Журнал «Вокруг Света» №06 за 1994 год

свою дружбу и защиту своим оружием.

— Белые люди много говорят, — сказал Тисквесуса ровным голосом, не дрогнув ни одним мускулом. — Я знаю испанцев. Мои люди ходили за горы и болота и сообщали, что происходит на свете. Мне известно, что многие наши племена побеждены и покорены испанцами. Я знаю, у испанцев есть оружие, поражающее громом и молнией. Но я ведаю также и о том, что белые люди, не смотря на свою мощь, смертны, как и мы.

— Великий ципа, мы прибыли не как враги, — повторил Фернандо. — Мы не хотим кровопролития, если вы этого тоже не хотите. Мы протягиваем тебе руку и направим огонь своего оружия против твоих врагов. Отнесись к нам по-доброму!

Тисквесуса молчал, размышляя. Предложение помогать в борьбе против врагов ему представлялось вполне приемлемым. Если белые люди будут бороться с племенами муцо и панчев, они будут терять силы. Он посмотрел на посланцев. Чужеземцы ему понравились. Ципе уже рассказывали, что этот белый человек в доспехах защитил своего спутника Чиму от подозрений в предательстве и других бед, а главное, он изучал язык чибчей. С таким человеком можно иметь дело. Надо попросить его побыть здесь несколько дней, чтобы показать ему силу государства чибчей, его культуру и богатства.

— Я принял с удовольствием твои подарки, — продолжал наконец Тисквесуса. — Однако я должен обдумать твои предложения. Ты получишь ответ не позднее, чем через пять дней.

— Я благодарю тебя, великий ципа.

— А почему тот, другой, священнослужитель, молчит?

— Он не знает языка муиска.

— А что у него в руках?

— Символ и слово нашего Бога.

— Слово, которое можно держать в руке? — сказал Тисквесуса и в первый раз забыл сохранить строгое выражение лица. — Разве слово вашего Бога — это ящик, который он держит в руке?

Фернандо, взяв у монаха Библию, протянул ее чибче. Тот открыл ее, пощупал пергамент, долго рассматривал буквы и цветные заглавные виньетки красных строк, подносил к уху книгу, прислушиваясь, и наконец отдал ее Фернандо.

— Она не сказала мне ничего, — произнес он с некоторым недоумением. — Что от нее толку, если она остается немой?

— Она может только моими устами говорить с тобой, — старался защитить книгу лейтенант. — Белые люди могут рисовать свои мысли и слова на пергаменте, чтобы каждый, кто умеет разгадывать их, мог узнать смысл слов и содержание мыслей.

Ципа покачал головой. Он никак не мог понять, какая от всего этого польза. Он сделал знак своим телохранителям.

— Белые люди будут обедать со мной, — сказал он. Тут же появился паланкин, в который взошел ципа, и носильщики быстро унесли его из зала.

В саду Фернандо и брата Корнелия встретила свита вельмож. Они вежливо посторонились, освобождая место для гостей. Уже распространилась весть, что ципа беседовал с пришельцами лицом к лицу. Такого еще никогда не было ни с самыми значительными вельможами, ни со жрецами, ни с посланниками.

Неожиданно появился из крытой плетеными растениями галереи Чима, улыбавшийся, как ясное солнце, всходящее над горизонтом.

— Там стоит та, о которой я тебе рассказывал, — проговорил он, — Аита, девушка, которой принадлежит мое сердце.

Фернандо сразу стало жарко. Эти глаза он знал — это была девушка, поливавшая утром цветы водой из пруда.

— Аита, — произнес тихо Фернандо, и опять это короткое имя показалось ему волшебной музыкой. Так вот она какая, «с губами, как морская волна», юная, стройная индеанка, покорившая сердце лейтенанта. И надо же случиться, что Чима выбрал именно ее из всех девушек своего народа, Чима, друг и брат в тяжелые и счастливые дни...

