Помоги проекту - поделись книгой:
— Да? А тебя не подводит на этот раз твой «взгляд художника»? По-моему, камень как камень.
— Да нет же. Подойди-ка поближе. Это же изображение головы быка... Или, вернее, черепа... Да еще в шапке. С ободом.
Мы тщательно осмотрели валун. Он действительно смотрел в небо большими темными глазницами. У него был и нос или, точнее, некое подобие носовой кости, переходившее в верхнюю челюсть. А лоб был охвачен выпуклым ровным ободом, концы которого скрывала земля.
— Кто это? Или что это?
— Не знаю. Какое-то зооморфное изображение. И оно как будто в шапке. Надо извлечь его из земли.
Подошедшие люди помогли выкатить валун из его земного ложа, и мы увидели, что обод шапки четко прослеживается вокруг всей головы, а на теменной ее части выбиты не то перекрещивающиеся шнуры, не то ремни.
Тогда мы отправились в музей, пригласили в поле директора и сдали ему находку. Он тут же вызвал геолога. Геолог подтвердил, что это не игра природы, а вся поверхность валуна действительно оббита руками человека.
И тогда мы все спросили друг друга — когда? Но на этот вопрос могли ответить лишь археологи после специального исследования. Мы же только отметили, что головной убор, изображенный на этом валунном изваянии, очень напоминает круглую войлочную шапку—сванури, которую здесь носят мужчины. Нижний ее край обшивают двумя рядами шнура, оставляя между ними сантиметров шесть, — получается что-то вроде широкого ободка. Шнуры перекрещиваются на тулье, а один конец свисает с шапочки на плечо или на спину.
На «затылочной» части нашего валуна тоже была выбита линия, как бы свисающая с обода шапки.
А не на древнее ли охотничье капище мы набрели? Не здесь ли в глубокой древности почитали это каменное изваяние, подобное турьей голове? Да еще нам сказали, что ближе к селению, на берегу реки, есть два старых «молитвенных» камня. Прочерчивалась довольно четкая линия: Местия — «молитвенные» камни — валунная голова — церковь охотников... и дальше в горы, на охоту. По крайней мере, одна из известных охотничьих дорог проходила именно так...
Будут ли подтверждены наши предположения фольклористами, историками, археологами? Пока сказать трудно. Нам же эта находка доставила большую радость и вознаградила за все сложности пути. В том числе и обратного: спуститься с гор в начале ноября, когда самолеты уже не летают, а дорога размыта дождями, не так-то просто.
— Зимуйте у нас. Гостями будете, — говорили одни.
— Подождите несколько дней, может быть, автобус вниз пойдет, — советовали другие.
Мы ждали. Бродили по Местии, говорили с друзьями — а к дружбе здесь готов каждый, — заходили в дома и удивлялись, как непохожа сегодняшняя жизнь сванов, особенно женщин, на ту, про которую рассказывали старики. Совсем недавно женщина сванов знала лишь непосильный труд. Всю жизнь ее преследовали потери, бесконечные потери мужчин. Войны и кровная месть: женщины растили сыновей, ежедневно ожидая их смерти, ранней, насильственной смерти. Выходили замуж, зная, что мужья могут быть убиты на следующий же день после свадьбы. Оплакивали непрестанно и отцов, и братьев. Не случайно же черную одежду женщина, бывало, не снимала многие годы...
А быт? Дым очагов разъедал глаза в старых темных домах. Когда быки не могли втащить на гору груженые сани-волокушу (единственный вид местного транспорта), то помогать им приходилось женщинам наравне с мужчинами. И таскать по крутым каменным дорогам воду из реки в тяжелых кувшинах, и чистить холодные каменные стойла для скота — тоже была работа женщин.
Теперь же обо всем этом даже мало кто помнит.
— Нас пригласили завтра на свадьбу. Пойдем?
— Непременно. Если только автобуса не будет.
— А знаешь, что дарят невесте родители?
— Бычка?
— Нет. Спальный ореховый гарнитур.
