых биологических сообществ можно повысить стойкость биосферы и улучшить ее в масштабах планеты. Иначе говоря, в ней можно произвести революционный сдвиг в благоприятную как для человека, так и для самой природы сторону. Такие возможности есть.
Между Сциллой и Харибдой
Всё? Нет. Мы перечислили некоторые необходимые, но недостаточные условия. Единый природохозяйственный комплекс — это, пожалуй, сверхсистема, настолько она сложна и громадна. Следовательно, к наладке ее самой и отдельных ее звеньев надо подходить во всеоружии современных средств и методов прогнозирования, планирования, организации и управления. Мало того, их надо как можно быстрее совершенствовать. Частные, плохо связанные друг с другом решения, подход с позиций обыденного «здравого смысла» дадут, если вообще дадут, незначительный эффект. Даже комплексный подход уже недостаточен, нужен подход системный, с использованием новейших средств и достижений науки управления.
Объясним, почему так (попутно станет ясна сложность задачи). Казалось бы, какая может быть связь между применением минеральных удобрений и скоростью речного потока? Связь, однако, имеется. Питательные соединения азота и фосфора сносятся с полей в водоемы, и такая подкормка способствует произрастанию водорослей. Первое следствие: становится больше отмирающих водорослей, на гниение интенсивней тратится находящийся в воде кислород, его перестает хватать рыбам. Второе следствие: речное дно обрастает водорослями, по которым легче скатывается вода. Скорость течения возрастает, режим реки оказывается нарушенным, берега подмываются и так далее и тому подобное. Но нельзя же оставить поля без удобрений? Нельзя! Невольно припоминается задача о лодке, в которой надо перевезти волка, козу и капусту...
Другой пример. Двигатели автомобилей опасно загрязняют воздух. Электрический двигатель этого недостатка лишен. Значит, надо сосредоточить усилия на разработке электромобиля. Появление этой машины на улицах, ясное дело, сразу улучшит состояние городской среды.
«Верен ли подход?» — спрашивает доктор философских наук И. Б. Новик. Нельзя сравнивать один бензиновый автомобиль с одним электромобилем, сопоставлять надо миллионы тех с миллионами этих. При таком подходе сразу возникает вопрос. Да, миллионы электромобилей не будут отравлять воздух выхлопными газами. Зато они могут насытить город электрическими полями. А это тоже вид загрязнения, возможно, не менее опасный, чем газ. Так выиграем мы на такой замене или проиграем? Не лучшим ли окажется альтернативное решение — полная очистка выхлопных газов или замена двигателя внутреннего сгорания каким-нибудь паровым?
Подобных проблем — больших и малых — тысячи. При этом надо учесть, что сейчас, как никогда, возросла «цена ошибки». Что имеется в виду? Еще недавно ни один капитан, даже при самом пылком желании, не мог погубить, скажем, такое море, как Балтийское. Сейчас это возможно. Достаточно вылить в Балтийское море порядка
200 000 тонн нефти, как оно скорей всего станет биологической пустыней. А это вполне может произойти при аварии современного супертанкера.
Ошибка проектировщика, плановика, исполнителя куда менее наглядна, чем неверная команда капитана супертанкера. Убытки от этого будут столь же существенными. Тем более что множество мелких ошибок вполне могут составить одну крупную. Поэтому широкая экологическая образованность становится не меньшей, если не большей, общественной потребностью, чем образованность техническая или математическая. А качество организационных мер приобретает неоценимое значение.
Путь, который мы избрали
Возможен ли другой путь? О рецепте «нулевого развития» мы уже упоминали: «нулевое развитие» — это застой, а к чему ведет застой, объяснять не надо. На Западе выдвигаются и другие рецепты. Мы сами себя лишаем чистого воздуха? Что ж, сегодня мы берем чистую воду из водопровода и находим это естественным. Завтра мы будем получать Чистый воздух из какого-нибудь воздуховода. Какая принципиальная разница? А, вы спрашивайте, как быть вне дома? Существуют маски, можно, наконец, сразу вживлять фильтры в дыхательные пути новорожденных...
Все это говорится не в шутку. Идея та, что человек сможет обойтись без биосферы, — ее функции возьмет на себя техника при условии технического преобразования человеческого организма. Всерьез с этим спорить не хочется. Даже если такой выход и возможен, даже если развитие необходимой техники и опередит кризис биосферы, то остаются некоторые неучтенные «мелочи». Не будем останавливаться на духовном состоянии человека в таком мире, хотя это очень важно, выдвинем довод, лежащий в той же плоскости техницизма. Животные могут исчезнуть быстро; микробы уцелеют. И тогда единственным объектом болезнетворных микробов станет человек...
Еще рецепт — все образуется само собой, развитие техники автоматически снимет возникшее противоречие. Разве наиболее современные виды производства — атомное, электронное — не оказались одновременно наиболее «чистыми»?
Это соображение немного стоит. Кому не ясно, скольких усилий стоила чистота атомного производства? И чем она вызвана?
Пожалуй, единственный источник такого рода рецептов — неверие в способность общества правильно спланировать свое будущее, неверие в общественный разум, в быстрый подъем его культуры. Примечательно, однако, что и на Западе хозяйство с муками, вопреки многим канонам свободного предпринимательства, пытается перейти на единственно возможный сейчас путь развития. Иные рецепты остаются личным достоянием породивших их теоретиков.
Для нас это факт немаловажный. Какими бы потенциальными преимуществами в деле предотвращения экологического кризиса ни обладал социализм, работа не сможет завершиться полным успехом, если вокруг будет усиливаться загрязнение атмосферы и Мирового океана.
Ощутим ли сдвиг? У нас, в СССР, в последние годы, как известно, были приняты важные, направленные на сохранение среды законы, выделены большие средства, осуществляются такие крупные проекты, как, скажем, очищение Волги и Урала. Здесь, в частности, показателен опыт рязанцев (см. «Вокруг света» № 9 за этот год). Системный подход применен к разработке мер по использованию и сохранению Байкала. Характерно принятое в прошлом году постановление Верховного Совета Эстонской ССР. С одной стороны, мероприятия по охране среды как по республике, так и по отдельным районам, городам, предприятиям этим постановлением включены в перспективные и годовые планы развития народного хозяйства. С другой стороны, постановление предусматривает обязательное изучение основ охраны природной среды на предприятиях и в учреждениях, привлечение к этому делу возможно большего числа людей. Таким образом, теория, о которой мы говорили, уже становится практикой.
Различные законодательства и меры сейчас интенсивно принимаются и за рубежом, где формальные или половинчатые, а где и довольно решительные. Сравнительно быстро удалось договориться и о совместных научных разработках, тому пример наш договор с США. Здесь произошли и другие сдвиги. Выработана, скажем, международная конвенция, которая предусматривает возмещение ущерба, вызванного загрязнением морской среды нефтью (размер выплаты установлен до 30 миллионов долларов, в особо серьезных случаях он может быть и выше). В отдельных случаях разрабатываются или уже разработаны менее вредные для среды технологические процессы.
До идеала, понятно, еще крайне далеко, нет даже Международного статута природы, которого бы все страны придерживались. Но бросим взгляд с другой стороны. Что опасность грозит всей биосфере, наука осознала практически лишь в шестидесятых годах. От первых громких и авторитетных предупреждений нас отделяют немногие годы. За этот короткий срок понимание стало если не всеобщим, то массовым. И «час осознания» уже сменяется «часом решений».
Находка за облаками
В Сухумском аэропорту мы сидим уже не первый день. Со стороны гор потягивает резким ветерком, со стороны моря — тепленькой влагой. Диспетчер точных сведений ни о чем не дает. Неужели так и не доберемся до Верхней Сванетии? Попасть туда нам — мне, этнографу, и моему мужу, художнику, — очень хотелось, казалось даже обязательным, особенно после книги А. Кузнецова «Внизу — Сванетия»...
— Посидим еще часа два, вдруг да прорвется туда самолетик, а?
— Вылет самолета на Местию отменяется, — пронзительным женским голосом ответило радио, лишая нас последней надежды.
И тут в шашлычную вошли два свана. Как мы определили, что это были сваны, объяснить невозможно. Просто сердцем почувствовали — сваны! Святослав подошел к ним:
— Вы не из Местии?
— Да.
— Как туда можно сегодня добраться?
— Никак.
— А как же вы?
— Ты один?
— Нет. Нас двое.
— Подожди тут.
И вышли. Через полчаса один из них возник возле нас:
— Пошли!
Нам понравился лаконизм приглашения — в нем была определенность. Последовав за сваном, мы вскоре очутились около вертолета.
Сван вел вертолет к горам. Потом мы летели над распадками гор и внутри этих распадков, над лесами, над осыпями и обрывами, все вверх и вверх. Было непонятно, по каким приметам летчик находит нужные повороты в хаосе разбегающихся и смыкающихся хребтов.
Отселе, действительно, было видно потоков рожденье. Сверкая белыми струями, они текли вниз, как молоко из разбитой бутылки. И напряженно-вертикальные стояли по склонам гор острые ели. Дрожа, наш вертолет стал забирать еще выше. Облака начали омывать его зелененькое тело и стеклянные глаза. Над облаками было много солнца, и впереди виднелся перевал, словно ножом вырезанный в хребте гор. А за ним, совсем близко под собой, мы увидели наконец долину, и дома, и башни, башни, башни. И реку, сияющую под солнцем, пляшущую по белым валунам, зеленоватую как лед и покрытую пеной...
Не верилось, что мы у цели. И лишь когда Святослав открыл планшет и под его фломастером на листах бумаги стали появляться дома из плитняка, башни из плитняка, улички, мощенные плитняком, я окончательно поняла, что наконец-то мы на земле Местин. В древнем центре Горной Сванетии.
Как же строили эти башни? И какой они высоты? Дома рядом с ними казались придавленными и вообще как бы не имеющими объема.
— Скажите, пожалуйста, а где вход в башню? — спросила я у старика, сидевшего на низкой ограде из плитняка. Он улыбнулся и ткнул пальцем куда-то вверх. Там, в стене башни, на высоте примерно трехэтажного дома, виднелся дверной проем.
— А как же вы туда попадаете?
Он повел пальцем вниз и в сторону. Проследив глазами за его пальцем, я увидела прислоненную к дому лестницу.
—Да ведь она короткая.
— Ну что? Влезай на крышу дома, тащи лестницу, ставь к башне, полезай в дверь. Хочешь? — закончил он неожиданным приглашением.
Живо вскочив, он с такой сноровкой приставил лестницу к дому и так быстро вознесся на крышу, что мы и ахнуть не успели.
— Давай полезай, чего стоишь?!
Пока я колебалась, Святослав последовал за ним, и они оба словно провалились в башню. За ними устремилась и я.
Окон у башен нет, есть бойницы на самом верху, под зубцами по контуру крыши. Сейчас бойницы зацементированы, а раньше отсюда стреляли в недругов. Внутри башня делится на этажи; в ней жили мужчины в дни боев и раздоров, а женщины приносили им сюда пищу. На верхнем этаже был всегда наготове запас булыжников — оружия недальнего, но меткого боя. Поджечь каменную башню нельзя, проникнуть в нее врагу невозможно. Это было великолепное оборонное сооружение.
Некоторые башни, разваливающиеся от старости, люди стали было разбирать для новых построек. Но это было своевременно замечено, и сейчас сохранившиеся башни находятся под охраной государства. Радостно узнавать об этом. И не только потому, что прекрасные строения придают облику селений сванов грозную красоту, но и потому, что это ведь память о прошлом, о суровой истории и жизни горцев. И не надо эту память разбирать по камешку...
Дома, прилепившиеся к основаниям башен, темны снаружи и внутри. Факелы да огонь очагов освещали их. Дворы небольшие, затененные каменными строениями и оградами. Узкие коленчатые Мулицы круто карабкаются в гору, и невольно удивляешься, как сваны умудрялись ставить свои дома и башни так прочно и отвесно, что их не смогли перекосить века. Фундаменты башен уходят глубоко в землю и сложены из массивных камней, стены же делались чем выше, тем тоньше. Известковый раствор, которым в древности скрепляли камни, с годами становился тверже самих камней, и все строения напоминают теперь рукотворные скалы.
Традиционный сванский дом был родовым домом. В нем жило по двадцать-тридцать человек. Один из таких домов приобретен сейчас Местийским музеем и считается его филиалом. Шаг через порог такого дома переносит вас в прошедшие века.
— Проходите, заходите, — любезно пригласил нас смотритель этого дома-филиала. — Сюда, за мной, дай руку. Голову ниже!
Ничего не могло быть своевременней последней команды, так как притолока двери была на уровне плеч. Холодно и темно внутри. Затеплив свечу, смотритель показал нам закрома и складские помещения первого этажа. Сюда можно было спускаться за продуктами через люк в углу потолка, а входную дверь в случае боевой обстановки забивали.
— А теперь иди сюда. Голову ниже!
Нырнув в очередную маленькую дверцу, мы оказались в каменной каморке.
— Комната для пленника. Сажали сюда через люк, двери не было. Сидел, пока выкупят.
— А это что за ниша в стене? И для чего в ней солома?
— Туалет для пленника.
— А-а... И во всех домах было так?
— Обзателно!
(Мы заметили, что словцо «обзателно» слышалось здесь весьма часто. Возможно, оно полюбилось сванам своей категоричностью, решительностью.)
Второй этаж жилой. Здесь очаг. Часть очага была открытой, над огнем на цепи подвешивали котел для варки мяса, а другую часть прикрывали плитняковой пластиной и пекли на ней лепешки. Перед очагом ставилось деревянное кресло для главы рода, сбоку — деревянный диван с высокой спинкой — для мужчин рода. Здесь же вдоль стен устраивали стойла для коров и мелкого скота — животные были отделены от остального помещения деревянной аркадой. Плоское покрытие стойла было ниже потолка и служило лежанкой, на которую забирались, как на русскую печь. На чердаке держали запас сена и сбрасывали его через люк прямо в желоб кормушки, окаймляющей стойло. В стене — узкая прорезь для стока нечистот да еще одно окно, как бойница. Все здесь говорит о былой готовности к обороне.
— Живут сейчас в таких домах?
— Зачем? В новых живем. У реки, за рекой. Светлые дома, окна стеклянные. И в первом этаже тоже окна — бояться некого.
— Старые дома были для рода. А новые?
— Если много сыновей, один-два живут со стариками, а другим строят свои дома. С верандами, красивые. А лучший дом тому, кто с отцом-матерью живет.
У некоторых родов до сих пор сохраняются свои кладбища и свои родовые маленькие церкви (впрочем, в Сванетии все церкви маленькие). Другие же хоронят своих умерших на общем кладбище селения. Здесь сохраняется древний обычай класть умерших в одну и ту же могилу, или, как говорят этнографы, «подхоранивать». Поэтому кладбище не разрастается.
К одной могиле, которая появилась в Местии в последние годы, приходит каждый, кто приезжает сюда. Это могила Миши Хергиани, лучшего альпиниста-скалолаза страны. Он сорвался со скал в далеких Альпах, но, по обычаю сванов, погребен в родном селении.
Сваны рождаются и вырастают в горах. И жить без гор не могут. Для сванов-охотников горы и скалы, на которые порой и смотреть страшно, не преграда. А охотник у сванов каждый мужчина...
Не случайно многие дома в Сванетии украшены рогами туров, вмазанными в стены, а ожерелья из турьих черепов, подвешенные под навесы крыш, придают домам вид мрачного великолепия. Охота — древнейшее занятие горцев, а тур — самая желанная добыча. Преследование тура заставляло охотника соревноваться с ним в быстроте, уподобляться ему в выносливости и относиться к животному с тем глубоким уважением, которое граничило с обожествлением. Опасность подстерегала охотника в горах на каждом шагу, а это порождало суеверия и заставляло прибегать к магическим обрядам, в силу которых верили как в реальную поддержку. Ряд древних предписаний, связанных с охотой на туров, соблюдается некоторыми охотниками еще и в наши дни.
Покровителем охотников считался здесь в течение многих веков святой Джграг. Христианство уподобило его святому Георгию, и церкви святого Джграга стали центрами какого-то непостижимого соединения языческих треб с христианскими службами. У этих церквей проводились (и сейчас, случается, проводятся) праздники, в дни которых святому Джграгу приносили в жертву бычков и козлов. Их забивали перед церковью, тут же варили мясо в огромных общинных котлах и пировали всем селением. Сердце и печень такого жертвенного животного жарить, по обычаю, могли только мужчины. Ни один праздник, ни одно ритуальное действо не обходились без ячменной водки-араки.
Целый ряд запретов был наложен на участие женщин в этих церемониях, равно как и на общение их с мужчинами перед охотой.
Охотник, по традиции, должен был соблюдать ритуальную чистоту, спать отдельно от жены, а перед выходом в горы совершать омовение и надевать чистое белье. Нельзя убивать белых туров или туров с белой отметиной — их считают животными самого святого Джграга или, как нам сказали, даже воплощением Джграга, то есть богом туров. Выследив же и убив серого тура, охотник должен сразу развести костер, поджарить на нем сердце и печень животного и съесть на месте, запив аракой. Это осмыслялось как жертвоприношение святому Джграгу. Вечером того же дня охотник должен отнести правую лопатку и ногу тура к «церкви охотников», поджарить на костре у ее стены и, съев с товарищами мясо, положить кости в угол церкви, написав на лопатке свое имя.
— А где эта церковь?
— Вон там, за аэрополем, на склоне горы.
Церковь оказалась небольшим белым домиком без окон. Стена с одной стороны хранила следы копоти от жертвенных костров. Внутри, в углу, лежали кости туров.
Если бы не услышанные только что рассказы и предания, то, возможно, мы не обратили бы внимания, идя обратно по аэрополю, на большой валун, одиноко лежавший вблизи взлетно-посадочной полосы.
— Слушай, а ведь у него глаза. И он весь похож на голову...
Поделиться книгой: