Вышка для бизнесмена

– А Лёшенька где? – спросила Людмила Алексеевна, когда они сели за стол.

Она сказала «Лёшенька», а не «Лешенька», то есть имела в виду именно Лешего.

– Он, мама, работает, – объяснил Гордей.

– Так голодный целый день и ходит? – ужаснулась Анфиса Сергеевна, которая этого Лешего еще в глаза не видела, но уже заранее хорошо к нему относилась, потому что он был чем-то вроде члена будущей семьи ее дочери, а значит, ее забота распространялась и на него. – Так, как он приедет, ты, Ванечка, его тут же сюда веди. Да виданное ли это дело, не евши работать?

С одной стороны, Лев ел то же, что и остальные, но вот суп ему налили из отдельной маленькой кастрюльки, а вместо жареной картошки наложили пюре, да и в котлете не чувствовалось ни перца, ни чеснока, хотя, судя по запахам, у других они были.

– Бабушка сказала, что вам острое вредно, вот мы с мамой и сделали для вас отдельно, – объяснила Елена.

– Сколько же хлопот я вам доставляю, – покачал головой Гуров, почувствовав себя очень неудобно.

– Хлопот? – Елена с матерью недоуменно переглянулись, и их удивление было совершенно искренним. – Какие же это хлопоты?

«Да уж. Есть женщины в русских селеньях», – с тоской подумал Лев Иванович, потому что и в мечтах не мог представить себе, чтобы Мария стала специально готовить для него что-то диетическое. Ну, пару-тройку раз, еще куда ни шло, она делала, когда он лежал в госпитале, но чтобы постоянно, изо дня в день? Нет, это уже из области ненаучной фантастики. Она и так-то к плите подходила исключительно по большим праздникам и с неважными результатами.

После обеда они проводили Василия Семеновича, который, как его ни оставлял Гордей, отказался задержаться, заявив, что хозяйство без присмотра надолго оставлять не привык, и Анфиса Сергеевна принялась кормить вторую смену, то есть парней, которые все это время таскали и расставляли мебель. Людмила Алексеевна отправилась со всем зверинцем в свою комнату, чтобы отдохнуть, а Гордей с Еленой пошли принимать работу. Делать Гурову было опять совершенно нечего, вот он и пошел с ними за компанию – на экскурсию, так сказать.

– Ну, как тебе, Аленушка? – все время спрашивал Гордей.

– Все хорошо, Ванечка, все, как мы и планировали, только вот это кресло поближе к окну переставить бы, чтоб мне вышивать светлее было, – попросила она.

– Конечно-конечно, – мигом подхватился Гордей и, легко подняв тяжеленное кресло, переставил его. – Теперь хорошо?

– Хорошо, Ванечка, – и Елена светло улыбнулась ему.

При виде этой картины на душе у Гурова стало совсем кисло – да, эти двое были простоваты и IQ у них не зашкаливал, но они были счастливы в отличие от него. Лев сбежал к заранее примеченному телевизору и остаток дня провел там, глядя на экран и ничего не видя, потому что в голове вертелась мысль: «Да что же такого особенного может быть в этой спорной земле?» Решив больше не расстраиваться по поводу чужого счастья, он сосредоточился на том, на чем и следовало, то есть на работе, пусть она сейчас и была для него чем-то вроде хобби.

Ужину предшествовала очередная порция травы, и Гурову опять наложили приготовленную специально для него еду – кажется, он уже начал к этому привыкать. Никаких новостей не было, и Лев, собравшись возвращаться в санаторий, стал прощаться.

– Может, останешься? – спросил Гордей. – Мебель теперь есть, так что тебе на диване постелют.

– Не стоит, – покачал головой Гуров и объяснил: – Я же очень рано в область отправлюсь, чего мне весь дом поднимать?

– Не евши? – возмутилась стоявшая рядом с ними Анфиса Сергеевна. – Еще чего? Нет уж, Ванечка, оставляй Левушку здесь. Я его утром травкой напою, накормлю и с собой покушать соберу.

– Да неудобно же, Анфиса Сергеевна, – начал отказываться Гуров.

– На потолке спать неудобно! – отмахнулась она. – Ты для всех нас стараешься, а мы тебя голодным оставим? Да при твоих болячках? И думать не смей, – возмутилась она. – Елена, постели Левушке на диване. И полотенца чистые приготовь, чтобы ему утром утереться.

– Оставайся, Гуров. Я тебе в ванной новый станок оставлю, чтобы побриться мог, да и прочие причиндалы там есть, – поддержал ее Гордей.

– Ну, не знаю, – пожал плечами Лев Иванович.

– И сомневаться тут нечего, – решительно заявила Анфиса Сергеевна. – Ты, Левушка, иди и спать ложись, раз тебе чуть свет вставать. А то, не приведи господи, заснешь за рулем и в беду попадешь. А ты, Ванечка, сапоги в машину положить не забудь. А то промочит Левушка опять ноги и заболеет.

– Не волнуйся, мать, положу, – пообещал Гордей.

Так получилось, что Гуров остался ночевать в его доме и опять не смог позвонить Марии, свой сотовый забыл он в санатории, а пользоваться телефоном Гордея посчитал неудобным. Чтобы встать пораньше, будильник ему не требовался – привык с вечера настраивать себя на пробуждение в определенное время.

Услышав, что он проснулся, в комнате появилась с чашкой уже одетая, умытая и пахнувшая чем-то вкусным Анфиса Сергеевна – как видно, она встала еще раньше его.

– Пей, Левушка. Пока собираться будешь, полчаса уже и пройдет, и покушаешь тогда.

Приняв душ и позавтракав, Гуров отправился в путь. Ну, что сказать? Повторилась до боли знакомая история. Пока он ехал по городу, а потом по трассе, все было нормально, а как съехал на дорогу, так сказать, местного значения, началась вторая серия приключений – эдакая «цыганочка» с выходом, исполненная на граблях «на бис», потому что грязь была непролазная, только теперь он был в сапогах, но один, и посадить за руль было некого. Кляня себя на все корки за самонадеянность, за то, что отказался от хотя бы одного человека из команды Гордея, Гуров больше всего боялся за машину. И не только потому, что случись что-нибудь с ней, пришлось бы куковать неизвестно сколько, ожидая, пока кто не появится – взять у Гордея сотовый у кого-то из его парней Гуров посчитал неудобным, но и потому, что машина-то была чужая. Нет, Воронцов бы ему и слова не сказал, но все равно некрасиво бы получилось. Главное заключалось в том, что толку от его мучений пока никакого не было.

В одной деревне он, найдя обитаемый дом, встретил довольно молодую женщину, которая приехала к заболевшей матери. На все его расспросы о воинской части, она только морщила лоб и пожимала плечами:

– Да всю жизнь она тут была.

– Может, ваша мама чего-нибудь вспомнит? – с надеждой спросил он.

Но мать сама была 49-го года рождения и подтвердила слова дочери, что помнит эту воинскую часть столько же, сколько и себя.

Во втором обитаемом доме этой деревни Лев Иванович нашел мужика неопределенного возраста, судя по виду, запойного алкаша.

– Старуха моя к дочери в город сбежала, – пьяно жаловался он Гурову. – Зять за ней приехал, мать его. Вторую неделю там гостит, а я тут один пропадаю.

В доме стоял густой запах самогона, и обрадовавшийся неожиданному гостю, мужик принялся уговаривать Льва Ивановича принять за компанию. Сославшись на то, что он за рулем, Гуров отказался и принялся выспрашивать мужика.

– Да я же мальцом еще был, когда ее строили, – вспоминал тот. – Мы туда, конечно, лазали – интересно же. Так командир оттуда раз пришел, собрал всех, а тут тогда много народу было, и сказал, что часовой ведь и выстрелить может. Нас тогда родители крепко выпороли, чтоб мы больше нос туда не совали, но мы все равно шмыгали, только уже осторожнее.

– А что же интересного там было? – выспрашивал Лев Иванович.

– Да часть как часть, – пожал плечами мужик. – Я сам потом в армии служил и так тебе скажу – ничего особенного в ней не было. Солдатики к девкам нашим бегали, на танцы в клуб приходили, дрались мы с ними, конечно, – это уж как заведено.

– А что там до части было?

– А я знаю? – удивился мужик.

– А кто может знать? – Терпению Гурова сейчас и святой бы позавидовал.

– Так стариков-то, почитай, уже никого в живых не осталось, – удивился его вопросу мужик.

– Да ты подумай, может, слышал о ком-нибудь? – настаивал Лев Иванович.

Мужик напрягся, изображая умственную деятельность, а потом сказал:

– Ну, если только Федорыч из Самойловки. Он, чтобы не соврать, года двадцатого, но у них вся родня крепкая была, до девяносто лет жили. Может, и он еще скрипит.

– А далеко она? Самойловка эта? – Получив даже такую ненадежную информацию, Гуров воспрянул духом – хоть какая-то надежда появилась.

Выяснив, что до нее километров двадцать и как туда добраться, Гуров отправился в путь. К сожалению, алкаш забыл предупредить его, что нужно будет переправляться через речушку, которая сейчас, когда снег растаял, была уже отнюдь не воробью по колено. Пришлось Гурову делать здоровенный крюк, чтобы добираться по жуткому бездорожью до хлипкого моста, жалобно скрипевшего под тяжестью его машины. Лев Иванович ехал по нему очень медленно и с открытой дверцей, чтобы успеть выпрыгнуть, если это ветхое сооружение рухнет. Что он в этот момент говорил об алкаше, категорически не рекомендовалось произносить в присутствии женщин и детей, но он был один, поэтому не стеснялся и отводил душеньку – то, что он сам сумеет выбраться, он ни секунды не сомневался, но машина? Уж этого-то ему Воронцов точно не простит. Когда он наконец добрался до Самойловки, то подумал: «Если это пустышка, то я за себя не ручаюсь».

Эта деревня была покрупнее предыдущей и жителей в ней было побольше, так что путем опроса местного населения дом Федорыча он нашел легко, но этот, сидевший на завалинке дед с чудовищных размеров козьей ножкой в руках, едва он начал его расспрашивать, тут же насторожился:

– А ты, мил-человек, часом, не шпиен? А то я мигом участкового кликну. Мне недолго, это ж мой внук, он сейчас как раз обедать сел. Только я для государственного дела его оторву.

– Зови, дед, – попросил Гуров. – И чем скорее, тем лучше, а то мне еще в Белогорск возвращаться по вашим дорогам предстоит.

– Санька, – заорал дед, и на его крик из дома появился вытирающий ладонью рот дюжий мужик самого неприветливого вида в форме с болтавшимся на зажиме отстегнутым галстуком.

– Чего стряслось, дед? – недовольным тоном спросил он.

– Я тебе шпиена поймал, – похвалился старик. – Пришел невесть откуда и все про вояк выспрашивает.

– Не про вояк и даже не про бывшую воинскую часть, а про то, что там раньше было, – поправил его Гуров.

– Предъявите документы, гражданин, – потребовал участковый.

Гуров достал свое служебное удостоверение и показал ему.

– Ты чего мне суешь? – возмутился мужик. – А ну, пройдемте.

– Ты что, никогда не видел удостоверение полковника полиции? – устало спросил Гуров.

– Ты мне зубы не заговаривай, – попер на него участковый. – Настоящему полковнику полиции в нашей глухомани делать нечего.

– Ты мне надоел, – покачал головой Гуров. – Раз ты участковый, то и телефон у тебя должен быть, так?

– Ну, так, – подтвердил участковый. – Только звонить я тебе никому не дам. Сообщников на помощь позвать собрался? А вот тебе, – и он показал Гурову внушительных размеров кукиш.

Зря он это сделал, потому что стоял прямо перед Львом Ивановичем, напирая на него приличных размеров животом, так что взять его на прием было делом совсем пустяшным.

– Нападение на сотрудника милиции при исполнении им своих служебных обязанностей, – заученно и очень гневно заорал участковый, да вот только стоять в позе «зю» с вывернутой за спину рукой, уткнувшись носом в собственные коленки, и изображать при этом праведный гнев было делом затруднительным.

– Не милиции, а полиции, – поправил его Гуров и, придав коленом под зад изначальное ускорение, приказал: – Пошли в дом, блюститель.

Увидев своего благоверного в столь унизительной, позорящей честь мундира позе, его благоверная заголосила, но Лев Иванович цыкнул на нее и грозно спросил:

– Где телефон?

Она испуганно ткнула пальцем в сторону комнаты, куда Гуров, по-прежнему не отпуская участкового, и прошел прямо в сапогах, оставляя на чистейшем полу грязные следы. Проверив, что телефон работает, Лев Иванович набрал номер, но звонил он вовсе не Воронцову, потому что участковый того в жизни не видел и не слышал и вряд ли поверил, что говорит с начальником областного управления внутренних дел. Нет, Лев Иванович позвонил человеку, которого в Левобережье знали все от мала до велика и, как он не без оснований полагал, здорово побаивались.

– Гордей, это Гуров, – начал он и тут же услышал испуганно-визгливый возглас участкового:

– Ты какому Гордею звонишь?

– Какому надо, такому и звоню. Тому самому, – ласково ответил ему Лев Иванович и уже в трубку сказал: – Тебе деревня Самойловка известна?

– Какого района, а то их по области как собак нерезаных? – уточнил Гордей.

– Вы в каком районе находитесь? – спросил Гуров у участкового.

– В Ивантеевском, – проблеял участковый, поняв, что вляпался во что-то до жути страшное.

– В твоем родном Ивантеевском, – повторил Гуров. – Я тут одного старика встретил, который может что-то знать, так его внук-участковый шалит и меня, кажется, задержать собирается.

– Трубу ему дай, – сказал Гордей, и Гуров, отпустив участкового, протянул ему трубку.

Неизвестно, что конкретно Гордей говорил участковому, потому что тот, постоянно вытирая потоком хлынувший по лицу пот, успевал только время от времени вставлять: «Сделаю. Исполню. Не беспокойтесь», – и все в этом духе, а потом, положив трубку на место и облегченно вздохнув, извиняющимся тоном сказал:

– Да что ж вы, господин полковник, сразу не сказали, что Иван Александрович ваш друг? Да разве бы я себе чего тогда против вас позволил?

«А правильно я сделал, что не стал звонить Воронцову, – подумал Лев Иванович. – Участковый решил бы, что я блефую, пришлось бы тогда морду ему бить, что нежелательно, или сидеть и ждать, пока от деревни до Белогорска информация пройдет по цепочке через все инстанции от местного райотдела до областного управления. Правда, обратно она спускалась бы гораздо быстрее, но мне от этого легче не стало».

– Зови деда, – распорядился Гуров.

Участковый выбежал из дома, но вернулся один с самым виноватым видом.

– Вы, господин полковник, уж сами к нему выйдите, – попросил он. – Не хочет он в дом возвращаться, уперся и ни в какую. Жена ему здесь курить не разрешает, а он без самокрутки своей только спит и ест, а так из рук не выпускает.

– Ладно, уважу старика, – согласился Лев Иванович, а сам подумал: «Надо же. Деду никак не меньше девяноста, а ведь курит, наверное, еще с юности. Вот что значит здоровые корни».

Они вышли во двор, и участковый предложил:

– Вы, господин полковник, спрашивайте, что вам интересно, а дед вам все как есть ответит, – а потом очень серьезно сказал деду: – Смотри, не подведи меня. А то вылечу я с работы в три шеи. Иван Александрович шутить не любит.

– Да не будет Ванька лютовать, – отмахнулся старик. – Я же и с батькой его знаком был – он у нас тут неподалеку ветеринаром работал, и его самого, огольца, еще сопливым помню.

– А он это помнит? – резонно спросил участковый, разом остудив пыл деда.

– Так что же было на этом месте до воинской части? – повторил Гуров свой вопрос, с которого и начал свой разговор со стариком.

– Степь была, что ж еще? – попыхивая козьей ножкой, ответил дед.

– Ну, может, курганы какие-нибудь, древние захоронения… Может, там археологи работали, искали чего? – предположил Лев Иванович.

– Уж кто они были, не помню, но искали, это точно было, – подтвердил старик. – Они там с ранней весны работали, а на постое у Ульянихи были. Вежливые такие, все «спасибо» да «пожалуйста».

– Вы, может, слышали, что они искали-то? – спросил Гуров.

– Да не знаю я, – пожал плечами дед.

– Но хоть что-нибудь нашли? – терпеливо допытывался Лев Иванович.

– И опять-таки не знаю, но землю-матушку они так поуродовали, что аж кровушку ей пустили, – раздраженно ответил старик.

– Какую кровушку? – стараясь казаться спокойным, уточнил Гуров, у которого от такой новости даже дыхание перехватило.

– А какая у землицы кровушка может быть? – удивился дед. – Знамо дело, черная да густая. А они, охломоны, радовались как дети малые. Все обнимались да целовались, а уж орали-то. Как только глотки себе не надорвали. Вечером такой пир закатили и всех, кого ни попадя, угощали. Только похмелье было горьким.

– В каком смысле? – насторожился Лев Иванович.

– Так наутро же война началась. Ну, я в тот же день в военкомат и пошел. Всю Отечественную от начала до конца в пехоте протопал, а потом прямо из Германии нас на японскую кинули. А как вернулся я оттуда, тут уже часть вовсю строили. И больше я тебе, мил-человек, ничего сказать не могу, потому как не знаю.

– Спасибо большое, дедушка, – сказал, поднимаясь, Гуров. – Все, что мне надо было, я узнал.