Вышка для бизнесмена

– То-то же, – выразительно произнес Гуров. – И отойдет все государству, а уж дать на лапу заинтересованному лицу, чтобы вернуть себе эту землю, москвичам раз плюнуть. Так что ты поберегись пока и женись поскорее, потому что у родни Елены голова правильно устроена, они твоему хозяйству погибнуть не дадут, да и за Людмилой Алексеевной присмотрят.

– Что ж мне теперь, из дома не выходить? – возмутился Гордей.

– Да, не выходить, – самым серьезным тоном подтвердил Лев. – Вот отловим мы супостата, допросим, тогда и будем знать, почему вокруг этой земли такая крутая возня началась.

– А ты меня не рано хоронишь? – ехидно поинтересовался Гордей.

– Я тебя не хороню, а рисую перспективу, – как маленькому объяснил Гуров. – А вдруг не окажется рядом с тобой в критический момент Лешего? Кстати, извини, что спрашиваю, он что, немой?

– Почему немой? – удивился Гордей. – Просто редко разговаривает, только тогда, когда в этом есть необходимость.

– Знаешь, чем больше я о нем думаю, тем больше понимаю, что не к рукам тебе эта гармонь.

– Это еще почему? – вскинулся Гордей.

– Не по статусу тебе такой телохранитель. У какого-нибудь крутого олигарха – одно дело, но чтоб в вашей провинции боец такого уровня…

– Он мне не телохранитель, а побратим. Родной он мне, – веско сказал Гордей.

– Но откуда он у тебя? – спросил Гуров.

– Не поверишь, на улице нашел, – рассмеялся Гордей.

– Я серьезно.

– И я серьезно, – продолжая улыбаться, подтвердил он.

Тут со двора раздались автомобильные гудки, и Гордей почти угрожающе сказал Гурову:

– Не вздумай мне Аленушку с родней пугать. Они должны чувствовать себя здесь в полной безопасности.

– Чувствовать или быть? – не удержался Гуров

– Они здесь будут в безопасности, – уже зло подчеркнул Гордей.

Он направился на выход, чтобы встретить гостей, а Гуров – за ним, но с другой целью – посмотреть, в порядке ли машина Воронцова и выдержала ли она еще одно испытание, потому что поездку по местным дорогам можно было квалифицировать только так. К счастью, машина оказалась в порядке, и Лев Иванович облегченно вздохнул.

– Батя. Ну и зачем ты столько всего привез? – удивлялся Гордей при виде многочисленной поклажи. – Словно в голодный край собрался.

– А ты что себе думал? Что Елена с матерью будут консервами питаться? Ты не глазей, а в дом заноси, – скомандовал Василий Семенович.

Гордей крикнул парней, и очень скоро в большом холле на первом этаже было уже некуда ступить, потому что к мебели добавились еще и гостинцы.

– А вот и мама, – неожиданным для этого жесткого человека теплым домашним голосом сказал Гордей и поспешил в сторону дальней двери.

И действительно, там стояла невысокая, коротко стриженная совершенно седая хрупкая женщина, и хотя она и улыбалась, но вот глаза были тревожными. Гордей подошел к ней, обнял за плечи – она ему даже до подмышки не доставала, и повел к гостям.

– Познакомься, мама, это родители Аленушки: Василий Семенович и Анфиса Сергеевна, а это и она сама. А это моя мама, Людмила Алексеевна Кузнецова.

– Здравствуй, Люсенька, здравствуй, сватьюшка моя дорогая, – радушно сказала Анфиса Сергеевна, улыбаясь и приближаясь к ней. – Здравствуй, родная моя. – Она обняла ее. – А вот как детей наших поженим, так еще роднее станем.

И от этого искреннего тепла, душевности и сердечности тревога в глазах Людмилы Алексеевны начала таять, и она хоть и несмело, но обняла свою будущую родственницу.

– Здравствуй, Людмила, – как можно приветливее сказал Василий Семенович. – Я уже со слов Ивана понял, что святая ты женщина, а теперь и сам это вижу. Мы вот тут гостинцев деревенских вам привезли, а еще теща моя траву тебе велела передать, чтобы ты быстрее поправлялась, – она для сердца полезная, не химия какая-нибудь. А уж как она сама на свадьбу приедет, вы с ней отдельно поговорите. А это тебе, чтоб было чем заняться, пока внуков нет.

С этими словами Василий Семенович взял одну из корзин, поставил ее перед собой, снял закрывавшую ее тряпку и, нагнувшись, достал оттуда крупного, флегматичного, сонного щенка и поставил его на пол. Щенок помотал головой, задрав голову, огляделся, подумал немного, а потом пошел прямо к Людмиле Алексеевне и лег, положив ей голову на ногу.

– Ну, батя, нет слов, – восхищенно воскликнул Гордей. – Кого же это ты обделил?

