Журнал «Вокруг Света» №12 за 1973 год

Человек вырезал на доске дугу или просто вогнутую линию, и все понимали, что это символическое обозначение радуги — вестницы победы над холодной снежной зимой, которая представлялась пращурам владычеством враждебных людям сил. Радуга, согласно мифам древних славян, устанавливала согласие между матерью-землей и небом, и от их союза зависели жизнь, урожай и благоденствие.

Каждый завиток, кружок-розетка, цветок, лист, изображение фантастического животного имели свой магический смысл.

Это были символы, которые описывали мир в понятиях эпохи. Общественное сознание в таком виде отражало общественное бытие. За поэзией древнеиндийских гимнов и за текстами библии, за всеми религиями мира скрыта одна и та же суть: управление жизнью общества. Символика народных орнаментов, охранительная роспись домов также являлись материализацией тех ритуалов, которыми регулировался мир предков. Это было именно той формой культуры, которая давала людям ощущение душевной полноты и могущества.

Тысячелетия не приносили существенных изменений в земледельчестве. Но едва началось расслоение деревни, ее ломка, как эти символы стали утрачивать

свое значение. Сохранялась лишь смутная память об их благотворной силе. Даже до Тенишевой они дошли на пределе своего существования — такие же реликты, как и все многочисленные кустарные атрибуты старой деревни с ее натуральным хозяйством. Судьба языческих символов оказалась сродни русской сказке — красивой, романтичной, но умирающей.

Появились железные дороги и фабрики, крестьянин отрывается от земли и патриархального затишья. Патриархальное искусство теряет почву, которая способствовала сохранению древнейших представлений. Это искусство отмирало и забывалось, как покрывается пылью ненужная в хозяйстве вещь.

Именно в этот период и «забили» абрамцевский и талашкинский «родники» стилизованного под древнерусское искусства. «Забили» они не случайно. Разорение деревни, проникновение в патриархальную общину капиталистических отношений сопровождались мучительными явлениями. Значительная часть крестьянства была обречена на разорение, на вымирание. Причины разрушения многовекового уклада осознавались не всеми. Было лишь ясно одно — беда идет из города; неудивительно, что седая старина казалась для многих ковчегом Ноя. Но история завершала свою очередную спираль и в этом поступательном движении пришла к утверждению прошлого — уже только лишь как наследства.

...Дом, где княгиня Тенишева провела последние годы своей жизни, находится под Парижем, в местечке Селль-Сен-Клу близ Буживаля. Тенишева поселилась здесь после того, как в России совершилась Октябрьская революция, которую Тенишева не приняла. Даже десять лет спустя она не смогла понять, что только освобожденный народ может заниматься изучением своего наследия.

Поселившись в Селль-Сен-Клу, М. К. Тенишева продолжала истово заниматься тем, чему отдала всю свою жизнь. Но — и это закономерно — ничего нового, интересного создано так и не было. Изделия «подпарижского Талашкина выглядели манерными, лишь в деталях сохраняя связь с подлинно народными мотивами.

«Сейчас здесь, под Парижем, — писал один из французских еженедельников, — всего лишь слабая тень того, что было там тогда, да и тень ли даже? Только воспоминание, всего лишь слабое материальное напоминание». А вскоре оторванное от родной почвы и переставшее создавать оригинальные произведения «малое Талашкино» совсем захирело.

...14 апреля 1928 года Мария Клавдиевна Тенишева скончалась. Ее могила находится на местном кладбище. Над ней воздвигнут надгробный камень, украшенный стилизованным под древнерусский орнаментом...

К. Константинов

На фарватере Читтагонга

В марте прошлого года, во время пребывания в Советском Союзе, премьер-министр Республики Бангладеш Муджибур Рахман обратился к правительству СССР с просьбой направить в устье Карнапхули экспедицию, которая разминировала бы подступы к порту Читтагонг, очистила фарватер реки от потопленных во время воины 1971 года судов.

Недавно в Москве в объединении «Совсудоподъем» Минморфлота СССР наш корреспондент встретился с капитаном одного из судов экспедиции.