Нам не пришлось побывать на этой свадьбе. Утром на площади перед гостиницей появился маленький автобусик, который явно готовился в путь. Собрав вещи, мы подбежали к нему.
— Когда пойдет?
— А кто знает? Залезай, сиди, жди.
В автобус вносили клетки с поросятами, мешки с капустой... Под окном автобуса несколько женщин поочередно обнимали хохочущую девушку, давали ей какие-то наставления и совали в руки бесчисленные пакеты, которые она тут же роняла. «Только одна в трауре, — отметила я про себя, — а все другие — модницы, да и только». Девушка вырвалась из объятий провожающих и вскочила в автобус.
— Надолго уезжаете, да? — спросила я.
— В Тбилиси. Теперь уже ненадолго, пятый курс.
— Медицинского?
— Нет. Педагогического. У нас тут две новые школы.
— А я и больницу новую видела.
— Да. Мой брат медицинский кончает, будет здесь работать. Всем дела хватит, не соскучимся... Ну поехали!
Какой была эта дорога, лучше не вспоминать. Иногда казалось, что автобус живой и сознательно нащупывает колесами край обрыва, где по дну пропасти бешено несется Ингури. С одной стороны, вплотную к окнам, — скалы, с другой — светлая пустота.
В проходе сидел на чемодане маленький сван со смеющимися глазами. Он всем рее охотно объяснял и рассказывал.
— Видишь, какая пропасть. Не бойся. Автобус не упадет. Хотя может и упасть, если скользко.. Обзателно.
Все сидят друг на друге — автобус-то последний, смеются, болтают, спят, кормят детей. Едем вниз, вниз, вниз.
Вдруг на каком-то очередном витке дороги одна из женщин зарыдала в голос, запричитала. К ней присоединились другие. Мы растерялись.
— Что с ней?
— К могиле приехали. Выходить надо.
Автобус остановился. Все вышли, и мы тоже. Над бушующей рекой была могила, а возле нее столик. На нем бутылки араки, яблоки, лепешки, сигареты и даже спички.
Наш шофер сказал поминальную речь. Люди выпили. Потом поставили на столик новые бутылки и поехали снова вниз.
Град камней по крыше — мы невольно пригнули головы.
— Обвалы скоро, — пояснил наш веселый сосед.— Тогда убьет. Обзателно. У нас самая плохая дорога. Люди падали в Ингури.
— Кто-нибудь спасся?
— Нет. Но мы всегда ищем. Пока не нашли, думаем — живет. Так нельзя, надо хоронить. Всех нашли... Кроме трех.
«Кроме трех, — подумала я. — А сколько же их было?»
Вдруг засигналил шофер встречного грузовика. Поговорив с ним, наш стал разворачивать автобусик над бездной.
— Что он делает? Куда он?
— Обвал впереди. Обратно едем, в Местию.
— Ну уж нет. Мы выйдем здесь.
— Куда? Гляди, темнеет. Лес вокруг, скалы.
— Все равно. Обратно мы не можем. Нам. все равно.
И они уехали. А мы остались и тихо побрели вперед. Вдруг, как в сказке, нас догнал старый дребезжащий «газик».
И был дождь, и были камни на дороге, и быстро наступила темнота. Свет фар то упирался в скалы, то повисал над пропастью, куда неудержимо скользили колеса «газика». Но было и удивительное искусство шофера, который решительно сказал нам, что он просто обязан доехать живым, так как у него четверо детей.
Проехав так километров двадцать, мы уперлись в обвал, тяжелой глыбой лежащий на дороге и уходящий, как поток лавы, вниз, во мрак, где ревела Ингури.
— Стоп! — сам себе подал команду шофер. — Назад, Роман, давай.
И тут нас нагнал грузовик, остановился, и из него выскочил водитель с золотой кудрявой головой.
— Дальше не проехать? Тогда здесь ночевать будем. А у меня тормоза ослабли. На газе держу. Хорошо, что вниз, а не вверх, — весело и быстро сообщил он нам.
Его светлая голова замелькала в темноте — и, пожалуйста! костер уже пылал на дороге. Обменявшись несколькими фразами по-грузински, оба шофера вдруг нырнули в «газик», развернули его так, что камни из-под колес полетели в Ингури, и пропали во мраке.
— Адские водители! — усмехнулись мы им вслед и отправились искать на дороге хоть какие-нибудь щепки для костра.
Они вернулись целыми и невредимыми, наши шоферы. Роман нес узелок с лепешками, а в объятиях Кудрявого-без-тормозов покоился кувшин.
До утра в ущелье звенели песни. Пятна розового света плясали по скалам, бесстрашно взбегая вверх и смешиваясь с обрывками туч, прыгали по дороге и проваливались в черную пропасть. Хорошо, что ко всему этому веселью не присоединилась еще и гроза, чтобы окончательно обрушить дорогу.
На рассвете оба шофера проводили нас до обвала, потому что мы решили брать его штурмом — жить за облаками до самой весны у нас не было возможности.
Он еще шел, этот обвал. Сверху катились камни, и, шурша, сползала земля. Поглядев на это, Кудрявый-без-тормозов решил:
— Ждать надо!
— Долго?
— Дня три. Обвал должен стоять. Сейчас нельзя трогать.
— Ну уж нет! Полезем потихоньку?
— Попробуем. Спасибо, друзья, до свиданья.
Внизу, на равнине, нам сказали, что дорога из Местии действительно самая опасная здесь. И подумалось: неужели нельзя сделать ее менее опасной? Ведь это единственная артерия наземной связи между Сванетией и всем прочим миром...
А недавно мы получили из Тбилиси письмо.В нем говорилось, что археологи решили перевезти найденный нами валун в музей Местии.
Талашкинская скрыня
В 18 километрах от Смоленска стоит небольшое село Талашкино. Автобус идет туда по Рославльскому шоссе, затем сворачивает на вековую липовую аллею, которая соединяет тракт с бывшей усадьбой княгини Марии Клавдиевны Тенишевой. От усадьбы идет тропинка — вначале по желто-зеленому некошеному лугу, затем она незаметно поднимается на пригорок и исчезает в черненой белизне берез... И на склоне этого пригорка, утопая в зарослях медуницы, левкоев и ромашек, стоит развеселый теремок на высоком каменном цоколе словно избушка на курьих ножках. Теремок — творение выдающегося русского художника Сергея Васильевича Малютина, которого называли «Бояном русской сказки». И так же, как сказка, теремок поражает удивительной смесью фантастики и обыденного: будто из глубины веков поднимаются образы никогда не виданные, но знакомые с детства.
Расписные двери открывают небольшую комнату, где под музейным стеклом висят мягкого и незатейливого рисунка рубахи, полотенца, платья; рядом — коллекция кружев, которые тонкостью работы, по единодушному мнению знатоков, не уступают лучшим французским образцам.
В следующей комнате, прямо посредине, фейерверком росписи и красок сверкают сани, Своею легкостью и изяществом они успешно соперничают с миниатюрными резными полочками. Здесь же деревянные ковши и кованые лари, дубовые столы, печи и керамика.
И столько здесь давно забытых красок, древних, причудливо сплетенных линий, так сочен и силен древнерусский орнамент, орнамент царства природы, где все — звери, птицы, цветы и камни — как бы переплелось в едином хаотическом порыве творящего свой рисунок язычника, что трудно поверить: выставленные в теремке изделия — это всего лишь талантливо выполненная подделка под старину. Хотя вообще-то слово «подделка» в привычном, обыденном значении тут вряд ли подходит. Уместнее здесь привести слова Н. К. Рериха, как бы определяющие тот замысел, что материализовался в произведениях искусства, собранных в талашкинском теремке: «...Творит народ вновь обдуманные предметы... Снова вспоминаются заветы дедов и красота и прочность старинной работы».
У истоков этого замысла стояла Мария Клавдиевна Тенишева. В Смоленском областном музее хранится письмо Тенишевой к В. Васнецову, которое начинается так: «Мои талашкинские мастерские есть проба искусства русского. Ежели бы искусство это достигло совершенства, оно стало бы общемировым...»
В самом духе этого письма — тоска по патриархальности. В нем идея, которой жила Тенишева: возвратить Россию в древнюю сказку.
Человек широкого европейского образования, Тенишева организовывает в Талашкине народные мастерские: столярную, керамическую, ткацкую, кружевную, вышивальную, гончарную. Руководили этими мастерскими и работали в них такие выдающиеся мастера, как Е. Д. Поленов и С. В. Малютин, В. М. Васнецов и В. А. Серов, М. В. Нестеров и К. А. Коровин, М. А. Врубель и Н. К. Рерих...
Изделия талашкинских мастерских становятся хорошо известными в России. Тенишева, у которой деловитость не уступала вкусу, превратила Талашкино в промышленное предприятие. И в 1901 году в Москве на углу Петровки и Столешникова переулка появляется специализированный магазин «Родник», где выставляются самые разнообразные предметы крестьянского обихода: плетеные корзины и рамки, яркие игрушки, расписные балалайки, многоцветные сани и дуги, расшитые пояса, скатерти, подушки, блузки.
Товары в магазине не залеживались, заказы шли постоянно. Наиболее ходкими были поделки по народно-бытовым и былинно-сказочным мотивам. Часто покупатели просили повторить то или иное изделие, но, к чести Тенишевой, не известно ни одного случая, чтобы она пошла на это. Тенишева боялась, что повторение приведет к штампу, шаблону и в конечном счете к утере творческого духа и вырождению мастерских.
Волею и вкусом хозяйки Талашкино набирало силу. «В Талашкине, — писал художник С. Маковский, — удалось возродить все великолепие былой действительности и в связи с ним все, что бессознательно создало наше крестьянство в долгую пору земледельческого варварства и чем продолжает жить во многих местностях доныне: ...фантастические образы эпоса, бесчисленные особенности бытовых черт... народа, его декоративный вкус, его веру, его символику, и можно с уверенностью сказать, что никогда еще наше «городское» творчество не соприкасалось так близко с примитивным мужицким искусством, развивавшимся в течение стольких столетий в тиши деревень, среди непроглядных полей, непроходимых болот и лесов».
Тенишева пыталась вдохнуть жизнь в эту патриархальную симфонию, ноты которой — расписные балалайки, резные складни, шитье уборов и кружево узоров — казались утерянными. И она искала их по всей России. В сопровождении известного знатока старинных промыслов И. Ф. Барщевского она предприняла длительное археолого-этнографическое путешествие, собирая вышивки и ткани, кружева и резьбу, древние ковши и одежду, рукописи, керамику. «Для искусства народ... великая стихия, таящая в себе богатство веков», — скажет Тенишева позже.
Так было положено начало одной из богатейших национальных коллекций. 20 июня 1898 года Тенишева выставляет свое собрание — свыше шести тысяч экспонатов — для всеобщего обозрения.
Чего только не было в «Талашкинской скрыне» — так Тенишева назвала свой музей. Новгородская резьба по дереву XV века, кубки, ковши и ларцы X—XII веков, коллекция царских врат и домашняя утварь, одежда, ткани, гончарные изделия и картины русских художников, антика и фарфор, наличники, куклы, сани, дуги и серебро, клавикорды 1785 и 1791 годов, старинные иконы, евангелия и рукописи Древней Руси, грамоты царей Федора и Алексея Михайловича, письма Елизаветы Петровны, гобелены, ювелирные изделия и украшения русских изб.
«Талашкинская скрыня» разрасталась неудержимо, и Тенишева принимает решение перевести экспонаты в Смоленск. Не добившись от властей места для строительства музея, Тенишева обращается за помощью к частным лицам. Ее выручает давнишняя ее подруга Киту — княгиня Е. К. Святополк-Четвертинская. Она предлагает для музея место в своем городском землевладении у Рославльского тракта.
Открытие музея состоялось в неспокойные дни 1905 года. И едва Тенишева переезжает в Смоленск, как там начались погромы. Коснулись они и музея: княгиню обвинили в кощунственном отношении к церкви. И вот однажды под крики: «Разгромим гнездо еретицы!», «Спасем святыни от языческого надругательства!» — толпа, подстрекаемая черносотенцами, бросилась громить здание.