– Не твое дело, – буркнул Василий Семенович. – Со следующего помета щенка отдам.

– Ой! – Лицо Людмилы Алексеевны расплылось в счастливой улыбке. – Он меня себе в хозяйки выбрал.

– Она это, девочка, – поправил ее Василий Семенович.

– Тогда она Веста будет, – сказала Людмила Алексеевна.

– Кто? – не понял Задрипкин.

– Так у древних римлян богиню домашнего очага называли, – объяснил Лев Иванович.

– Ну, эта его будет так охранять, что чужие не сунутся, – покивал Василий Семенович. – Только собака-то сторожевая, не диванная подушка. Ты, Иван, ей со временем во дворе чего-нибудь устрой.

– Но пока-то она может в доме жить? – встревожилась Людмила Алексеевна. – Она же еще такая маленькая, беззащитная.

– Ты уж поверь, Людмила, что это ненадолго, она быстро вырастет и сама вас защищать будет, – пообещал Василий Семенович.

Людмила Алексеевна нагнулась и попробовала поднять щенка, но тут же отказалась от этой затеи.

– Она такая тяжелая, – с сожалением сказала она.

– Да уж на руках не потаскаешь и не потискаешь, – усмехнулся Василий Семенович.

– Мама, а можно я вам подарок сделаю? – неожиданно спросила Елена.

– Конечно, Леночка, – ответила Людмила Алексеевна, но в ее взгляде опять появилась тревога – обжегшись на первой жене Гордея, она с опаской относилась и к ни в чем не повинной Елене.

Та подошла к ней и, достав из-под пальто так понравившегося Гурову черно-белого котенка, протянула ей.

– Вот, – просто сказала Елена. – Это сын нашей кошки, а она очень хорошо мышей ловит, вот и он тоже будет на них охотиться.

Согревшийся дорогой под пальто, а теперь вытащенный наружу, котенок, как пушистая игрушка, лежал в ладонях Елены, откуда его и забрала Людмила Алексеевна.

– Какая прелесть, – прошептала она, осторожно прижимая его к себе.

«Мр-р-р, мр-р-р», – громко замурчал котенок и, как и все его собратья, почему-то полез по платью Людмилы Алексеевны вверх к шее, поближе к волосам,

– Ой, как щекотно, – невольно рассмеялась она. – И мурчит так забавно. Мыр, мыр, ты у нас Маркиз будешь.

– Да уж, – тихонько заметил Василий Семенович. – Много он мышей с такой кличкой наловит.

– Да нет у нас мышей, – шепотом ответил ему Гордей, с улыбкой глядя на счастливое лицо своей мамы.

– Как это нет? – удивился Задрипкин.

– Так я же для себя дом строил, ни одной щелочки им не оставил, – объяснил Гордей.

– Так прогрызут же, – уверенно заявил Василий Семенович.

– Бетон? – невинно уточнил Гордей.

– Ладно, хвались давай своим погребом – надо же туда припасы спустить, – потребовал будущий тесть.

– Ой, да и нам надо за дело приниматься, – спохватилась Анфиса Сергеевна. – Мужиков-то с дороги покормить надо. Пойдем, Люсенька, ты здесь хозяйка, вот и показывай, что у тебя где. Ты командовать будешь, а уж мы с дочкой у тебя на подхвате: чего порезать, почистить и так далее. Ты, отец, с Ванечкой гостинцы сначала в кухню занесите, мы отберем чего надо, а уж потом вниз спускать будете.

Гуров смотрел на Анфису Сергеевну, слушал ее и восхищался – простая деревенская баба с образованием в лучшем случае восемь классов вела себя в этой ситуации как опытный дипломат. А точнее, просто как настоящая женщина понимает, что ее дочери со свекровью бок о бок многие годы жить, и, желая ей счастья, старается наладить между ними добрые, родственные отношения.

Людмила Алексеевна, конечно же, понимала, что на кухню пойти необходимо, но даже не пошевелилась, а стояла с котенком на руках и растерянно смотрела вниз, где на ее ноге уютно, словно подложив себе под голову вместо подушки ее пушистый тапочек, безмятежно спал щенок, и она боялась пошевелиться, чтобы не потревожить его. Елена подняла щенка на руки, и женщины наконец-то смогли пойти по делам.

– Ох и разбалует она их, – горестно покачал головой Василий Семенович.

– Да ладно тебе, батя, не бухти, – примиряюще заметил Гордей. – У мамы так мало радости было в жизни, пусть хоть теперь живет и делает что хочет. Главное, чтобы ей хорошо было.

– И то правда, – согласился тот.

Они подхватили каждый по узлу и двинулись вслед за женщинами. Гуров тоже хотел было помочь, но, вспомнив о том, что тяжести ему теперь поднимать нельзя, выбрал себе куль полегче, горестно подумав: «Ну, вот ты уже и беречь себя стал, а там и жалеть начнешь».

На кухне дым стоял коромыслом. Анфиса Сергеевна с дочерью сноровисто ковырялись в различных коробках, узлах и корзинах, что-то отрезали, доставали и убирали в холодильник или выкладывали на стол, а Гордей с будущим тестем сновали между кухней и погребом, перетаскивая ненужные коробки и свертки. Людмила Алексеевна тем временем сидела в большом глубоком кресле в углу, на коленях у нее резвился котенок, а рядом примостился и тут же уснул щенок, и она, глядя на того и другого, выглядела совершенно счастливой. Анфиса Сергеевна же не только работала, но и говорила, почти не переставая, тактично и ненавязчиво вовлекая Людмилу Алексеевну в разговор – видимо, она считала, что так они быстрее подружатся.

– Я, Люсенька, бульон-то загодя еще дома сварила, нам его теперь только заправить, и супчик будет готов. Курочка-то наша, деревенская, ох и долго варится по сравнению с вашими, городскими. Зато дух от нее. – Она шумно потянула носом. – Одним запахом сыт будешь. Лапшичку свою домашнюю привезла, а уж картошечка у нас – одно объедение. Белоснежная, рассыпчатая, будет у нас куриный суп-лапша. А вот насчет второго я сомневаюсь. Ты как думаешь, Люсенька? Нам картошечку отварить или поджарить?

– Я не знаю, Анфиса Сергеевна, – пожала плечами Кузнецова.

– Да что ж ты меня, Люсенька, как неродную, по имени-отчеству? – с ласковой укоризной спросила та и сама же ответила: – Это ты с непривычки, наверное, а вот как привыкнешь, то, как все, Фисой звать будешь. Ты какую больше любишь?

– Жареную, – смущенно ответила Людмила Алексеевна и, поколебавшись, добавила: – Фиса.

– Вот и славно, – обрадовалась Анфиса Сергеевна. – Сейчас мы ее и сготовим. И котлеток нажарим. Фарш-то я тоже дома накрутила, чтобы здесь не возиться.

– Давайте я тоже что-нибудь делать буду, а то неудобно получается – вы работаете, а я сижу как барыня, – робко предложила Людмила Алексеевна.

– Вы отдыхайте, мама. Вам поправляться надо, сил набираться, – заметила Елена.

Делать в данный момент Гурову было совершенно нечего – не в санаторий же возвращаться. Ехать в область поздно, к тому же все самые свежие новости придут в первую очередь именно сюда, да и запахи по кухне витали совершенно умопомрачительные. Вот он и стоял у окна, наблюдая эту суету. И чем дольше на все это смотрел, тем безрадостнее ему становилось. Он представлял себе, как в недалеком будущем Елена будет хозяйничать в этой кухне уже на совершенно законных основаниях: печь пироги и готовить что-нибудь такое же вкусное, запеченного в тесте поросенка, например, или гуся с яблоками, варить варенье или консервировать, чтобы потом, поставив это на стол, радовать мужа. А Гордей будет торопиться домой, где его ждут не дождутся не только мать, но и жена, где стол ломится, а по вечерам уютно шумит самовар. И они втроем будут долго чаевничать, обсуждая все на свете: что в саду цветы распустились, а паршивец Маркиз точил когти об обивку на кресле, что Веста погрызла угол тумбочки, и прочие житейские мелочи, из которых, по большому счету, и складывается счастливая семейная жизнь.

Нет, никто, и в первую очередь сам Гуров, не сказал бы, что он несчастлив в своей семейной жизни, но вот такого у него в доме никогда не было. Точнее, было, но в очень давней жизни и не в его доме, а в доме его родителей, когда Клава еще была жива. Тогда-то пахло в нем пирогами, суетилась у плиты Клава, стремясь повкуснее накормить их всех. А сейчас? В погоне за фигурой – а как артистке за ней не следить, если это ее хлеб? – Мария вечно сидела на различных диетах, фруктах, овощах, всяких низкокалорийных салатиках и тому подобном. Какие уж тут пироги? Да и не было в их семье вечерних посиделок с чаепитием. Да когда разговоры разговаривать, если он приходил домой поздно вечером совершенно без сил, а у нее – то съемки, то спектакли. Встречались по вечерам в постели, а там не до разговоров, да по утрам на кухне, прежде чем разбежаться каждый в свою сторону. Может, потому и жили мирно, каждый своей жизнью, со своей работой, интересами и редко встречались. И впервые за все это время Гуров подумал о том, что жизнь ему что-то недодала. Но виноват в этом был прежде всего он сам, потому что характер – это судьба, а характер у него был нелегким, но веселее ему сейчас от этого не стало.

– Левушка, – услышал он вдруг у себя над ухом и даже вздрогнул от неожиданности. – Вот тебе травка, выпей. Как раз через полчаса и обедать будем. – Рядом с ним стояла Анфиса Сергеевна. – Я тебе травку еще дома в термосе заварила, чтоб ты ее тепленькую выпил.

– Спасибо, Анфиса Сергеевна.

Гуров взял у нее из рук чашку и подумал: «Интересно, вот что должно случиться, чтобы Мария начала обо мне заботиться вот так, как эта совершенно чужая для меня женщина? Помнить о том, что мне нужно траву заварить, принести и дать выпить, чтоб я сам не забыл? Нет, это нереально…»

– Ты чего загрустил, Левушка? – спросила Анфиса Сергеевна, когда он возвращал ей чашку.

– Так, мысль одну обдумывал, – туманно ответил он.

Гуров вышел из кухни и, чтобы отвлечься, пошел искать Гордея. Услышав за дверью кабинета мужские голоса, он остановился и стал невольным свидетелем совершенно не для его ушей предназначенного разговора:

– Слушай внимательно, батя, – говорил Гордей. – Сам видишь, какая ситуация сложилась. Возможны варианты.

– Это в смысле, убить тебя могут? – спросил Василий Семенович.

– Постараюсь, чтоб этого не случилось, но…

– Да кто бы им дал? – возмутился Задрипкин. – Я своих сыновей свистну…

– Батя, у меня своя охрана есть, – остудил его пыл Гордей.

– То-то в ней предатель оказался, – сварливо заметил Василий Семенович.

– Ты на больной мозоли не топчись, душевно тебя прошу, – вкрадчиво попросил Гордей.

– Ладно, – поняв, что ляпнул лишнее, проворчал Задрипкин и спросил: – Так что ты надумал?

– В общем, так. Если до того времени ничего не прояснится, то я сразу же после свадьбы завещание напишу: все пополам между мамой и Еленой, – начал объяснять Гордей. – Случись что со мной, тебе с сыновьями моим хозяйством рулить.

– Про Людмилу Алексеевну не спрашиваю – сам вижу, что не потянет она это дело, – солидно заявил Василий Семенович. – А Елена?

– При всей моей к ней любви скажу откровенно: как юрист – сгодится, а как хозяйка – нет. Развалит все – характер не тот, чтобы всех в узде держать, – уверенно заявил Гордей.

– Тоже правильно, – согласился Задрипкин. – Не то у нее воспитание.

– Условие одно: маму мою не обижать, – продолжал Гордей.

– А я тебя за умного держал, – возмутился Василий Семенович. – А ты оказывается дурак дураком. Да как тебе такое только в голову взбрело?

– И все равно сказать должен был, – стоял на своем Гордей.

Встревать в разговор будущих родственников Гуров не стал и, удовлетворенно подумав, что Гордей сделал из его слов правильные выводы, отправился бродить по дому. Часть мебели была уже освобождена от упаковки, и Лев Иванович только головой качал да посмеивался при виде какого-нибудь огромного кресла, которое и боевой слон с места не сдвинет – что Гордей, что Елена выбирали мебель в полном соответствии со своими габаритами и весом. Потом Гуров переместился во двор, где некоторое время наблюдал, как парни Гордея моют машины, в том числе и его – с утра дул неслабый ветерок, который должен был подсушить дороги, и он надеялся, что вымазаться еще раз до самой крыши ему больше не грозит.

Выбрав безветренное место, Гуров сел и задумался – черт побери, а ведь он завидовал Гордею и той, несомненно, счастливой семейной жизни, которая его ждала. И в голову Гурова впервые пришла крамольная мысль: а правильно он сам свою жизнь прожил? А вдруг он как свернул в далекой молодости не на ту тропку, так и прошагал по ней всю жизнь? И выбери он другой путь, был бы сейчас счастливым отцом семейства, а может, уже и дедом? Лев вспомнил все упреки, которые делали ему окружающие, обвиняя в черствости, бездушии, эгоизме, зацикленности на себе, своей исключительности и абсолютной правоте. У него перед глазами прошли все женщины, с которыми он был когда-то близок, и он спросил себя: «А вдруг кто-то из них мог сделать меня по-настоящему счастливым, а я прошел мимо? Или сделал все для того, чтобы они ушли от меня сами?» Пожалуй, только Татьяна, в смерти которой он винил себя все эти годы, могла стать, пусть и не копией Елены или Анфисы Сергеевны, но настоящей, заботливой женой.

– Пошли обедать, – подходя к нему, позвал Гордей и, когда тот поднял на него глаза, удивленно спросил: – Гуров, что с тобой?

– Старею, – просто и исчерпывающе ответил на это Гуров.

Стол ломился, да в семье Задрипкиных-Ведерниковых по-другому просто не было – они привыкли есть много, сытно, а главное, вкусно.