Во время трапезы ципа сидел скрытый от взоров за ширмой. Вельможи, не смущаясь этим, вкушая яства, вели разговоры с невидимым повелителем. Женщины и девушки ближайшего окружения ципы обслуживали гостей. Аита подавала Фернандо, она как раз принесла очередное блюдо — земляные груши и сушеный мед. Он поблагодарил ее взглядом. Возле лейтенанта на почетном месте сидела первая жена ципы, Вайя, хозяйка дома. Она, похоже, получила хорошее воспитание. Ее высказывания, тонкие и уместные, вызывали всеобщее понимание. Она спрашивала лейтенанта об обычаях и нравах людей в далекой Испании, просила рассказать, что белые люди употребляют в пищу, интересовалась плодами, растущими в Испании, тем, как одеваются мужчины и женщины, как работают и отдыхают. Фернандо, насколько мог, старался удовлетворить ее любознательность.

Вайя поинтересовалась, не князь ли он на своей родине. «Боже мой, кто я на своей родине? Беглый студент, отверженный, тот, кого ноги кормят, авантюрист», — подумал про себя Фернандо. Но через мгновение он сказал:

— Я начальник кавалерийского отряда, меня называют лейтенантом.

Она внимательно на него посмотрела.

— Значит, ты тот, кто управляет этими большими животными? — спросила она с нескрываемым изумлением. — Тогда я понимаю, почему вы можете, не дрожа от страха, смотреть в лицо нашему ципе. У меня большая просьба: сегодня мы торжественно отмечаем закат солнца, приходи со своим животным и покажи нам, как ты на нем ездишь.

— А вы не испугаетесь?

— Но ты же будешь следить, чтобы с нами ничего не случилось, не так ли?

— Хорошо, я приду, — сказал Фернандо, — а ты проси повелителя, чтобы он даровал нам свою дружбу.

— Договорились. Так и должно быть, повелитель животных.

Так лейтенант получил еще один титул.

После обеда посланцы пошли осматривать город.

Чима показал белым все, что они хотели посмотреть: мастерские художников, гончаров и мастеров украшений из перьев, рынок, где продавались различные товары, раскупавшиеся жителями других районов страны, — золото, фрукты, рыбу, перья, шкуры зверей, медь, — и многое другое.

— Разве после увиденного вы сможете утверждать, что они дикари? — спрашивал Фернандо монаха.

— Но они язычники, — возражал угрюмо брат Корнелий. — Я не вижу ни одной церкви в этом городе. Однако они у них обязательно будут — с башнями, колоколами и святыми алтарями, чтобы ересь и грехи были изжиты повсюду.

— Конечно, падре, это будет, но это должно произойти без войны, по-доброму...

— По-доброму? Брат Фернандо, что за путь ты выбираешь? Ты думаешь, что языческий князь откроет свое сердце словам всевышнего? Ты разве не видел, как невнимательно этот языческий вождь рассматривал святое писание?

— Он сказал: «Она не говорит мне ничего». И это понятно, падре, он же не знает об умении писать и читать.

— Увидим, как он отнесется к живому слову Бога, и будет ли он от этого проклят или спасен. И если он не примет святого крещения, мы отряхнем прах с наших ног и уйдем. Но потом придем опять, покарать их огнем и мечом.

— Посмотри на эти прекрасные сады...

— Они будут растоптаны!

— Дворцы...

— Они будут преданы огню!

— Брат Корнелий, во имя Господа Бога, будь милосердным к нищим духом! Они живут по воле всевышнего и его законам, не зная этого. Они почитают плодородие, солнце и луну, свет которых их восхищает и пугает. Разве ты хочешь осудить их на вечные муки, прежде чем они научатся понимать?

— Я молюсь день и ночь за них. Но я молюсь и за тебя, брат Фернандо. Я постоянно молчал в эти дни, и дальше буду молчать, но мои глаза открыты, и уши тоже начеку.

Чима шел рядом с ними, опустив голову. Он разобрал не все из этого напряженного разговора, но прекрасно понял его смысл. Неужели священнику не по нраву прилежные работники, улыбающиеся женщины, веселые дети на улицах? Что на земле может вызвать улыбку и доброе слово у этого священника? Может быть, его разбудит сегодняшний праздник?

