Помоги проекту - поделись книгой:
«В жизни украшайтесь и наряжайтесь, как только хотите, но в стихах нарядничанье исключено».
«Если считать, что ад — есть желанье и невозможность любить, то Пушкин был в аду на земле».
«Я боялся старости. Но сегодня был умилен рассказом Н., как романтично его любит старушка-мать. Когда он уходит из дома, она жалобно кричит в окошко: „Николай! Николай!“»
«Достаточно того, чтобы каждым утром прочесть со вниманием „Отче наш“».
«Прежде всего Евангелие должно нравиться безотчетным чувством: „Все так… Мне здесь в полной мере хорошо“».
«Подумав о Христе, поймешь, как поступить в каждом случае».
«Мир держится и спасается молитвами безвестных и уединенных старцев».
«Кто принял страсть, тот принял смерть… Подписал смертный приговор всему живущему».
«В Христе — предельное дерзанье».
«Вера — признак здоровой души».
У Вячеслава Ивановича до Зиновьевой-Аннибал[36] была жена[37], от которой осталась дочь. Они жили в другом городе. Дочь душевнобольная. В. Ив. вспоминал: «Моя чудесная первая нежность. Я был студентом, когда мы целовались в темном коридоре».
«До встречи с Лидией Дмитриевной я не знал, чем может быть чувство. Она очень мучительно умирала, задыхалась»[38]. (Взволнованно ходит по комнате.)
«И я, и она после нашей встречи увлекались другими. По закону всемирного тяготенья в круг больших светил попадает много мелких планет».
«Прощаясь на ночь с дочерью, мы говорим: „Мама с тобой“».
Вера Константиновна[39] (третья жена В. Ив.) приезжала ко мне на Фили, смотрела снятую мною для них дачу. Она тогда была стриженая, бледная, больная туберкулезом. Осенью она умерла[40]. В. Ив., как было у них условлено, вымыл ей ноги после смерти, как бы символично готовя ее к дальней дороге.
Вера Константиновна говорила: «Я видела много стран, Россия — красива щедростью широты». Она рассказывала, как в лыжном пробеге получила первый приз. Как у них жила молодая англичанка, требовавшая обильного и разнообразного menu. Это было трудно, «зато живая Англия».
Дочь Лидия[41] — композитор и преподаватель гармонии в Римской консерватории. Исполнялись ее симфонии на концертах, шла ее опера «Похищение свекрови».
В. Ив. говорил: «Со взрослой дочерью приятно пройти по улице рядом».
Гумилев говорил: «В. Ив. стеснялся своего брака с падчерицей и, когда она ждала ребенка, уехал в Италию[42]. Но мы и не думали осуждать его».
Вячеслав Иванович принадлежал к ряду людей, чья красота расцветает к старости. В зрелом возрасте он был массивен, рыжеволос. В более поздние годы он сохранил внушительность в соединении с тонким изяществом. Черты его лица обострились и приобрели особую выразительность. Голос его доставлял чисто музыкальное удовольствие, он отличался светлой тональностью, гибкостью и, если это понятно, — высокой целеустремленностью. Замечательна была игра его жестов и поз. То женственно-нежные движенья, то младенчески-беспомощные, то передающие оттенки иронии и язвительности, то непроницаемо-сдержанные. По словам знакомых, он чрезвычайно мужественно и благородно переносил горе утраты Зиновьевой-Аннибал, не падал духом, не жаловался, не изменял высокой вере.
«Сог ardens»[43].
Он прелестно сердился. Вся живость возмутившего его впечатления переливалась в легкую игру быстрой и колкой мысли.
Он восклицал: «Удивительный народ женщины! Они обижаются, ревнуют, соперничают… У мужчин этого нет».
«Мы столкнулись в темноте на узком тротуаре со старичком в золотых очках, и оба посмотрели друг на друга сердитыми круглыми глазами».
М. О. Гершензон[44] сказал мне: «Я заметил, что вас огорчило известие о том, что в Баку Вячеслав Иванович увлекается кавказским вином. Нет, это ничего, тут ему не грозит опасность. Гораздо хуже „жизни мышья беготня“»[45].
На одном из собраний некий Левит[46] позволил себе грубую выходку против В. Ив. Разговор касался стиховедческих тонкостей. Левит был чрезвычайно начитанным молодым человеком, обладавшим блестящей памятью. Он позволил себе задеть возраст нашего руководителя. В. Ив., оставаясь на высоте самообладания, ответил Левиту такой тучей учености, что мы все утонули, а между прочим, сказал просто и прямо: «Но мы не дураки, хотя и старики».
Говорили, что в деревне В. Ив. боялся стаи гусей. Но я была свидетельницей такого случая. В кабинете В. Ив. на окне нашли бутылочку с прозрачной бесцветной жидкостью. Надпись — poison[47]. Все колебались: что предпринять? В. Ив. взял сосуд в руки и сделал первый глоток. Оказалось — спирт. Но ведь никто не знал, что там за влага.
Говорили, что тех, кого хвалил В. Ив., постигала творческая неудача, а из тех, кого он порицал, получались известные писатели. Так из хваленого Зенкевича[48] не вышло поэта, а из порицаемого Алексея Толстого вырос крупный писатель.
Гумилев говорил, что был свидетелем бесед В. Ив. в его Tunis ěburnea[49]: «Он призовет кого-нибудь из поэтов, беседует с ним долго и проникновенно, разбирает его стихи, видит в них замыслы и глубины, которых не подозревал сам автор, и так убедительно показывает ему его внутреннее прекрасное лицо, что поэт уходит, не чуя под собой ног. Но, провожая его в переднюю, хозяин быстро и легко срывает пленительный покров с возвышенного образа и говорит слова такой едкой уничижительности, так метко и беспощадно попадая в слабые места, что гость, падая с неба, разбит, расколот, сожжен».
В. Ив. великолепно выслушивал каждого и располагал к высказыванию. Он давал возможность говорить о своих переживаниях в полный размах, не перебивая своим личным опытом и отношением к теме, не ставя в связь чужое трепетное чувство с тем, как «у всех» и «у других тоже». Вместе с тем он безболезненно находил вещам свое место. Умел сказать автору полную правду, ничего не смягчая, но и ничем не обижая.
«В вашем докладе туго натянутая струна поклонения Достоевскому, но ведь вы не внесли ничего нового в понимание его. Заметили ли вы это? Ваш доклад строго взвешен, насыщен фактами, но душноват» (Скалдину)[50].
Умел видеть в чужих словах такую бездну обязательного значения, что поэт пугался высказанного им. Иногда критиковал так: «В вашем стихотворении сказано, что в комнате жарко, тогда как всё переживание требует атмосферы легкого убывающего тепла».
«У вас могут быть любые ошибки суждения, но у вас нет ошибок вкуса, с чем вас и поздравляю, радость моя».
«Говорят, что художественное произведение не исчерпывается одной идеей. Одной — не исчерпывается, а двумя или несколькими — исчерпывается».
Перед отъездом в Италию (1926 год)[51] В. Ив. читал оперетку «Любовь — мираж»[52]. Глубины чувства, благородство человеческих образов были преподнесены без уступки в легкой сценической форме.
Некоторое время за В. Ив. ходил маленький забавный поклонник, 10-летний поэт Миша. Неизвестно, откуда он взялся, но был очень важен. В. Ив. на собраниях поэтов говорил ему с нежностью и досадой: «Ну, читай опять свою „Рябину“».
Как-то В. Ив. 4 часа говорил с Ярхо[53] о сонете.
«Когда я долго не виделся с Юр[ием] Ник[андровичем] Верховским[54] и, наконец, садился писать ему письмо, то, чтобы сразу ввести его в круг своей жизни, описывал с утра до ночи последний день».
В гимназические годы к В. Ив. приводили на укрощение буйных и вспыльчивых кавказцев, тоже гимназистов, которые метались с ножом в зубах. Он усмирял их словом.
3. Константин Бальмонт
Как начинающая поэтесса я пришла к прославленному поэту зимой 1917 года. Помню, что Константин Дмитриевич был суров, что на меня произвела внушительное впечатление обстановка его кабинета, полутемного, удаленного от уличных звуков, полного книг[56]. Я прочла стихи, к ним он отнесся неплохо. В дальнейшем у нас завязались дружеские отношения, и мы виделись много раз до отъезда Бальмонта за границу[57]. Я видела Елену Константиновну Бальмонт (Цветковскую)[58], тихую спутницу семьи, Анну Ивановну[59], дочь Мирру[60]. Семья Бальмонта жила стесненно, голодала и холодала. Однажды К. Д. открыл мне дверь в накинутом на плечи зеленом клетчатом пледе и сказал: «Вот только сегодня я первый раз встречаю Вас, не подавленный жизненными лишениями».
То, что помнится из встреч и разговоров.
Как-то Константин Дмитриевич нашел в арбатском переулке жука, бережно принес его домой и восхищался священным его значением.
Серым осенним днем мы шли по переулку, и на дереве одного из дворов закричала ворона. К. Д. был взволнован, обрадован, даже покраснел, будто его позвал внезапно кто-то дорогой.
«Не выношу Чехова. Не могу примириться с натурализмом Золя».
«Ахматова — комнатна, Марина Цветаева — некрупна, Блок — истеричен. Значителен Брюсов»[61].
«Люблю Балтрушайтиса»[62].
«Вам, вероятно, не так близок Шекспир, трудно сразу оценить его грандиозное значение. Недавно я перечитал „Ромео и Джульетту“, они так нравятся мне оба».
«Не знаю, не знаю, что делать на этой проклятой планетке».
(Лукаво и смущенно): «Сколько угрызений совести я утопил в стихах!»
«Видел во сне с полной яркостью и ясностью город, ходил по улицам, говорил со встречными… Впоследствии оказалось, что это доподлинный Каир»[63].
«В детстве смотрел в цирке акробатов, удивлялся их ловкости. Пришел домой, начал прыгать со шкафа, чуть было не сломал шею».
«Эти ваши стихи никуда не ведут» — «А куда они должны вести?» — «О, мало ли… Тут областей много».
Я принесла К. Д. тетрадь своих стихов и стихи знакомого поэта Дмитрия Суражевского[64]. Бальмонт был недоволен соединением этих двух тетрадей и сказал: «Был случай, что девушка, которая была со мной нежна, потом вышла замуж и прислала мне приветственное письмо вместе с мужем. Я ответил: „Все это прекрасно, но не присылайте мне двуспальных писем“». «Но у меня нет никаких личных отношений с Суражевским!» — «Все равно».
«Уважаю философичность Случевского»[65].
«Горжусь, что знаю языков больше, чем Вячеслав Иванов (около 10)»[66].
О нём:
«Восхитительная Мирра Лохвицкая»[67].
Учил меня читать по-испански. «Ведь это так просто, такое наслажденье».
«Что я делаю? Как всегда — пленяю и пленяюсь».
«Играло ли в вашей жизни роль имя Лель? Леля?»
«Своим именем доволен, оно хорошо поется — Кон-стан-тин».
Придя как-то в студеный зимний день раскрасневшаяся, я спросила: «Вы любите 20 градусов мороза?» К. Д. ответил: «А Вы любите 20 палочных ударов?»
Мы вместе были на концерте в ложе с Гречаниновым[68]. На обратном пути Бальмонта окружили на улице девушки-поклонницы. Он отнесся к ним шутливо и небрежно.
«В спиритизме — низшие силы, элементалы. Я не поддался этому увлечению».
«Читаю книгу о коннозаводстве. Очень интересно. Что же все стихи да стихи».
«Любил я два раза. Остальное (с усмешкой) так…»
«Мне кажется, вы стоите в поле у реки, крепко связанная с природой, и оторвать Вас оттуда, ввести в человеческую жизнь нельзя, рано».
«Ненавистны звуки улицы. Неужели гудки машин не могут быть более мелодичны?»
«Так хорош узкий, косой разрез глаз Н. В., что после него все другие глаза кажутся пресными».
О знакомой девушке: «Грудь, как у малайки».
«Почему это считают, что почерк гения должен быть растрепанным и непонятным? Я пишу очень ясно и красиво».
«Меня недавно зазвали к себе три девушки и целый вечер наперебой читали мои стихи. Бальмонта знают лучше его самого».
Вместе со мной в дверь вошел Федор Жиц[69]. Он принес Бальмонту пакет масла.
О моем стихотворении «Леонардо да Винчи» сказал: «Вот эти строки:
„И крепкий воздух снежных гор —
Твое посмертное молчанье…“— могли бы быть одним из лучших мест в поэме автора любой величины. Что у вас особенно удачно — меткий эпитет. Это — редкость».
«Сын мой, Николай[70] — маленький поэтик. Мало интересуюсь им». (Николай Бальмонт умер молодым.)
«Если ты так слаб, что не бросишься вперед, когда враг оскорбляет твою сестру, — умри». (Из публичной лекции.)
«Ах, если б у меня была сестра… Я ищу её всю жизнь… Но к братьям я равнодушен». Поэтическое обожание матери.
Видела я на пороге квартиры кокетливую девушку, племянницу, Верочку Бальмонт[71]. К. Д. сказал о ней: «Она слащава».
«Стихи пишу, распевая их вслух».
В год отъезда Б. я встретила его на Арбате в теплый, солнечный день. Он сказал: «Мне сегодня исполнилось 53 года, это совершенно сказочно».
«Варенька Бутягина[72] подошла ко мне после выступления, сказала: „Я вас люблю“. И заплакала. Она была еще совсем девочка с голубой ленточкой в волосах. С тех пор мы — друзья».
На одном из выступлений Бальмонта в Политехническом музее у подножия кафедры сидела, покачивая перьями головного убора, Агнесса Рубинчик[73]. Это была маленькая, кругленькая женщина, которую я потом встречала как чтицу на эстрадных концертах. Она говорила о себе: «Я была красавица». Грустно было ее слушать, когда она громко провозглашала есенинское:
Анна Ивановна[75], кроткая спутница семьи Бальмонта, была замученной, пожилой, бедно одетой женщиной. Голубоглазой и всегда печальной. Бальмонт говорил мне, что она печальна навсегда, потому что любовь ее не нашла ответа.
Дочери К. Д. Мирре было тогда лет 10. Она лежала при моем приходе больная и говорила мне комплименты: «Вы похожи на графиню». К. Д., нежный отец, приводил ее стихотворение «Стакан воды», которое ему нравилось. Там говорилось, что в стакане мерещится подвижное царство, но стоит его всколыхнуть, — останется только туман и «чувства вновь обман». Стихи были очень недурные.
У Б. было посвящение Мирре:
К. Д. симпатизировал имажинисту Сандро Кусикову[77], бывавшему у него: «Изящный офицерик».
«Я как-то охотился в лесу и подстрелил дятла. Он упал. Глазки его были раскрыты, и в них еще играл свет. А в клюве крепко была зажата красная ягодка… С тех пор я бросил охотиться». (Это я потом прочла в книге Б. «Под новым серпом»[78].)
«Мечтаю о колоколе с мягким и густым ударом, который будет призывать всех стать на молитву, а иногда — к танцам».
Поделиться книгой: