Суворовцы

Преподаватель математики, старший лейтенант Петров, давно заметил, что охотнее всех подсказывает тот, кто сам плохо знает. Вот и на этот раз. Едва стоящий у доски воспитанник запнется, как с парты несется свистящий шопот. Ну, конечно, подсказывает Ш. Ах, этот Ш.!.. Он вспыльчив и несдержан. И никак его не убедишь, что эти качества не к лицу будущему офицеру. К тому же он частенько ленится, у него по трем предметам двойки. Вступил он в комсомол в числе первых, но это мало изменило его.

— Воспитанник Ш., — говорит преподаватель, — идите к доске.

Из-за парты выходит плотно сложенный, с блестящими черными глазами подросток, кажущийся значительно старше своих четырнадцати лет. И с первого вопроса преподаватель обнаруживает полное незнание урока.

— Вы часто подсказываете, даже тогда, когда сами не знаете, — говорит преподаватель. — Ставлю вам двойку.

Вот тут-то во всей полноте и сказалась необузданность характера Ш. Взмахом руки он сбросил со стола чернильницу, поднял с пола мусорный ящичек и бросил его в воспитанников. С криком: «Я знаю, знаю!» он вихрем вылетел из класса.

Такой поступок требовал самого строгого взыскания. Но преподаватель не спешил с ним, решив применить к Ш. «комбинированное» воздействие. Было созвано комсомольское собрание. Один за другим суворовцы резко осуждали поведение товарища. Краска стыда залила лицо Ш., когда поднялся самый младший комсомолец и сказал:

— Ш. старше меня, и я должен брать с него пример. А чему я научусь у него? Он дико ведет себя, учится плохо. Надо у него отобрать билет, чтобы нам за него не было стыдно.

Но Ш. не исключили из комсомола. От него потребовали изменить свое поведение и подтянуться по всем предметам. А родителям от имени всего собрания написали письмо. Взволнованный Ш. обещал точно выполнить решение товарищей.

После собрания старший лейтенант Петров сказал:

— Воспитанник Ш., вы совершили проступок, за который должны понести наказание. По приказанию командира роты, немедленно отправляйтесь в карцер.

И Ш. по-военному ответил:

— Есть отправиться в карцер!

Уже со следующего дня комсомол взял самоподготовку Ш. под свой контроль. Мальчик стал заметно подтягиваться. Вот только по русскому языку у него оставалась неудовлетворительная оценка.

Однажды Ш. вызвали на бюро комсомола, и он сделал подробный отчет, как выполнил решение собрания.

Когда узнали, что он очень любит поэму «Ануш», все стали просить рассказать ее содержание. Ш. охотно согласился, но он плохо знал русский язык и попросил дать ему срок для подготовки. С этого времени Ш. не расставался с учебником русского языка. У него завелась тетрадка, в которую он переписывал отрывки из Пушкина, Тургенева и Чехова.

А потом наступил день радости и для самого Ш. и для всех комсомольцев: в журнале преподавателя русского языка против фамилии III. появилась четверка.

Теперь Ш. стал образцовым суворовцем.

Десять ударов по врагу

Враг изгнан из пределов нашей Родины. Какая радость, какое торжество! С напряженным вниманием слушали комсомольцы доклад о выступлении товарища Сталина. Десять исполинских ударов! Под их тяжестью рассыпались сто двадцать «непобедимых» дивизий, и раненый фашистский зверь уполз в свою берлогу.

Кто-то сказал:

— Давайте подробно изучим каждый удар.

Предложение пришлось всем по душе. Тут же, на комсомольском собрании, договорились, как это сделать.

На другой день раздобыли десять листов ватманской бумаги. Каждой тройке комсомольцев дали задание: изобразить на листе «свой удар» стратегически и оформить его художественно.

И закипела работа.