В Бенгальский залив «Атлас» вошел двадцать шестого апреля 1972 года. По выходе из Владивостока на судне имелись данные фарватера, по которому «Атлас» мог пройти в порт Читтагонг, но за четверо суток до подхода к заливу были получены координаты нового фарватера. Поправка объяснялась тем, что перед приходом «Атласа» по пути в порт подорвался на мине пароход какой-то иностранной компании.

...Летом 67-го года в проливе Лаперуза, севернее мыса Анива, рыболовный траулер КНДР в тумане сел на рифы. На помощь потерпевшему из порта Корсаков вышел спасатель «Атлас». Из-за штормовой погоды снятие корейского «рыбака» могло задержаться, и я решил, что, если срочно вылечу, увижу спасательную операцию. Через сутки я был на Сахалине, но «рыбака» уже сняли с рифов и отбуксировали в Холмск. Спасенное судно я увидел в Холмске, поднятое на слип, с несколькими пробоинами в корпусе. «Атлас», выкрашенный в черный цвет, с большими буквами во всю высоту борта: «СПАСАТЕЛЬ», стоял у причала. Прошло шесть лет, и теперь состоялась моя вторая встреча, правда, на этот раз с капитаном «Атласа» Знотиным Альбертом Андреевичем. В 65-м году Знотин ушел со спасателя старшим помощником, в 71-м году вернулся на «Атлас» капитаном, а через год вошел в Бенгальский залив.

...— К границе минного района мы подошли в пять утра, — рассказывает Альберт Андреевич. — Нас обогнал индийский пароход и вдруг в начале шестого дал радиограмму: «Всем судам в Бенгальском заливе: координаты... обнаружен плавающий предмет диаметром около 18 дюймов, похожий на мину. Прошу соблюдать осторожность. Капитан». Чуть брезжил рассвет. Я усилил вахту, поставил впередсмотрящих на баке, на верхнем мостике. Произвели герметизацию всех отсеков. Сняли электропитание в носовых отсеках, чтобы в случае взрыва не произошло замыкания и не возник пожар. В Бенгальском заливе я впервые. Атмосфера чужая плюс постоянное ощущение тревоги... Низкая облачность, тихо полыхают молнии. Свет видишь, а звука нет. Мы находились в районе образования циклонов, но барограф не показывал отклонения от нормального давления ни на один миллибар. Наверное, не успевал реагировать — настолько молниеносно происходили изменения в атмосфере. Начали прочесывать фарватер галсами и вдруг наткнулись на буй, сорванный, очевидно, приливно-отливным течением. Когда убедились, что других плавающих предметов нет, сообщили капитану порта Читтагонг, что буй оказался не на штатном месте, и встали на якорь в тридцати милях от порта в ожидании лоцмана. Бросив якорь, почувствовали такую усталость, будто несколько суток шли по минным полям. Я прилег на диван. Через двадцать минут вахтенный доложил, что резко усилился ветер. Потравили якорную цепь и привели машины в постоянную готовность. Через десять минут ветер — он дул в сторону берега — достиг ураганной силы. Сплошной стеной полил дождь. Чтобы не быть выброшенными на берег, как-то удержать дрейф и снять напряжение с якоря, мы постоянно подрабатывали машинами. Отдавать второй якорь было рискованно: при такой пляске они могли запутаться.

— Почему же вы не снялись с якоря и не ушли штормовать в открытое море?

— Уходить было опасно, кругом мины, а нас дрейфовало... Штормило недолго, минут тридцать, а затем погода резко изменилась к штилю. Это прошел первый фронт циклона, и прошел, очевидно, через нас. Мы стали готовиться ко второму. Но второй пришел через двадцать минут и оказался слабее первого, всего десять баллов, а затем ослаб до четырех-пяти. Но мы поняли, что спать в этих водах нам не придется.

— Первым бенгальцем, которого вы встретили, конечно же, был лоцман?

— Нет, пришли наши парни, которые уже проходили фарватер до порта. С лоцманом мы познакомились позже. Было странно входить в иностранный порт без оформления судовых документов, без осмотра судна таможенными и карантинными властями...