— Сегодня вечером в вашу честь будет праздник, ваше преподобие, — сказал Чима по-испански.

— От этого праздника я буду держаться подальше, сын мой, — ответил доминиканец мрачно, — и, если ты хороший христианин, ты тоже туда не должен идти. Эти праздники — порождение темных сил сатаны, они отвращают людей от святого пути.

— Мы не должны отсутствовать, чтобы не обидеть ципу, — сказал Фернандо.

— Ты можешь участвовать, брат Фернандо, но все-таки не забывай, что облечен полномочиями императора и находишься под покровительством креста.

— Я помню об этом, брат Корнелий.

— Я хочу сегодня вечером обдумать свои дела и поступки, — проговорил доминиканец, — и ты, сын мой Чима, разделишь со мной мои молитвы. Будь стойким и окажи сопротивление соблазнам этого праздника. Ты же христианин, ты первый из твоих братьев получишь доступ в небесное царство.

Чима молчал. Не принять участие в празднике? Почему же? Здесь монах не имеет над ним власти, ведь Чима — представитель высшей знати-уцакве. Учение белого Бога... Оно осталось ему чуждым, несмотря на крещение и торжественный обет.

Но он еще не освобожден ципой от службы испанцам, Чиме надо возвратиться с белыми в лагерь, как только состоится заключение договора. И остаться тайным осведомителем в стране чужеземцев. Чима заставил себя согласиться с желанием священника.

— Я слушаюсь, ваше преподобие, — сказал он, хотя все его помыслы были на празднике.

Аита

Все началось с вступления барабанов. Через сады доносилась ритмическая дробь. Эти звуки поневоле заставляли быстрее пульсировать кровь, а ноги сами просились в пляс. Однако коричневокожие женщины и мужчины стояли в ожидании на галереях и подходах к залу. Они попивали чичу и пульке, покуривали зуагуай (табак), ели маисовые лепешки и фрукты, шепчась и посматривая на взнузданную лошадь Фернандо, беспокойно стоявшую на садовой дорожке.

 

Наконец появился паланкин с ципой. Вельможи и свита сразу задвигались, когда повелитель вышел из паланкина и уселся в своей ложе, завешенной красивой драпировкой так, чтобы он хорошо мог видеть происходящее на большом дворцовом дворе.

Загремели барабаны. Фернандо вскочил на коня. Он был одет в одежду чибчей, еще с утра очень понравившуюся ему. Теперь он отличался от окружающих только цветом кожи, но вечерний сумрак старался устранить и это различие.

Люди затаили дыхание. Всадник возвышался перед ними как статуя и, успокаивая лошадь, ласково похлопывал ее по шее. Она отвечала тихим ржанием.

Фернандо пустил коня короткой рысью и перед ложей повелителя чибчей, подняв руку, приветствовал его. Потом он поднял коня на дыбы. Конь, перебирая передними ногами в воздухе, повернулся на задних ногах и встал на все четыре. Фернандо повторил этот впечатляющий номер несколько раз. Чибчи испуганно и с удивлением следили за представлением, барабаны гулко гремели, а удары копыт отдавались диким стаккато. Все зрители единым вздохом перевели дыхание.

Лошадь, переступая с ноги на ногу, стояла на месте, прядая ушами и блестя глазами. Следующим был дикий галоп, настоящая атака на сердца коричневокожих зрителей. Копыта забрасывали песок на галерею, где участники праздника зачарованно наблюдали за вольтижировкой Фернандо, как за чудом небесных сил.

Потом случилось совсем невероятное. Проезжая мимо ложи ципы, Фернандо вдруг остановился, соскочил коня и приветствовал повелителя страны, на мгновение отдернувшего занавеску, чтобы на глазах всего народа показать чужеземцу свое лицо еще раз. И, о чудо! Ни с всадником, ни с конем ничего не случилось.

