Суворовцы

Иван Дмитриевич Василенко

Суворовцы

В городе военных традиций

Я шел по улице. Из-за угла показалась пожилая женщина и рядом с ней подтянутый, стройный мальчик. Черная шинель с ясными пуговицами, черные на выпуск брюки с лампасами, алые в белой окантовке погоны. Незаметно для себя, я пошел за ними. В двух шагах от меня девочка лет шести тянула за руку отца и настойчиво спрашивала, не отрывая глаз от мальчика:

— Это правда или нарочно? Ну, скажи, па-а-па!..

И тут внезапно показался навстречу военный с седыми висками и генеральскими погонами. Я впился глазами в мальчика. Он еще больше выпрямился, резко поднял руку к козырьку и строевым шагом прошел мимо него. Генерал не улыбнулся, он с серьезным, даже строгим лицом тоже поднял руку и ответил на приветствие.

Иду я по заснеженному городу и не могу налюбоваться его широчайшими улицами. И на каждой из них посередине тянется бульвар: одетые инеем, как серебряной бахромой, деревья то поднимаются вверх, на горку, то спускаются вниз, к самой реке. Здесь много прекрасных зданий, и почти все они заняты институтами и техникумами. Новочеркасск — город студентов и профессоров.

Вот огромная площадь. В центре ее, на гранитном постаменте, стоит со знаменем в руке великан. На нем боевая кольчуга. Это неустрашимый донской казак Ермак Тимофеевич, завоеватель Сибири. В старые годы, когда Новочеркасск был столицей донского казачества, здесь в парадные дни церемониальным маршем проходили стройные ряды казаков в чекменях и синих шароварах с красными лампасами.

Немного дальше — дворец. В нем когда-то восседали донские атаманы с булавой в руке.

А вот бывший кадетский корпус. Какое огромное здание! Но ведь это только стены: внутри немцы взорвали все.

Я захожу в краеведческий музей. Здесь много картин: беспредельные донские степи с ковылем, тихая зеркальная река, зеленые виноградники. И вся история донского казачества. На плакате знаменательные слова А. В. Суворова: «Храбрость, стремительный удар и неутомимость Донского войска не могу довольно восхвалить…» Ниже слова Наполеона: «Дайте мне лишь одних казаков — и я пройду с ними всю Европу».

В этом городе военных традиций и создано Суворовское училище! Но где же оно?

На одной из улиц встретились со мной трое ребят с книжками. Один из них, пронзительно горластый, тянул:

Начинай-ка, запевала, Хор наш громкий подпоет. Рота наша зашагала С новой песнею вперед.

Двое подхватили:

Эх, ты, рота боевая, Громче песню, тверже шаг — По названию вторая, Зато первая в делах!

Я сказал:

— Позвольте, какая же вы рота, когда вас трое?

Горластый шморгнул носом и дружелюбно ответил:

— Так это ж не наша песня, а суворовская! У нас в городе все школьники ее поют.

Мы стояли перед массивным домом в стиле ампир. Едва мальчик договорил, как ворота распахнулись и оттуда вышла стройная колонна подростков в черных шинелях с алыми погонами. И уже настоящий запевала звонко затянул:

Кто на утренней зарядке В срок бывает всякий раз? Спальня чья всегда в порядке? У кого в порядке класс?

И настоящая рота дружно грянула:

Эх, ты, рота боевая, Громче песню, тверже шаг — По названию вторая, Зато первая в делах!

Труба зовет

Я в спальне суворовцев. Скупой свет дежурной лампочки освещает только ближайшие кровати. Остальные, уходя рядами в глубь комнаты, расплываются в ночном сумраке. Собственно, ночь прошла: откуда-то, с нижнего этажа, доносится неясный говор репродуктора, — значит, больше шести. Но зимний рассвет — поздний, и стекла огромных окон непроницаемо темны. Между кроватями — тумбочки, а на них, поблескивая пуговицами, лежат аккуратно сложенные костюмы. В спальне так тихо, что слышно дыхание спящих.

И в этой тишине вдруг родились и поплыли, поднимаясь все выше и выше, чистые мягкие звуки сигнальной трубы:

— Слу-шай-те все-е-е-е!

Не успела труба перейти на призывно бодрое: «тара-та, тара-та, тара-та!», как на кроватях взлетели кверху одеяла. Три этажа огромного дома сразу наполнились движением, говором, смехом, топотом ног. Из всех спален понеслись возгласы: «Подъем!.. Подъем!..»

Но прошло пять минут — и все стихло.

Выстроенные поротно суворовцы стоят в своих ленинских комнатах. На мальчиках шинели, перчатки, шапки-ушанки. Крепко затянуты ремни. Команда дежурного офицера — и рота за ротой, печатая шаг, выходит, на улицу.

День суворовцев начался.

С прогулки суворовцы возвращаются с розовыми щеками и сейчас же принимаются за туалет. Куда ни посмотришь, везде движутся щетки: платяные, сапожные, зубные. Плещется и журчит вода в туалетных комнатах: раздетые по пояс, ребята делают холодное обтирание.

Через двадцать минут они опять в строю. Вдоль строя медленно идет ротный командир, а иногда и сам генерал.

Он берет руки каждого воспитанника в свои и осматривает: достаточно ли коротко подстрижены ногти, нет ли под ними «траурной» полосочки. Если пуговица тусклая, или не блестят ботинки, или, слабо затянут пояс, суворовца вызывают из строя и отсылают в туалетную комнату.

Играет труба. По лестницам всех этажей, по бесконечным коридорам идут отделения в столовую. В каждом отделении 25 воспитанников. Отделение — это тот же класс. В большой светлой комнате длинные столы. На столах белый хлеб, сливочное масло, кофе с молоком. По команде: «Садись» каждый занимает свое место. С ними за столом и офицер-воспитатель. Он следит за порядком, учит правильному обращению со столовыми приборами.

После кофе воспитанники строем идут в свои классы и там повторяют уроки. Через час труба возвещает: «Приступить к занятиям». Преподаватели, большей частью люди военные, выходят из учительской и направляются по классам.

Многое надо изучить в Суворовском училище за семь лет. Здесь такая же программа, как и в полной средней школе, а по математике, физике и русскому языку даже шире. Уроки ведут лучшие преподаватели и, будь то география, биология или физика, все знакомят с чем-нибудь новым, интересным. Урок проходит незаметно, и опять слышен голос трубы. На этот раз она дает только две ноты: верхнее и нижнее «до». Прислушайтесь — и почти явственно услышите: «От-бо-ой! От-бо-ой!»

— До свидания, товарищи воспитанники! — говорит преподаватель.

— Счастливого пути, товарищ старший лейтенант! — чеканят в ответ звонкие голоса.

Быстро надеваются перчатки и шапки. По команде: «Бегом ма-арш!» отделение через несколько секунд уже во дворе. Пробежка без шинелей, при любом морозе. И не было случая, чтобы кто-нибудь простудился. А с каким аппетитом они потом завтракают!

После шести уроков — большая прогулка и туалет. И вот труба поет что-то веселое, плясовое: «Обед!»

Первая половина дня окончена.

Наступает отдых в постели. Затем часы приготовления уроков, кружковые занятия.

Вот кабинет истории; из картона и прессованной бумаги кружковцы строят средневековый замок и крепостной вал. В другой комнате занимается литературный кружок; юные поэты, волнуясь, читают стихи. Через плотно прикрытую дверь доносятся плавные звуки вальса «На сопках Манчжурии» — это репетиция кружка народных инструментов. А вот, склонившись над досками, обдумывают очередной ход заядлые шахматисты. Найдется время и для письма родным, и для чтения увлекательной повести, и для того, чтобы подобрать слова для очередного кроссворда.

После ужина каждая рота выстраивается в своей ленкомнате. Дежурный по роте офицер проводит вечернюю поверку. Он называет фамилию воспитанника, и из строя откликается бодрый голос: «Я!» Если кого нет, старший воспитанник докладывает о причине отсутствия.

Поверка кончена. Офицер поднимает руку к головному убору. Торжественно звучат слова Гимна Советского Союза. Они наполняют всю комнату, несутся по длинным коридорам, через стекла окон вырываются на улицу:

«Славься, отечество наше свободное!»

День суворовца окончен. И когда труба в последний раз проиграет свои два «до», хорошо юркнуть в постель и чувствовать, как мягко, тепло и крепко обнимает тебя волшебник-сон.

Один из многих

Кто они, эти мальчики, собранные и согретые здесь заботливой матерью-родиной? Это дети Героев Советского Союза и простых партизан, прославленных генералов и рядовых бойцов, ответственных работников и колхозников, с оружием защищавших свою землю. Почти у каждого мальчика в прошлом жизнь — повесть. Вот Ваня Качура. У него такое обыкновенное лицо: серые с зеленоватым оттенком глаза, не очень правильной формы нос, добродушная улыбка. Глядя на мальчика, ни за что не подумаешь, что к тринадцати годам он успел пережить много тяжелого, много героического. На груди у него две планочки. Да, Ваня Качура награжден двумя медалями: «За боевые заслуги» и «За оборону Сталинграда».

Отчетливо, будто было это вчера, помнит Ваня яркий летний день, когда налетели немецкие самолеты. Их было много, и все они с воем и скрежетом бросали на ванино село бомбы. Задыхаясь, Ваня бегал по дымной улице и нигде не находил своего дома.

В этот день у Вани не стало ни отца, ни матери, ни дома.

Ваню подобрал проходивший мимо инженерный батальон.

Инженерная часть в армии — это военные мастерские на колесах. Много диковинного видел Ваня вокруг себя, но больше всего восхищался он саперным делом. Немцы заложат мины и оставят только маленький проход для своих танков, а наши саперы незаметно переставят ночью их отметки — и на другой день танки с паучьими знаками летят зверх тормашкой: на своих же минах подрываются. А сколько надо осторожности и терпения, чтобы обезвредить вражескую мину. Недаром же говорят: минёр ошибается в жизни всего один раз.

Ваню опасность не пугала, и он с жадностью изучал саперное дело. Надев радионаушники, он целыми днями ходил по полю с длинным миноискателем в руках. Как будто, нет ничего подозрительного, но вот слышится через наушники тонкий писк: «Стоп! Здесь мина!»

Однажды сержант Михеев, лучший в части сапер, отправился ночью чистить проход для наших танков. Пошел с ним и Ваня. Было это под Сталинградом, когда наши доколачивали окруженную немецкую армию. Сержант шел впереди и обезвреживал мины, а Ваня оттаскивал их в сторонку. Вдруг затарахтел пулемет, и сержант, охнув, повалился на землю. На мгновенье Ваня растерялся. Надо поскорее перевязать рану, но пулемет все строчил и строчил. Ваня сбросил с себя шинель, перетащил на нее потерявшего сознание Михеева и, вцепившись в края шинели, проволок его за бугорок. Там он быстро перевязал рану. Теперь сержант был в безопасности. Но ведь наши ждут сигнала, чтобы бросить танки на вражескую оборону. Не возвращаться же! Правда, задание дано Михееву, никто даже не знает, что Ваня пошел с ним. Но другого выхода нет. И Ваня, припав к земле, осторожно пополз вперед. Вот его рука нащупала миноискатель. Теперь за дело!

Через час Ваня вернулся к Михееву. Тот поднял голову.

— Не волнуйтесь, товарищ сержант, — сказал Ваня. — Все в порядке.

Обмороженными пальцами он вынул из кармана сержанта ракетницу и выстрелил. Зеленоогненная лента взвилась к небу. И почти тотчас же донеслось грозное громыхание наших танков.

Ваня опустился на землю, рядом с сержантом, и, сам не зная почему, заплакал.

Гвардии ефрейтор Лялько

А вот мальчик по фамилии Лялько. Он так мал ростом, что вполне оправдывает это имя. Да и лет ему не много: только десять. Но на груди у него медаль «За боевые заслуги» и значок «Отличный пулеметчик».

Историю Лялько узнали в училище из объемистой тетради, которая однажды пришла с фронта. На тетради надпись: «Наш воспитанник». А ниже приписка: «Одобрено всем личным составом бронепоезда».

На бронепоезд, к своему отцу — орудийному мастеру, маленький Лева прибыл с далекого Урала. Как он проехал эти тысячи километров до фронта, никто не знает. Мальчик был смышленый и жизнерадостный. Он интересовался всем. У орудия говорил: «Дяденька, научи меня палить из пушки!» На паровозе упрашивал: «Дяденька, научи меня править паровозом!» Но больше всего полюбился Леве пулемет.

В один из дней случилось страшное в жизни Левы: его отца убила вражеская бомба. Широко раскрытыми глазами мальчик проводил носилки с трупом отца, потом выпрямился и глянул на улетавших немецких стервятников. И столько было в его глазах недетского горя и ненависти, что командир бронепоезда не выдержал, подошел к нему и сказал: «Ты сам отомстишь им, Лева! Зачисляю тебя нашим воспитанником. С сегодняшнего дня тебя начнут обучать пулеметной стрельбе».

Прошло несколько месяцев. За образцовую службу маленькому пулеметчику было присвоено звание ефрейтора. А потом началась расплата за отца. Опять налетели вражеские самолеты. С бронепоезда открыли стрельбу. Припав к своему пулемету, Лева строчил по воющим юнкерсам. И вдруг из хвоста одного из них завихрилась черная струя дыма. «Есть!» — вне себя от радости крикнул Лева.

…В Суворовском училище Лялько ведет себя образцово. Бывают, конечно, и у него «погрешности», но они всегда благополучно устраняются. Вот что записал о нем в своем дневнике один преподаватель:

«На первой парте, прямо передо мной, сидит маленький, с плутоватыми глазами воспитанник. Он любит рыться в парте, перекладывать там откуда-то раздобытые гвоздики, дощечки, веревочки, надкусанное яблоко.

Как-то, в самом начале урока, я сказал ему строго:

— После урока зайдете ко мне в учительскую.

Остаток урока он сидел неподвижно.

Вскоре после сигнала явился встревоженный и смущенный.

— Я мог бы вас наказать в классе, — сказал я, — но не хотел подрывать вашего авторитета среди товарищей. Держите себя с достоинством. Вам понятно мое требование? С достоинством!

После этого он ведет себя безукоризненно».

Беседа с подполковником

— На пле-чо! — скомандовал пожилой худощавый офицер.

Отделение суворовцев, выстроенное на плацу, вскинуло винтовки. Штыки застыли в одной плоскости, будто вычерченные на бумаге. «Вот это выучка!» — подумал я. И очень удивился, услышав слова офицера:

— Плохо! Руку отрываете недостаточно резко. Отставить!

Он взял винтовку и с замечательной четкостью проделал ружейный прием сам.

Накануне я видел этого офицера во время встречи суворовцев со школьницами: с завидной легкостью он танцевал вальс. Я также наблюдал, с какой педантичной придирчивостью проверял он чистоту рук воспитанников во время утреннего осмотра.

— Это подполковник Остроумов, — сказали мне, — командир второй роты.

— А-а, командир второй роты! — воскликнул я, живо вспомнив песенку, которую распевали три школьника.

Об Остроумове, как о лучшем командире, я уже слышал. Он коммунист, прошел с боями от Новороссийска до Ковеля, у него два ордена «Красного Знамени» и орден «Отечественной войны». В свое время он окончил 2-й Московский кадетский корпус — тот самый, в котором учился известный писатель Куприн. Это меня очень заинтересовало: в «Положении» о Суворовских училищах сказано, что они строятся «по типу старых кадетских корпусов», а тут — носитель замечательных традиций.

Я познакомился с подполковником и в беседе о кадетских корпусах провел с ним интересный вечер.

— В кадетском корпусе, — говорил он, — нам с детства прививались навыки к опрятности и культурному поведению. Воспитанники прочно усваивали четкость и организованность военного режима. Они закалялись не только физически, но и развивали в себе настойчивость, волю.

— Конечно, — продолжал подполковник, — тогдашняя социальная обстановка порождала и уродливые явления в жизни кадетских корпусов, но она не могла заглушить в нас чувства преданности родине. Мы гордились боевыми традициями русской армии и до сих пор помним свою кадетскую песенку:

Да, друзья, во время оно Мы в рядах своих дружин Пронесли свои знамена В самый вражеский Берлин. Можем вспомнить без укора Целый ряд лихих боев: Там сражался наш Суворов, Вел дружины Салтыков.

И, конечно, все знают, что:

Среди героев тех сражений Был неизменно наш кадет.

— Лучшие традиции кадетских корпусов мы не только воскрешаем в Суворовских училищах, но и развиваем их. Подумайте, сколько новых возможностей дает наша эпоха в трудном деле воспитания. Взять хотя бы наш чудесный комсомол. У нас он — душа коллектива. Мы живем в сталинскую эпоху, и меня переполняет чувство гордости, когда я думаю, каких прекрасных офицеров социалистического государства мы воспитываем в наших Суворовских училищах.

Комсомол перевоспитывает

И действительно, когда ближе узнаешь, как хорошо комсомол помогает своим воспитателям, то не можешь и представить жизнь училища без комсомола.