Подобное отношение со стороны бенгальцев можно было расценивать как знак большого доверия к советским морякам. Обстоятельства складывались так, что помощь в Бангладеш могла поступать только по большой океанской воде в порт Читтагонг, расположенный в устье реки Карнапхули. Но порт был наглухо закрыт минными полями и затонувшими судами. Не желая рисковать, иностранные судовые компании отказывались от рейсов в Читтагонг. К приходу «Атласа» тральщики, спасательные буксиры, водолазные боты, суда вспомогательного флота — советская экспедиция Военно-Морского Флота и объединения «Совсудоподъем» — были уже в сборе и сразу принялись за дело. Залечивали раны кораблей, разбитых снарядами, но оставшихся на плаву. Заделывали пробоины, откачивали трюмы и отбуксировывали эти суда за пределы порта. Тральщики очистили подступы к Читтагонгу от мин и проложили фарватер шириной три мили. Для страны с населением в семьдесят пять миллионов вновь открылись морские ворота. Ожил порт, куда снова прокладывают курс корабли многих стран. В республику идет хлеб, медикаменты, одежда, промышленные грузы.

«Атласу» предстояло начать с подъема судна «Сонартари», затонувшего в излучине реки и закрывавшего доступ в порт крупным кораблям. Это был объект номер один. Водолазов ожидала совершенно незнакомая подводная среда: на глубине температура 30—32 градуса, нулевая видимость — многочисленные рукава реки ежедневно выносят в акваторию порта тысячи тонн ила. Плюс сильные приливно-отливные течения. На поверхности жара, туман. И словно в подтверждение этого капитан высыпал на стол горсть потемневших монет.

— Воздух был плотный, липкий, хоть ножом разрезай, — сказал капитан. — А эти монеты лежали у меня в кармане форменного парадного костюма в каюте.

Я решил, что Альберт Андреевич, отвлекаясь от темы, хочет рассказать мне о древних монетах, найденных кем-то при раскопках. Но он спокойно заметил:

— Наши медяки. Климат сделал их похожими на древность.

Сразу, при первом же погружении водолазов, на «Атласе» поняли, что ребята смогут работать под водой только во время смены приливно-отливного течения, при так называемой «стоп-воде». Но в устье реки Карнапхули «стоп-вода» — понятие относительное. За какие-нибудь три-четыре часа вода в реке падает на несколько метров и еще с большей скоростью возвращается из Бенгальского залива обратно. Практически здесь стоячей воды не бывает. И если уж водолазам трудно на глубине — все время сносит течением, — каково же судну, стоящему на якоре? Ведь ему угрожает постоянный дрейф, а рядом потопленные объекты...

— Были происшествия?

— Однажды. Это случилось в первые дни. Мы только открывали для себя особенности реки... К вечеру, при отливе, мы наконец встали на якорь в стороне от затопленного «Сонартари». Вообще-то стоянка не внушала доверия: сильное течение, справа стена берега, слева потопленное судно, грунт — ил... Я пошел в душ и вдруг увидел, что стекающая с меня вода не уходит в сток. Значит, крен на правый борт. Я подумал: нужно предупредить механиков, чтобы выровняли крен. Делается это просто: перекачивается балласт с одного борта на другой. Слышу, по судну объявлена тревога: «Человек за бортом». Мокрый, выскакиваю на палубу и вижу, что под скулой правого борта стоит накренившаяся джонка, а на кормовом правом конце висит человек. Второй бегает у нас по палубе и что-то лопочет. С помощью выброски и круга вытащили бенгальца из воды, и тут я заметил, что крен увеличился. Понимаю, что сели кормовой скулой на борт лежащего под водой «Сонартари». Что делать? Готовить машину, чтобы при работе двигателей сойти? Рискованно. Можно поломать и винт и руль. Но в чем же причина, почему «Атлас» оказался над «Сонартари»? Когда мы встали рядом с потопленным судном, я лично вместе с третьим штурманом замерил лотом расстояние между судами. Было три-четыре метра. Видимо, при сильном отливном течении пополз левый якорь, и нас снесло... Крен увеличился до четырнадцати градусов. Корабельный инженер Анатолий Груздьев доложил, что при потере осадки в три метра, то есть когда вода при отливе уйдет до трех метров, «Атлас» будет иметь крен в шестьдесят градусов. Отливное течение усиливается, оставаться и ждать — дело рискованное. До полного отлива оставалось два часа, и я принял решение: лучше стягиваться на якоре и поломать винт и руль, чем опрокинуться и затонуть. Подтянулись на якоре, соскользнули с лежащего на дне судна, провернули работой машины винт, проверили руль — все цело и невредимо.