Потом начались танцы. Напротив ложи ципы образовалось девять рядов танцующих, державшихся за пояс впереди стоящего. Сближаясь мелкими легкими шагами, они образовали девять кругов, которые вскоре распались, образовав длинную переплетавшуюся змейку, по сигналу тоже рассыпавшуюся на девять рядов самозабвенно танцующих индейцев.

По сопровождавшим танец выкрикам и жестам Фернандо сообразил, что девять кругов символизируют, видимо, девять племен, входящих в государство чибчей. Фернандо уже на память знал названия всех этих девяти племен, о которых Чима довольно часто рассказывал: сачика, тиньяка, чипата, сабойя, ирака, тунья, мусквета, гуатабита и чиа.

Танец единения закончился выступлением воинов с танцем-заклинанием победы, оружие воинов в постоянном движении перекрещивалось так, что зрители имели основание беспокоиться о безопасности танцоров. Однако каждое движение отличалось отточенностью и соразмерностью.

Потом на площадке двора появились украшенные цветами девушки. Они с легкостью и изяществом закружились на площадке, плавно перебирая руками, как бы заклиная кого-то. Этот танец символизировал плодородие, любовь и жизнь.

И тут Фернандо увидел знакомые глаза. Перед ним танцевала Лига. Она, не отрываясь, смотрела на него, танцуя перед ним и для него, как бы очаровывая его и приглашая к танцу, ее темные глаза горели.

Забыв все на свете, лейтенант бросился в толпу танцующих. Никто даже не обратил на него внимания. Он был захвачен водоворотом, барабаны грохотали, чибчи самозабвенно пели и танцевали, и он пел и танцевал вместе с ними. Перед ним кружилась девушка. Ее глаза, рот, ее стройное тело заставляли пламенеть сердце Фернандо. Он был заворожен ритмом танца и, самое поразительное, интуитивно угадывал связь незнакомых дотоле движений.

А в своей ложе, довольно улыбаясь, восседал ципа Тисквесуса.

Фернандо, прислонившись к дереву, с удовольствием вдыхал прохладный горный воздух, упиваясь им. Счастливые часы! Внезапно перед ним в этом ночном экзотическом саду появилась Аита, бронзовокожая, красивая, с горящими дикими глазами.

Он заговорил с ней. Его сердце было переполнено ею, а уста не могли достаточно полно выразить все чувства. Он искал нужные слова и образы, переводя их мысленно на язык чибчей, чтобы открыть свою душу. И чувствовал, как еще плохо и мало знает язык народа Эльдорадо.

Она же доверчиво смотрела в глаза белому человеку и не скрывала искреннего расположения. Ее очи были бездонны и темны, губы подобны изгибам морской волны, а иссиня-черные волосы покрывали плечи, как плащ царицы ночи.

Звезды мерцали над ними в безбрежном и бездонном небе.

У Фернандо захватило дух, сердце бурно колотилось в груди. Он осторожно погладил ее по волосам. Она не оттолкнула его руку. Он взглянул на нее и тихо сказал:

— Около нас стоит вездесущий Бог и дарит нам эту счастливую ночь!

Она улыбнулась, ничего не ответив. Их объяло какое-то волшебное чувство, ищущее выхода из сердец.

Фернандо наклонился и нежно поцеловал ее. Аита испугалась, застыв от неожиданности, ибо этот способ общения влюбленных чибчи совсем не знали, так же как его не знали в то время жители Перу и Мексики.

Над Кордильерами поднималась круглая луна — Чиа, любимая богиня ночи. Она с улыбкой смотрела на затерянную счастливую долину народа чибча, заглядывала во все уголки сада, во все закоулки дворца, — везде радовались жизни, пели, танцевали и любили люди рода человеческого. А барабаны продолжали далеко разносить свои неистовые волнующие ритмы.

На следующий день они опять стояли перед Тисквесусой, и монах с необычной собранностью и красноречием проповедовал слово Божье, а Фернандо переводил слова этого ревностного миссионера.

Тисквесуса слушал заклинания патера с совершенно непроницаемым выражением лица. Поодаль сидели два советника ципы с исключительной памятью, которые, запомнив слова чужого жреца, должны будут повторять их своему повелителю так часто, как будет нужно. Монах говорил с увлечением, почти яростно, но не чувствовал никакого отклика. Наконец, видимо, решив больше себя не утруждать, он закончил с угрозой:

— Но кто не захочет услышать слово Божье, того постигнет возмездие. Его поразит молния, как сжигает она в лесу непокорное могучее дерево, не склоняющееся перед грозовым ураганом! Пусть «великий индейский князь» определит свое отношение к подлинной вере.

Но «князь» не хотел ничего понимать. Он только приветливо кивнул, поблагодарил чужого жреца за его старания, обещал все обдумать и о своем решении известить посольство. Монах и Фернандо получили в подарок по золотому увесистому кубку и были препровождены в свои покои.

Придя к себе, доминиканец закинул свой кубок в угол и разразился дикими проклятиями. Фернандо, однако, не разделял его необоснованных претензии, и он очень сожалел, что монаха вообще включили в посольство.

Двумя днями позднее Чима наконец сумел несколько отвлечься от своих тяжелых и сложных обязанностей. И во время вечерних посиделок по индейскому обычаю присел рядом с Аитой, которой готов был отдать свое сердце. Но девушка сразу встала и отошла в сторонку. Да, он слишком долго отсутствовал. Итак, похоже, ее сердце принадлежит другому. Наверно, тому, кто сидел с ней рядом, пока Чима был вынужден находиться в стане белых пришельцев.

Чима скрывал свою печаль даже от Фернандо. Он безмолвно переживал свою сердечную боль, пока однажды утром не увидел у пруда Аиту с другим, и этим другим оказался Фернандо.

В детстве и отрочестве Чима получил очень серьезное воспитание в храме Суамокс. Он хорошо научился скрывать свои чувства и переживания, что должен уметь делать каждый предводитель-уцакве и тем более принц. Но теперь он остановился как вкопанный. К своему безграничному удивлению, он заметил, что девушка относится к Фернандо с особой нежностью. Они что-то говорили друг другу, и вдруг... она погладила его по щеке, а он в ответ улыбался.

Фернандо вздрогнул, увидев глаза Чимы. И понял, как больно обидел Чиму. Наверное, надо попытаться объяснить, однако Чиме вряд ли от этого будет легче. Он повернулся и, кивнув на прощанье Аите, пошел в свою резиденцию, где его уже заждался монах.

Земля тихо дрожала. Под поскрипывающими балками потолка стоял на коленях лейтенант Фернандо перед братом Корнелием и исповедовался в своих грехах за прошлый день. Да, он согрешил, он соблазнился барабанными призывами, дьявольскими танцами и был опьянен ядом праздника. Он отбил — и это самое ужасное его прегрешение — у своего коричневого друга, христианина Чимы, его девушку. Он полюбил язычницу, он полностью в ее власти. Но это еще не все. Он не только не раскаивается в этом, он счастлив. Где же выход из этого лабиринта? Сможет ли падре дать добрый совет?

Монах стоял строгий и мрачный. Он молчал, когда лейтенант страстно перечислял свои прегрешения, молчал, пока безмолвие не стало непереносимым.

— Ты наделал много ошибок, — сказал он наконец. — И должен искупить свою вину!

— И это я тоже знаю. Я хочу раскаяться от всего сердца. Но разве это чему-нибудь поможет?

— Избегай встреч с язычницей! Не потакай соблазнам!

— Нет, — сказал Фернандо, поднимая лицо от земли.— Требуй от меня чего хочешь, падре, прикажи молиться и смириться, требуй жертв и самобичевания, но не отрывай меня от Аиты.

— Как, ты не раскаиваешься?

— Разве в писании не сказано: «... и Он создал людей, мужчину и женщину, которые были связаны друг с другом»?

— Не тебе толковать писание! Ты виноват перед Богом, приняв участие в святотатственном празднике. Ты будешь проклят церковью без пощады!

— Я это знаю, падре.

— Ты будешь поститься.