— Несколько дней подряд, — вспоминает комсорг, младший лейтенант Веркин, — библиотечным работникам от наших комсомольцев житья не было. Они перерыли все подшивы газет, все журналы. Переписывали, срисовывали, вырезывали. Из одного листа брали описание сражения, из другого стихи, из третьего портрет командующего фронтом.

К назначенному сроку все «десять ударов», были готовы. И тут возникла новая мысль: разыскать в городе участников всех ударов и пригласить их в училище на собрание. С помощью политотдела и эта задача была решена. Вот только участника удара в Венгрии не удалось найти. Все приглашенные оказались орденоносцами и получили они ордена за участие именно в этих боевых делах.

На собрании юные суворовцы, путешествуя указками по своим листам, с такой уверенностью рассказывали о тактических и стратегических особенностях каждого удара, что вызвали восхищение у гостей. В свою очередь, гости, рассказав о том, что видели своими глазами и как сами лупили немцев, привели хозяев в состояние восторга и… «черной» зависти.

Из десяти листов сделали альбом, и теперь он служит всем суворовцам прекрасным пособием при изучении доклада товарища Сталина.

Любимый предмет

Когда спрашиваешь себя, чем объяснить тот азарт, с которым суворовцы изучали знаменитые «десять ударов», то находишь ответ сразу же: во-первых, суворовцы страстные патриоты, во-вторых, они уже сейчас чувствуют себя военными людьми. Преподаватель истории, старший лейтенант Изюмский, отлично понимает это, и ни один урок у него не проходит без того, чтобы не задеть этих «живых струн» у своих учеников.

Я видел, какими жадными глазами смотрели суворовцы на доску, когда преподаватель чертил схему сражения на Чудском озере. Перед суворовцами вырисовывался полководческий гений их великого предка — Александра Невского. И тогда, семьсот с лишним лет назад, шли немцы на нашу землю, и тогда они с наглой самоуверенностью применяли свой «клин», который славяне прозвали метким словом «свинья», и тогда этот клин был зажат в русские клещи, и тогда немецких бандитов провели по русской земле под конвоем в качестве пленных. Как свежо, как правдиво и гордо звучат слова, сказанные семь столетий назад: «Кто с мечом к нам войдет, от меча и погибнет. На том стоит и стоять будет русская земля».

Да, история — захватывающе интересный предмет. Вот несколько характерных выдержек из дневника наблюдений преподавателя Изюмского:

«Как бы тяжело ни было на сердце, стоит зайти в класс — и куда все денется! Пытливые задорные глаза, едва сдерживаемая энергия.

На передней парте сидит воспитанник Селецкий. Умный взгляд серых глаз, ямочки на щеках. Перед уроком он говорит мне таинственно-доверительно:

— Древние римляне не додумались сделать катапульт автоматическим, а ведь стоило только приделать вот здесь крючок. — И он из-за спины вытаскивает макет катапульта, сооруженный из сложной системы палочек, жестянок, ниточек.

Другой притаскивает в класс целое средневековое войско, сделанное из желудей и воска. Где они достают все это — никто не ведает.

…На окне класса, между двумя рамами — выставка макетов: осадная лестница, мортира из глины, лодка викингов. Подводят меня к окну и ждут: похвалю ли?

…Подходит воспитанник Головин и докладывает:

— Товарищ старший лейтенант, послезавтра день рождения комсомола, а у меня по истории „четыре“. Прошу спросить меня еще раз, чтобы я мог подтянуться».

Настоящий суворовец

Я упомянул о наказании, которому старший лейтенант Петров подверг воспитанника Ш. Конечно, наказание далеко не основное средство воспитания в Суворовском училище. Но оно существует, и тот не настоящий суворовец, кто принимает его с ропотом. «Суворовские школы, — пишет автор известных мемуаров „50 лет в строю“ генерал-лейтенант Игнатьев, — строятся по образцу кадетских корпусов именно потому, что основной их задачей является воспитание, а в отношении некоторых ребят и перевоспитание, искоренение всякой грубости в обращении и борьба с матерью всех пороков — ложью и неправдой. Бодро и прямо в глаза смотрели мы, кадеты, в глаза начальнику, и, провинившись, не роптали на наложенные дисциплинарные взыскания. Мы переносили их, как подобает настоящему солдату».

Интересный случай рассказал мне офицер-воспитатель старший лейтенант Баталов.

Время от времени офицеры осматривают тумбочки своих воспитанников: нет ли там лишних вещей. Однажды, Баталов обнаружил в тумбочке К. два куска туалетного мыла и несколько обмылков. Мыло, за исключением одного куска, было сдано старшине, а К. офицер сказал, что туалетного мыла достаточно иметь один кусок и накапливать его незачем.

Спустя немного времени К. явился к старшине и доложил, что кусок мыла, лежавший у него в тумбочке, «пропал». Конечно, старшина выдал К. другой кусок. Каково же было огорчение офицера-воспитателя, когда он узнал, что «пропавшее» мыло припрятал сам К.

Кто такой К? Это один из образцовых воспитанников. Он комсомолец, за отличную успеваемость награжден грамотой ЦК ВЛКСМ, поведение его безукоризненное. И вот такой случай. Конечно, К. не украл мыло, он его «сэкономил». Воспитанному в своей станице в духе большой домовитости, ему очень хотелось привезти на каникулах матери этот розовый ароматный подарок. Но К. солгал, а суворовец лгать не должен. Воспитание у будущих офицеров чистосердечия и правдивости — одна из важнейших задач Суворовских училищ. Как поступить офицеру-воспитателю? С одной стороны, он обязан был К. наказать. «В случае оплошности взыскивать и без наказания не оставлять, понеже ничто так людей ко злу не приводит, как слабая команда», — говорил Суворов. Но ведь К. — отличный мальчик и провинился впервые. После размышлений, офицер решил о поступке К. сообщить его матери. И вот мальчик, узнав об этом, померк, потух. Прежняя радость жизни, с какой он все делал, угасла. Вскоре он совершил и другой проступок, и когда офицер наказал его и за это, К. откровенно признался, что считает себя обиженным, поэтому и ведет себя плохо.

— Ну, и что же, — спросил я, — так а нем это чувство обиды и осталось?

Баталов горделиво улыбнулся.

— Он и учится и ведет себя даже лучше, чем до этого случая. Ведь офицер-воспитатель есть второй отец. И как отец, я не только наказываю, но и нахожу путь к сердцу моих воспитанников. Я душевно побеседовал с К., и чувство обиды в нем растаяло. Теперь я могу с уверенностью сказать: он настоящий суворовец.

Первое качество воина

Глубоко сознательно повинуется солдат, повинуется офицер. И это качество в Суворовском училище воспитывают настойчиво, повседневно.

Однажды, во время урока, преподаватель математики, старший лейтенант Совайленко, приказал воспитаннику Т. выйти из-за парты и стать у двери. Это было наказание за систематическое подсказывание. Т., отличавшийся болезненным самолюбием, встал, но из-за парты не вышел. Преподаватель повторил приказание. Но тот не двинулся с места. Тогда офицер сказал:

— Вы совершили дурной поступок и должны понести наказание. Но вы моего приказа не выполняете и тем усиливаете свою вину.

Т. попрежнему оставался за партой, упорно не желая подчиниться.

— Воспитанник Т., — сказал преподаватель, — вы готовитесь стать офицером. Как офицер вы будете повелевать. А Суворов, чье высокое имя вы носите, говорил: «Научись повиноваться, прежде чем будешь повелевать другими». Великий полководец и ученик Суворова — Кутузов, повторял: «Беспрекословное повиновение начальникам есть душа воинской службы». На этом строятся отношения в нашем училище между воспитанниками и их начальниками. Вы отказываетесь признать это правило, этим самым вы самовольно освобождаете себя от своих обязанностей. Раз это так — я не могу считать вас своим воспитанником.

С этого времени преподаватель перестал вызывать Т. к доске, не проверял его тетрадей, не спрашивал его, когда он поднимал руку. Чем дальше, тем сильнее смущало это Т. Не были на его стороне и товарищи. «Зачем ты упрямишься? — говорили они ему. — Ведь ты же неправ».

Мальчик глубоко задумался над своим поступком. Однажды он сказал во время урока:

— Товарищ лейтенант, не сердитесь на меня!

— Я не сержусь на вас, — ласково ответил преподаватель. — Я очень, очень хочу, чтобы у меня с вами были такие же отношения, как и со всеми воспитанниками.

Тогда Т. сказал:

— Товарищ лейтенант, разрешите выполнить ваше приказание.

И, выйдя из-за парты, стал у двери.

В туалетной комнате

Мальчики, которым в семье прививалась любовь к опрятности, приняли в Суворовском училище режим чистоплотности без усилий и даже с удовольствием. Пробежать в туалетную комнату, сделать там холодное обтирание и долго потом чувствовать, как разливается по телу теплота — какое это наслаждение! Грязная обувь — что замусоренный пол: как бы чисты стены ни были, а комната выглядит грязной. Зато какое удовольствие ходить в начищенных, тускло поблескивающих ботинках: хоть танцуй в них на зеркальном паркете. Если мальчик не почистит утром зубы и по этому поводу целый день испытывает беспокойное чувство — значит, привычка быть всегда чистым и свежим стала для него второй натурой.

Но второй натурой может стать и совсем другая привычка: не замечать грязи, ходить всегда растрепанным. И, надо сказать, в числе мальчиков, прибывших в Суворовское училище, были и такие.

— Вы видели в моем отделении воспитанника с светлоголубыми глазами и с длинными ресницами? — сказал мне офицер-воспитатель, старший лейтенант Маняк. — Можете представить, я его раньше только по этим глазам и узнавал, — такой он был всегда перепачканный. Ботинки в грязи, гимнастерка в мелу, лицо чуть ли не в саже. Даже непонятно, как и где он так измазывался. Казалось, что чистота была ему прямо ненавистна. Если преподаватель говорил ему: «Воспитанник Д., выйдите из класса, приведите себя и порядок и потом возвращайтесь», то он принимался хныкать, ворчать, на что-то жаловаться. Если преподаватель настаивал, тот вступал с ним в пререкания. Из класса приходилось выводить его чуть ли не силой.

Я заметил, что он любит кино до страсти. Однажды, когда воспитанники построились, чтобы итти смотреть «Чапаева» (дело было вечером, в субботу), я вызвал Д. из строя, сказал ему, чтобы он взял полотенце, щетки, крем и шел за мной. Мы прошли в туалетную комнату. Там я приказал ему привести себя в безупречный порядок, а сам сел на табурет и стал читать книгу. Он вздыхал, ворчал, плакал, обещал быть всегда аккуратным, лишь бы только я его сейчас отпустил в кино, но я оставался глух ко всем его причитаниям. Потеряв надежду умолить меня, он, роняя слезы на щетку, стал начищатъ ботинки. Отпустил я его лишь тогда, когда он принял вполне приличный вид. К счастью Д., сеанс еще не кончился, и мальчик успел насладиться великолепным зрелищем чапаевской атаки.

Та же история повторилась и в воскресенье, и в следующую субботу. На экране в клубе шел Бородинский бой, доносился треск аплодисментов, а Д. мылся и чистился в туалетной комнате. Потом мы пошли вместе в клуб и по дороге я спросил: «Скажите, Д., вам не стыдно за того суворовца, к которому надо приставлять няньку?» А после кино я рассказал Д., как бывает приятно человеку от сознания чистоты и свежести своего тела и своей одежды.

Вы, конечно, догадываетесь, чем это кончилось? Впрочем, вы сами видели Д. во время урока. Такой он теперь всегда, — чистый, свежий, безукоризненно опрятный. Он стал гораздо лучше учиться. И мы, офицеры-воспитатели, давно заметили: чем больше воспитанник внешне подтянут, тем больше он подтянут и внутренне.

Физ-культ-ура!

Солнце. Сияет небо, сияет снег, сияют глаза, зубы и румяные щеки суворовцев. На белом снежном фоне их ладные фигурки в черных шинелях выглядят, как отпечатанные тушью.

— На лыжи становись! — раздается команда. — Веером вправо ма-арш!

Через минуту суворовцы выстраиваются поперек широкой снежной дороги, что спускается к синеватому льду реки. Один за другим несутся вниз лыжники. Но в момент наибольшего разгона лыжи вдруг становятся на ребра, и суворовцы, заработав палками, начинают подниматься вверх.

Нет, это не забава, не развлечение: это тренировка, трудный урок. Суворовцы спускаются то в высокой стойке, то в низкой. Они тормозят то двумя ногами, то одной. Они поднимаются «елочкой», «лесенкой», «прямой». Это будут настоящие лыжники! Да что там «будут»! Вот синеглазый мальчик — он уже сейчас так легко скользит по снегу, что зависть берет.

Вечером я беседовал со старшим лейтенантом Дорошенко. Он окончил Ленинградский институт физкультуры им. Лесгафта, и теперь прививает суворовцам ту влюбленность в культуру тела, какой отличаются все воспитанники этого замечательного, дважды орденоносного института. С гордостью рассказывает он, как суворовцы, встретившись с воспитанниками ремесленного училища, во всех состязаниях заняли первые места.

Я спросил:

— А кто тот синеглазый лыжник, который так ловко поднимался сегодня «елочкой» вверх?

Лицо Дорошенко просияло.

— Ах, так это же Володя П.! Вот вам пример всемогущества физкультуры. Он пришел в училище со впалой грудью, с вялыми мускулами, предрасположенный ко всяким болезням. Постоит немного в тени — начинает чихать, выйдет на солнышко — то же самое. Здесь, в училище, он узнал, как Суворов, вот такой же в детстве слабосильный, закалял себя. П. сказал: «Если я суворовец, мне чихать нельзя». И стал он все свободное время проводить на спортплощадке. Особенно полюбилась ему гимнастика на спортивных снарядах. То и дело просил он меня показать что-нибудь новенькое на параллельных брусьях. А теперь и сам руководит кружком гимнастов. За 6 месяцев он прибавился в весе, вырос и очень развил грудь. И, конечно, давно забыл, как чихают.

— Одним словом…

— Одним словом, физ-культ-ура! — весело перебил меня жизнерадостный лесгафтовец.

Теперь суворовцы не оконфузятся

Офицер должен быть строен и ловок. Неуклюжие, топорные движения офицеру не к лицу. Давно известно, что танцы развивают ловкость и гибкость. В Суворовских училищах им отводятся учебные часы на равных правах с другими уроками.

Но суворовцам в танцах вначале не повезло. То ли суворовцы сочли это занятие несерьезным, то ли им надоели всякие там экзерсисы, «па-марше» и «па-шассе», но только занимались они неохотно. «В движениях мальчиков, — жаловалась преподавательница танцев Лидия Николаевна, — не было и намека на ловкость и мягкость: не танцовали, а в строевом шаге кружились».

Как-то среди воспитанников разнесся слух, что политотдел собирается устроить встречу суворовцев и учениц средней школы с выступлениями художественной самодеятельности. Это всех заинтересовало. Проходя по улицам города в строю, суворовцы уголком глаз замечали, что школьницы не отрывают от них любопытных взглядов. Был даже случай, когда девочки, промчавшись мимо окон училища, ловко приклеили на стекло записку со словами: «Население города Новочеркасска горячо приветствует свою гордость — храбрых и мужественных суворовцев». Но ближе сталкиваться с этим «населением» суворовцам пока не приходилось, и понятно то волнение, с каким обе стороны готовились к встрече.

Встреча состоялась. На сцене попеременно появлялись то школьницы, то суворовцы. Пели, декламировали; десять суворовцев выбежали с клинками и отлично сплясали казачий кавалерийский танец.

Кончился концерт, отодвинули стулья к стенам — и оркестр грянул «Костю-моряка». «Но вместо того, — вспоминает помощник воспитателя-офицера Ларин, — чтобы в зале началось движение, суворовцы сбились у стены и с подозрительной внимательностью принялись рассматривать носки своих сапог. Школьницы ждали, ждали, и, не дождавшись, пошли танцовать одни». «Костю-моряка» сменил «чардаш», а после девочки закружились в вальсе. Суворовцы же все еще не выходили из неподвижности. Потеряв надежду, что любование сапогами когда-нибудь кончится, офицеры-воспитатели стали брать своих воспитанников под руку и подводить к гостям. Но «храбрые» суворовцы вырывались из рук и обращались в бегство. Вскоре они и совсем рассеялись, предоставив гостям развлекаться, как им заблагорассудится.

Горько было на душе у будущих офицеров. А тут еще подзуживания:

— Отличились, нечего сказать, — говорили офицеры-воспитатели. — Подумать только, какую ловкость проявили в бегстве. Говорят, гостьи в восторге от манер хозяев…

Каково же было удивление Лидии Николаевны, когда, явившись на другой день за пять минут до начала урока, она увидела всех учеников в полном сборе: один галантно кланялся, приглашая «даму», другой тащил партнера «на себя» и «от себя», третий кружил товарища в вальсе… И все при этом нещадно наступали друг другу на ноги.

Несказанно изумлены были и офицеры-воспитатели, когда увидели, что одна из рот, проделав четырнадцатикилометровый поход, прямо с марша перешла на «польку».

Было воскресное утро. Малышей отправили в кино. Остались только старшеклассники. Но от этого шума и движения в училище не убавилось. Наоборот, жизнь забилась еще сильнее. Дело в том, что к двенадцати часам придут гости. Опять школьницы! Сначала будет музыкальный утренник, потом танцы. Уж теперь суворовцы не оконфузятся! Они достаточно тренировались, даже натертых в походе ног не жалели. Кроме того, они дома, а дома и стены помогают. Куда ни посмотришь, всюду движутся щетки: чистят сапоги, пуговицы, кители. Чистят до блеска, до солнечного сияния, чуть не до дыр.

В углу на табуретке сидит круглолицый мальчик с капельками пота на лбу. Вчера он не успел постричься, и теперь товарищ, раздобыв у старшины машинку, стрижет его. От лба до макушки полоска выстрижена идеально, но машинка закапризничала, и «клиент» в смятении: что, если машинку не удастся наладить до прихода гостей!

Совсем иное расположение духа у его соседа по койке — подвижного мальчика с задорной улыбкой на пунцовых губах. Он уже сменил повседневную гимнастерку на парадный с золотыми галунами китель и, подхватывая то одного, то другого товарища, кружится в тесном проходе между кроватями.

Наконец, все воротнички подшиты, все пуговицы начищены и все пушинки с кителей сняты. Теперь у суворовцев новый повод для волнения: без четверти двенадцать, а гостей все еще нет: придут ли? Наиболее беспокойные задают этот вопрос офицеру-воспитателю. Тот бросает взгляд в окно и отвечает:

— Вьюги нет. Надо думать, не заблудятся.

Напрасные опасения: ровно в двенадцать в зале клуба не остается ни одного свободного места. Первые ряды суворовцы уступили гостям, сами скромно сели позади.

Проходит час, другой — и, странное дело! — о том, что так всех волновало, теперь, кажется, никто даже не вспоминает: и гости, и хозяева — все во власти музыки Глинки, которому посвящено это утро.