— А почему джонка оказалась у правого борта «Атласа» с выброшенным человеком?

— В темноте он врезался в наши якорные цепи. Мы завели дополнительные якоря, чтобы тверже стоять на месте, начали обследовать «Сонартари» и, естественно, зажгли огни, обозначающие, что судно занимается подводными работами. Значит, к нам подходить нельзя. Но куда там. У самого борта «Атласа» снуют лодчонки-сампаны, мальчишки кричат о бакшише, ходят под носом джонки и не обращают внимания на предупреждающие огни. Пришлось даже освещать воду прожекторами.

Затонувшее судно — все равно что кот в мешке: не знаешь его архитектуры, характера постройки... Для того чтобы поднять «Сонартари», надо было тщательно изучить его: как лежит, есть ли пробоины, загружено ли судно и чем: снарядами, бомбами, хлебом? Как пройти или проползти в машинное отделение, в трюм? Водолазам приходилось работать на ощупь, почти вслепую, и каждый докладывал по-своему.

— Наверное, как ни было трудно, но в конце концов вы привыкли к этим условиям...

— Да... Но есть вещи, к которым невозможно привыкнуть. Например, пока человек находится на глубине, меня не отпускала тревога... Однажды водолазы обнаружили в рулевой рубке котел. Фантастика. Но, когда наконец срезали надстройку и подняли наверх, выяснилось, что верхняя палуба — потолок рубки — сильно прогнулась. Нащупав на выпуклой поверхности заклепки, которые потом оказались просто коррозийными точками, они решили, что наткнулись на котел. Конфуз, конечно, но, учитывая условия, ребят можно было понять. Иногда под водой, в темноте, они, осматривая, например, корму затонувшего судна, рисовали разные картины... Позже пришлось каждого прикрепить к определенному узлу обследуемого судна. Допустим, снимаем горловину танка. Если работу с этим блоком начал водолаз N, он ее и заканчивал. Ему достаточно было нескольких погружений, чтобы свободно ориентироваться. Постепенно общая картина лежащего на дне судна вырисовывалась. Водолазы снова и снова уходили под воду, и по их скупым рассказам наносились на планшеты линии, узлы, обозначались контуры судна, формы. Обследовав «Сонартари» от кормы до носа, мы выяснили, что есть пробоины и трюмы загружены не рисом, как нас информировали, а забиты илом. Стало ясно, что ничем иным как понтонами судно поднимать нельзя.

— Вероятно, к этому времени у вас уже сложились отношения с бенгальцами? Я имею в виду портовые власти. Они чем-то могли вам помочь...

— В основном они нас только благодарили. Ну и помогали, конечно, как могли. Нас, например, обслуживал маленький танкер, доставлявший пресную воду. Капитана мы называли «водолеем». Чудаковатый был человек. Наших ребят он приводил в восторг тем, что брился на палубе лезвием без бритвенного прибора. А второй бенгалец, когда бы к нам ни пришел «водовоз», всегда тер на палубе о каменную плиту перец. Капитан был высокий худой человек с красновато-коричневыми прокуренными зубами... С водой временами бывало туго. Мы спрашиваем его: «Сколько тонн собираешься дать?» Он отвечал: «Тебе дам столько, сколько понадобится».

Мне показалось, что бенгалец чем-то другим был симпатичен Альберту Андреевичу, и я спросил его об этом.

— Да... Мне он нравился тем, что отлично швартуется. От «Атласа» уходили сплошные швартовые тросы и якорные цепи, и ему надо было всякий раз как-то вписаться к моему борту. И он делал это блестяще.

А однажды пришел к нам на судно лоцман — его звали Мабуб — и принес модель «Сонартари» как раз в тот момент, когда мы закончили обследование и начали подготовительные работы для подъёма. Его никто не просил об этом. Просто, когда наш инженер Груздьев торопил хозяев порта с чертежами затонувшего «Сонартари», лоцман присутствовал при этом. И, желая как-то помочь, выстругал из брусочка дерева модель, восстановив по памяти все судно с надстройками — вероятно, не раз проводил «Сонартари» в порт. Но принес он модель в то время, когда я спал. Будить меня не стал и передал ее Груздьеву. Встретились мы с лоцманом Мабубом через год. Правда, один раз он проходил на лоцманском катере мимо «Атласа» и крикнул по-русски: «Здравствуйте!»

— Почему же он не разбудил вас?

— Потому что он моряк, — ответил капитан и задумался, словно припоминая: — Лет около сорока, смуглый, короткая, с проседью стрижка, усы и борода тоже коротко подстрижены. Когда через год мы познакомились ближе, я не раз отмечал, что он бодр и крепок, и только когда спросишь о семье — глаза становятся грустными. Семья лоцмана осталась в Карачи, в Западном Пакистане. И еще он сожалел о том, что раньше не изучал русского языка и не вникал в дела судоподъема...

Отношения в чужой стране выстраиваются по-разному.

Смотрят со стороны, как работают гости, или гости наблюдают, как трудятся хозяева. Лоцман видел советских моряков и их работу и без лишних слов помог, выстругав модель.

Обычно весь подводный процесс работы разыгрывается и обговаривается на палубе. На модели уточняли, как завести тот или иной конец, ставить понтоны, как отдраить или задраить горловину. Это похоже на репетицию. Для того чтобы выполнить одночасовую работу под водой, на палубе «проигрывали» 35 часов. Позже, когда «Атлас» получил задание поднять затонувший танкер «Махтаб Джавед-2», капитан Знотин вырезал макет судна из пенопласта, и снова начались «репетиции». Прежде чем поднять «Джавед», его надо было сначала повернуть кверху днищем, срезав предварительно мачты, надстройки, шлюпбалки. Чтобы наглядно на палубе «Атласа» проделать все эти операции, надстройки, мачты, в общем, все, что нужно было срезать под водой, он клеил на макете резиновым клеем, чтобы легко было их отрывать.

— Альберт Андреевич, наверное, после «Джаведа» вы уже сами могли принимать заказы на изготовление моделей?

— Так и было, — улыбнулся капитан. — Мне заказали макет сухогрузного парохода «Сурма» водоизмещением 1400 тонн, который тоже предстояло поднять нашей экспедиции.

Мне казалось странным, что долгое время ни капитан «Атласа», ни главный лоцман Читтагонга не искали встреч. Да и Альберт Андреевич, зная о его симпатиях к нашим морякам, не поинтересовался им.

— Мы занимались делом...— сухо ответил он, как бы подчеркивая, что эмоциям там места не было. — Стояли посреди реки и работали. За пятнадцать месяцев на берегу я был всего два раза: первый раз, когда «Атлас» пришел в порт, а второй — через год. А с лоцманом Мабубом мы познакомились только в апреле семьдесят третьего, когда подняли «Джавед».

Поднятое судно надо было отвести на береговую отмель. Построились в цепочку и пошли. Первым шел буксировщик «Изылметьев», за ним «Атлас», дальше килектор — судно вспомогательного флота, которое подняло корму перевернутого «Джаведа» и держало на плаву. Замыкал цепочку морской буксир, удерживающий нос танкера. Лоцман Мабуб прибыл на «Атлас» и крепко пожал мне руку.

«Я вас давно знаю, — сказал он. — Когда я заходил, вы спали. На вас был синий спортивный костюм, и усов еще не было».

Обычно стоит лоцману подняться на судно, как капитан отходит в сторону, и командует проводкой судна лоцман. Но Мабуб стоял в стороне и наблюдал за моими действиями. «Атласу» необходимо было подойти вплотную к берегу, насколько позволяла осадка. Это дало бы возможность развернуть килектор с «Джаведом» на береговую отмель. Но впереди, недалеко от района выброски танкера, выступал пирс. Создавалась опасность: подойдя близко к берегу, «Атлас» мог не успеть вывернуться, не успеть срезать угол между берегом и пирсом. Чтобы совершить этот маневр, я накануне выходил на мотоботе, промерял глубины у берега и теперь знал: пройти можно, только надо точно рассчитать свои действия... Штурман стоит на эхолоте. Глубины под нами все меньше и меньше. Мабуб перевесился через крыло мостика и следит за береговыми ориентирами. Не доходя пирса на длину своего корпуса, резко перекладываю руль лево на борт. Корма «Атласа» сразу же пошла к берегу. Поняв, что сейчас «Атлас» может зацепить винтом береговую отмель, резко перекладываю руль право на борт. «Атлас» начал выравниваться, и, когда встал параллельно берегу, переложил руль прямо, и судно проскочило буквально в полуметре от угла пирса. Мабуб облегченно вздохнул:

— Very fine, captain! Very well! Чистая работа, капитан!

Около двух лет наши люди находятся в порту Читтагонг. Работы продолжаются. Дел у советской экспедиции еще много.

Н. Сафиев, наш спец. корр.

Мишель Пессель: «Создать приключение»

В возрасте девятнадцати лет студент Сорбонны Мишель Пессель был послан в Соединенные Штаты изучать науку управления в Школе бизнеса при Гарвардском университете. Сейчас, когда Песселю тридцать пять, он широко известен на родине, во Франции, и за границей как путешественник, этнограф, историк. Он автор нескольких книг, посвященных Гималаям и Мексике; эти работы были высоко оценены литературной общественностью Франции, удостоены премий «Веритэ» и «Кастекс». Очерки Мишеля Песселя неоднократно печатались в «Вокруг счета» и других советских журналах.

Недавно путешественник-ученый беседовал с корреспондентом одного из парижских еженедельников. Отвечая на вопрос, чем были вызваны неожиданные повороты в его занятиях, Мишель Пессель сказал:

— Подростком, в лицее, я увлекался множеством вещей, как, впрочем, большинство моих сверстников. Но твердое решение не замыкаться внутри определенной карьеры, не останавливаться в выборе, не следовать, а открывать, пришло позднее. Вначале это была математика, потом, в Гарвардской школе бизнеса, — экономика. Но год спустя, проработав тысячу досье разных фирм, я понял, что не смогу посвятить себя работе в офисе. Тем более что тогда же я познакомился с удивительными людьми — археологами. Отправившись с экспедицией в Мексику, я совершенно случайно оказался на полуострове Юкатан в районе Кинтана-Роо. Сорок два дня мне пришлось выбираться из джунглей. Меня кормили из милосердия индейцы, прямые потомки древних майя. Во время скитаний я натолкнулся на четырнадцать неизвестных ранее захоронений, это был целый фантастический город мертвых с пирамидами и храмами.

— Но это редкая удача.

— Как сказать... Два года спустя я вновь поехал в Кинтана-Роо во главе археологической экспедиции и написал об этом книгу, которую перевели на восемь языков, в том числе на русский (1 М. Пессель, Затерянный мир Кинтана-Роо. М., изд-во «Мысль», 1969.). Мне исполнилось тогда двадцать три года, и я был преисполнен решимости специализироваться в археологии. Но получилось иначе. Из Мексики в Европу мы отправились с женой через океан на паруснике, а в следующем году я попал в Непал, где мне стало ясно: на свете нет ничего интереснее Гималаев.

— Внешне это как-то отдает дилетантством...

— Нет, я терпеть не могу верхоглядства. Мое стремление — заниматься все время новым, но заниматься основательно. Переключившись на Гималаи, я выучил тибетский язык, в 1968 году защитил в Сорбонне докторскую диссертацию о непальском княжестве Мустанг. Я восемь раз ездил в Гималаи, прошел пешком весь Мустанг, чьи жители не знают колеса и не ведают, что Земля круглая. После книги о Мустанге король Бутана — соседнего гималайского государства — пригласил меня написать книгу и о его стране...

Путешествие — это вовсе не километры расстояний. Это прежде всего человеческие контакты. В горах у меня остались верные друзья; я говорил на их языке, жил их заботами.

Многие путешествуют для того, чтобы отыскать за тридевять земель то, чего не находят вокруг себя. Они погружаются с головой в экзотику, потому что оказались не приспособленными к своему собственному окружению. Они возвращаются в Европу большими буддистами, чем сами буддисты, с горячечной идеей обратить в свою веру окружающих. Я не из таких. Путешествие для меня не бегство, а движение к цели.

— Какой именно?

— Это может показаться смешным, но моя цель — осуществление детских грез... Превращение мечты в действительность — это вопрос воли. Скажем, я мечтал в детстве оказаться в средневековье. И нашел его посреди XX столетия. Я шагал по дорогам Бутана с королевским эдиктом в руке. При приближении нашего каравана во всех крепостях королевства били в барабан и опускали подвесной мост. Все это, заметьте, в 1968 году.

В детстве мне грезилось, что я оказался на заре авиации и лечу вместе с Блерио и Сент-Экзюпери. Я опоздал, скажете вы. Нет, и сегодня возможны подобные предприятия: я прошел по гималайским речкам на аэроглиссере 1800 километров, поднявшись из долины Инда до подножия Аннапурны. До нас этого никто не делал. Впечатление фантастическое! Я думаю, наше начинание откроет новые горизонты перед путешественниками. До сих пор в горы отправлялись только пешком, на мулах или на яках. Освоение аэроглиссера означает, что голубые жилки на картах — горные речки, несудоходные в 60 случаях из ста, — могут стать не сегодня-завтра торными дорогами.

На эту экспедицию с аэроглиссером целиком ушли все гонорары за книги. Плюс долг: не нашлось ни одного безумца, рискнувшего финансировать подобную авантюру. Но о своих походах я никогда не думал как о рентабельных предприятиях. Я не ставил себе целью зарабатывать деньги. Хотя, что говорить, искушение велико, ведь прочное материальное положение обеспечивает независимость. Однако, если за него нужно заплатить лучшим, что есть в тебе... нет, это все же не для меня.

Разумеется, для путешественника есть и другие трудности — отрыв от семьи, от привычного круга друзей... Возможно, мне просто повезло. Я знаю, множество людей живут и работают с тайной мечтой в один прекрасный день когда-нибудь заняться любимым делом, отдаться своему подлинному влечению. Я же начал с последнего, и, уверяю, это было не так просто.

Если бы мои экспедиции финансировал какой-нибудь крупный концерн типа «Шелл», известный журнал или американский университет, мне было бы много легче в материальном отношении. Но мне пришлось бы строго придерживаться установленной программы. Я же, когда отправляюсь в путь, заранее не знаю, сколько времени он займет и каков будет точный маршрут. Я готов изменить цель, если на горизонте вырисовывается что-то более интересное и захватывающее. Именно это позволило мне сделать открытия, которые связывают теперь с моим именем.

— Может ли, по-вашему, сегодня человек восемнадцати лет найти свое собственное приключение?

— Безусловно. Для этого вовсе не обязательно быть первым. Достаточно, что вы откроете для себя уже известное другим. При этом совсем не обязательно совершать экстравагантные подвиги, скажем, преодолевать Сахару, прыгая на одной ножке, или переплывать Ла-Манш, загребая одной рукой. Я никогда не выходил в путь ради острых ощущений. Я знал, что меня ожидают мне лично неведомые вещи, и этого было достаточно. Главное — суметь сохранить в себе любопытство к миру.

— Но нужно иметь определенные способности?

— Вовсе нет, это скорее дело страсти, а не знаний! Достаточно держать глаза раскрытыми. Уметь отказываться от предвзятого мнения, от груза внушенных понятий. Для меня драма заключается именно в жестких перегородках, разделяющих человеческую деятельность.

Очень жаль, что сегодня слишком мало поэтов интересуются инженерным делом, слишком мало экономистов увлекаются индийским искусством, слишком мало историков занимаются математикой. Поиски неожиданного, перенос метода мышления из одной области в другую — именно это, на мой взгляд, создает открытия. В какой-то момент наступает насыщение темой, проходит удивление — значит, настало время двигаться дальше.

— А когда наступает такой момент?

— Ну, скажем, добравшись в высокогорье до гималайского монастыря, вы скользите равнодушным взглядом по дивным фрескам на стенах. В этом трагедия специализации...

К сожалению, узкая специализация — насущная необходимость развитого общества. Но провести всю жизнь, питаясь полуфабрикатами чужих открытий, — удручающая перспектива... Западная идеология не смогла зажечь священного огня вокруг ценностей «общества потребления». Конечно, потребление — экономическая необходимость. Но где они, идеалы? Если создавать религию потребления, выходит, нужно воздвигнуть алтарь тому, кто больше поглотит новой продукции! В этом плане наше общество представляется подрастающему поколению бесконечной суетой без цели, обществом, ставящим перед собой одни и те же надоедливые требования.

— Как можно избежать этого ускоряющегося цикла: работа — потребление?

— Ежедневные заботы всегда повторяются и всегда выглядят скучно. Но в прошлом народы — от самых примитивных до самых развитых — умели освящать свою будничную жизнь. Существовала этика, можно даже сказать — религия, будничной работы. Все действия человека были исполнены высшего смысла. А праздники — сбора урожая, первого вина — освящали эту деятельность.

Идея личного обогащения, ставшая главным стимулом западного общества, вряд ли способна увлечь большинство молодежи. А поскольку доля этой молодежи в обществе растет, она жаждет идеалов, глубоких духовных мотивов.

— Вы считаете свой путь достойным подражания?

— Не знаю. Это только мой личный опыт. Именно так я отвечаю сотням молодых людей, которые обращаются ко мне с письмами, прося сообщить рецепт «ухода от действительности». Я отвечаю им, что рецепта «ухода» нет. Нельзя закрывать глаза на мир. Попробуйте увлечься и полностью отдаться своей страсти. Но уходить ради ухода — бесцельно. Разве можно уйти от самого себя? Будущее всегда предстоит открыть тебе самому. Я пытаюсь рассказом о своем опыте помочь найти приключение. Однако надо иметь в виду, что приключение можно лишь создать, его бессмысленно ожидать.

Материал подготовил М. Беленький

Гарри Гаррисон. Самый великий охотник

Вам, конечно, известно, мистер Лэмб, что до сих пор ни одному охотнику не удалось подстрелить Венерианского болотного зверя? — Годфри Спингл произнес эти слова в микрофон и протянул его своему собеседнику.

— Еще бы! Я изучил этот вопрос досконально, прочитал все — от журнальных статей до научных докладов. Потому-то я и нахожусь здесь, на Венере. Меня считают лучшим охотником в мире, и, сказать правду, я не отказался бы от титула лучшего охотника двух миров.

— Прекрасно, мистер Лэмб, спасибо. Примите наилучшие пожелания от Интерпланетной Радиовещательной Компании, а вместе с ней и от миллионов радиослушателей, которые сидят сейчас возле своих радиоприемников. Говорит Годфри Спингл, Максити, Венера. Передача окончена. — Он щелкнул выключателем и убрал микрофон в сумку.

Позади них взревела рейсовая ракета, стартовавшая в промозглом воздухе планеты, и, прежде чем заговорить, Лэмб переждал, пока грохот стихнет.

— Раз интервью закончено, подскажите мне, пожалуйста, в каком из этих... — он указал на обветшалые, покосившиеся хибары — ...находится гостиница?

— Ни в каком, — Спингл взвалил на себя один из рюкзаков Лэмба. — Гостиница затонула в болоте на прошлой неделе, но я устрою вас переночевать в одном из этих складов.

— Спасибо. — Лэмб поднял второй рюкзак и направился за своим длинноногим проводником. — Мне бы не хотелось беспокоить вас.

— Ерунда, — ответил Спингл, тщетно пытаясь скрыть раздражение. — Я держал здесь гостиницу, но она затонула. Кроме того, я здесь и таможенник и почтальон. Народу в этой дыре не густо, да и какого черта здесь станет кто-нибудь селиться!

Спингл чувствовал себя обделенным и был зол на судьбу. Вот он, здоровенный парень, сильный и красивый, должен гнить заживо в этом вонючем болоте. А Лэмб, этот жирный боров в толстенных очках, — подумать только! — прославленный охотник. Ну есть в этом хоть капля справедливости?