Напуганная Тенишева обратилась за помощью к губернатору. Его решение было кратким и предельно полицмейстерским: «Музей — дело частное, передать на попечение владелицы охрану, а для обозрения закрыть». («И вообще, уважаемая княгиня Мария Клавдиевна, — заявил губернатор, — уезжайте-ка лучше из России. Переждите эту бурю где-нибудь за границей, а там, когда вернетесь, поговорим о вашем музее».)
И Тенишева, забрав наиболее ценные экспонаты, уезжает во Францию. Ее мастерские, где она выставляет лучшее из смоленского музея, сразу же становятся местом паломничества парижан. А после посещения французским министром культуры Брианом Тенишева получает возможность выставить свою коллекцию в Лувре, на Всемирной выставке.
Отзывы о талашкинских экспонатах были самыми восторженными. Тенишевой предлагали за всю коллекцию свыше полутора миллионов рублей. Но в 1908 году она возвращает ее в Россию.
Тенишева пытается передать свой музей городу. Но власти и на этот раз отвечают отказом. Тогда в приватном порядке она обращается к различным учреждениям, в том числе к Археологическому институту. Условия Тенишевой следующие: музей обязательно остается в Смоленске, она оставляет за собой право пополнения коллекции и обязуется содержать музей.
Московское отделение Археологического института принимает предложение Тенишевой. И 30 мая 1911 года происходит торжественная передача этого уникального историко-этнографического собрания. М. К. Тенишева избирается председателем музейного совета.
Маковский писал: «Теремок — просторная двухэтажная изба со сложенным из кирпича основанием; она стоит на пологом холме, верстах в двух от усадьбы имения, огороженная частоколом; деревянные затейно-резные ворота указывают путь к навесному крыльцу. Кругом редкий ельник и стройные нежно-белые стволы берез, внизу открываются дали изрытых оврагами полей. И веет древней сказочной былью от этого уголка. Черепичная крыша красивыми шатрами высоко поднимается над узорчатыми наличниками окон, расписными во многие цвета; словно фантастические ожерелья, пестрят на темных бревнах разнокрасочные орнаменты, карнизы, барельефы, завитки чудовищных цветов, странные лебеди с распушенными хвостами, лубочные солнца, волнистые нити всевозможных кружков, полосок, звезд, квадратов. Некоторые детали восхищают своей неожиданностью, живописной простотой, смелым своеобразием композиции. У них чувствуется особая, берендеевская красота, что-то донельзя восточнославянское, замысловатое, варварское и уютное».
...Древняя сказочная быль! Чудо, будто сотканное из света и звука. Да, Тенишева приложила немало сил, чтобы сохранить древнее искусство. Но, пытаясь возродить его, она забыла о той реальной жизни, что скрылась за его солнечной пестротой.
Жемчужина вырастает только в живом теле раковины. И здесь вспоминаются слова одного исследователя народного искусства: «Можно подсчитать аллитерации в народных пословицах, классифицировать метафоры, взять на учет число гласных и согласных в величальной песне — все это, несомненно, обогатит... наше познание народного творчества; но если не знать мужицкого жизнеоборота, если не знать роли сохи... то мы будем в народном творчестве знать только шелуху его, а до ядра не доберемся...» Иными словами, понятие «культура» скрывает деятельность не только духовного порядка. За ней стоит жизнь, давшая начало всем этим формам, — сложная, трудовая, многоплановая и многообразная. Рассмотрим хотя бы древнерусский орнамент. Академик Б. А. Рыбаков говорил: «Разглядывая затейливые узоры, мы редко задумываемся над их символикой, редко ищем в орнаменте смысл. Нам часто кажется, что нет более бездумной, легкой и бессодержательной области искусства, чем орнамент. А между тем в народном орнаменте, как в древних письменах, отложилась тысячелетняя мудрость народа) зачатки его мировоззрения и первые попытки человека воздействовать на таинственные для него силы природы средствами искусства».
Поделиться книгой: