Помоги проекту - поделись книгой:
Мочалова О. А. Голоса Серебряного века. Поэт о поэтах
«Она чувствовала мир как символистка»
Мемуарная литература о поэтах Серебряного века весьма обширна. Казалось бы, сейчас мы знаем очень много об этом периоде культурного и духовного обновления в России, но каждое новое свидетельство очевидца, неизвестный эпизод биографии поэтической знаменитости, попадая в печать, по-прежнему вызывают интерес. Одновременно отблески эпохи российского ренессанса высвечивают судьбы забытых поэтов. А они, словно кусочки мозаики, занимая свои места в историко-литературных иллюстрациях, позволяют увидеть последние целиком, открывают их второй, ранее скрытый план. Воспоминания поэтессы О. А. Мочаловой, которая, по мнению Георгия Чулкова, «чувствовала мир как символистка», привлекают обилием имен поэтов, известных и тех, кто, подобно автору мемуаров, остался на обочине проторенной литературной дороги.
Из биографии Ольги Алексеевны Мочаловой (1898–1978) известно немногое. Утопавший в садах полустанок Фили Белорусской (прежде Александровской) железной дороги, где родилась поэтесса, в те годы не входил еще в состав Москвы. Ее родители были людьми состоятельными: отец — директор текстильной фабрики из рода купцов-рыботорговцев, мать — из семьи ювелиров. После их смерти осиротевших сестер Мочаловых приютили тетушки.
Выпускница Мариинской гимназии, О. А. Мочалова очень рано почувствовала влечение к поэтическому творчеству. Получив филологическое образование, она уверенно вошла в литературную среду: посещала кружок поэтов во Дворце искусств, которым руководил В. Я. Брюсов, занималась в пушкинском семинаре, организованном Вяч. И. Ивановым, познакомилась с маститыми и начинающими поэтами, бывала на литературных диспутах, лекциях, вечерах, где нередко читала свои стихи. Первые поэтические опыты О. А. Мочаловой не остались без внимания. И поскольку ее стихи до сих пор почти не известны читателям, здесь уместно привести несколько оценочных высказываний видных поэтов и критиков, относящихся к начальному периоду творчества поэтессы.
«Стихи Ваши радуют, следовательно, они нужны. У Вас есть своя физиономия, черты которой запоминаются, следовательно, Вы сами нужны, как своеобразная поэтическая индивидуальность. Но, что Вы действительно дадите то, что обещаете, в этом я не уверен». (Из письма И. Н. Розанова к О. А. Мочаловой от 25 сентября 1919 года. — РГАЛИ, ф. 273, on. 1, ед. хр. 18, л. 2 об.)
«Мне кажется, что Ольге Мочаловой посчастливилось найти форму стиха, соответствующую ее внутренним лирическим ритмам. А ведь это и есть чудо поэзии. Я буду рад, если читатели поймут это, как понял я. Тогда перед ними откроется такой дикий и тайный сад, где много колючих кустарников, жестких трав, острых на дорожках камней, но где благоухают живые цветы, иногда совсем простые и полевые, иногда странные, неожиданные и пленительные». (Из предисловия Г. И. Чулкова к сборнику стихов О. А. Мочаловой. Осень 1923 года. — РГАЛИ, ф. 273, on. 1, ед. хр. 2, л. 2 об.)
«Ваши сопоставления, Ваши образы и сравнения индивидуальны до того, что не доступны часто никому, кроме Вас. […] Вы останетесь поэтом для немногих». (Из письма П. С. Когана к О. А. Мочаловой от 18 марта 1924 года. — РГАЛИ, ф. 273, on. 1, ед. хр. 12, л. 1)
«Талант жесткий и хрупкий […] Начало творческой деятельности М[очаловой] многое обещает и ко многому обязывает, но поручиться за нее ни в чем нельзя. Гордая, она по-лермонтовски несвободна, потому что не находит в себе воли-веры, нужной для выбора пути. То строго-пытливо, то дерзко-жадно вглядывается она в лицо жизни, но песня не ставит ее выше жизни, не освобождает. У нее самостоятельная, оригинальная манера при относительной слабости техники (стихи ее различишь среди тысячи) и великолепный поэтический темперамент, сочетающийся с необыкновенной силой узренья, но еще нет окончательно сложившегося поэтического лица». (Из предисловия Вяч. Иванова к стихотворному сборнику О. А. Мочаловой. 27 августа 1924 года. — РГАЛИ, ф. 273, оп. 3, ед. хр. 20, л. 36–37)
В течение всей жизни поэтесса работала очень плодотворно. Ей принадлежит ряд сборников стихотворений: «Рассветный час», «Второй „Домострой“», «Желанье лета», «Колючий груз», «Бедное богатство», «В разрывах туч», «Дорога вдаль», «Оборона», «Разлука», «Детское», «Стремнина», «Снег», «Насквозь», «Звал ветер» и поэм: «Детство», «Восстанье цветов», «Пушкин», «Камчатка», «Письма Алексея», «Легенда о ключе», написанных более чем за полвека (1917–1969); а также переводы стихов зарубежных поэтов, статьи о литературе, очерки и рецензии. Все это в составе личного фонда О. А. Мочаловой хранится в Российском государственном архиве литературы и искусства (РГАЛИ). Из значительного творческого наследия поэтессы в печати появилось лишь несколько ее стихотворений и статей.
Незадолго до ее смерти в «Вестнике русского христианского движения» промелькнула заметка, подписанная псевдонимом Москвич, в которой говорилось, что «О. А. Мочалова живет в Москве, в коммунальной квартире, очень плохо слышит и почти не видит, но, преодолевая немощи, продолжает работать: пишет стихи». (Москвин. О. А. Мочалова. — Вестник РХД. № 119 (III–IV). Париж; Нью-Йорк; М., 1976, с. 233) Поистине трагически звучат строки ее стихотворения «Разбойники», помещенного после текста статьи:
В 1978 году в зарубежной печати появилась статья-некролог Юрия Иваска, где он писал, что последние годы О. А. Мочаловой сопровождали одиночество, крайняя нужда, болезни. «Видимо, смерть была мгновенной — от сердечного приступа. Выражение лица — страшное, нечеловеческое напряжение, будто она силилась разгадать какую-то нечеловеческую тайну, — писал мне один из верных друзей О. А. — В смерти выступила ее тайная сущность: меня поразило, что лицо ее было не женское, а определенно мужское, и напоминало лик Гёте». (Иваск Ю. О. А. Мочалова. — Новый журнал. Кн. 131. Нью-Йорк, 1978, с. 278)
О. А. Мочалова имела широкий круг литературных знакомств. Встречи с поэтами, беседы с ними впоследствии послужили ей материалом для написания воспоминаний, работа над которыми велась с перерывами на протяжении многих лет (1956–1972). Мемуарные очерки о поэтах-современниках составили две книги.
«Литературные встречи» (в тексте комментариев — ЛВ) — таково название первой книги, объединяющей главы об известных поэтах, представлять которых нет необходимости: А. А. Ахматовой (1889–1966), К. Д. Бальмонте (1867–1942), A. Белом (1880–1934), А. А. Блоке (1880–1921), В. Я. Брюсове (1873–1924), И. А. Бунине (1870–1953), Н. С. Гумилеве (1886–1921), С. А. Есенине (1895–1925), Вяч. И. Иванове (1866–1949), В. Т. Кириллове (1890–1943), М. А. Кузмине (1872–1936), Б. М. Лапине (1905–1941), О. Э. Мандельштаме (1891–1938), В. В. Маяковском (1893–1930), С. Я. Парнок (1885–1933), Вл. Пясте (1886–1940), Ф. Сологубе (1863–1927), М. И. Цветаевой (1892–1941).
Мемуарные очерки, вошедшие во вторую книгу «Литературные спутники» (в тексте комментариев — ЛС), посвящены не только громким именам, таким, как Вяч. Иванов, Н. С. Гумилев, Б. Л. Пастернак, А. Е. Адалис, но и их менее известным собратьям по перу: М. П. Малишевскому, B. А. Мониной, Г. Н. Оболдуеву, А. А. Петрову, М. М. Тумповской, а также многочисленным поэтам, состоявшим в 1920-х годах во Всероссийском союзе поэтов.
Любопытно отметить, что в качестве автора мемуаров Ольга Алексеевна выступила еще в 1925 году. Об этом мы узнаем из письма П. Н. Лукницкого (писателя, первого биографа и собирателя документов о Н. С. Гумилеве) к А. А. Ахматовой, в котором 14 мая 1925 года он сообщал, что получил в числе других воспоминания О. А. Мочаловой (см.: Лукницкая В. К. Перед тобой земля. Л., 1988, с. 299). Часть этих записей была использована вдовой писателя при подготовке другой ее книги: Лукницкая В. К. Николай Гумилев. Жизнь поэта по материалам домашнего архива семьи Лукницких (Л., 1990). Что касается «Литературных встреч» и «Литературных спутников», то небольшие отрывки из них (о Вяч. Иванове, М. Цветаевой, Н. Гумилеве, К. Бальмонте) публиковались в России и за рубежом (см.: Новый журнал. Кн. 130. Нью-Йорк, 1978, с. 150–158; Иванова Л. В. Воспоминания. Книга об отце. (Приложение). М., 1992, с. 361–367; Вестник РХД. № 119 (III–IV). Париж; Нью-Йорк; М., 1976, с. 231–234; Воспоминания о Марине Цветаевой. М., 1992, с. 488–493; Николай Гумилев. Неизданное и несобранное. Париж, 1986, с. 177–179; Отечественные архивы. 1998. № 5, с. 44–61).
В авторском предисловии к воспоминаниям О. А. Мочалова подчеркнула, что стремилась передать в первую очередь «живые свидетельства» и «непосредственные впечатления», при этом акцент был сделан на 1920-е годы, когда «литературная жизнь кипела рядом» и она активно участвовала в событиях. Кроме личных впечатлений существенную часть текста составляет изложение сведений, собранных О. А. Мочаловой: пересказ эпизодов, диалогов, высказываний, причем самых разных — от принадлежавших известным лицам до «реплик из толпы». Результатом проделанной кропотливой работы стала книга, полная звучащих голосов современников автора, голосов Серебряного века.
Вместе с тем то, что мемуары писались по памяти, через много лет после описываемых событий, а также то, что собранные сведения (среди них встречаются факты непроверенные и недостоверные) пересказаны автором без указания источников, из которых были получены (к ним относятся и инициалы, не поддающиеся расшифровке), — все это требует при чтении некоторой осторожности. Наиболее значительные фактические неточности отмечены в комментариях.
Существенно дополняют отдельные главы воспоминаний стихи О. А. Мочаловой, посвященные поэтам-современникам. В какой-то мере знакомят с ее творчеством несколько стихотворений, введенных в текст. Привлекают внимание страницы, умело и чутко передающие ощущения от встреч, наброски портретов (Вячеслава Иванова, Марины Цветаевой, Владимира Кириллова и др.), сделанные талантливой поэтессой.
Несколько глав из воспоминаний О. А. Мочаловой, не представляющих литературного интереса, выпущены, но выдержки из них использованы при комментировании текста. Главы обеих книг пронумерованы, их названия унифицированы, дополнительные авторские заголовки («Поэтическая спутница», «Михпет», «Маргарита», «Горный дух», «Навсегда») сохранены. Цитируемые мемуаристкой стихотворения разных авторов выправлены по опубликованным текстам. При этом незначительные искажения исправлены, а в случае существенных расхождений — точный текст приведен в комментариях. В ряде случаев в «Литературных встречах» и «Литературных спутниках» сохранены частичные повторы текста, представляющие интерес как варианты; любопытно также сравнить разночтения в ряде стихотворений и в их вариантах, помещенных автором в тексте воспоминаний. Лица, не имеющие отношения к литературе, оставлены без пояснений.
Рассказывая о встречах с Мариной Цветаевой, О. А. Мочалова процитировала фразу, которая, по всей видимости, содержала намек на то, что стихи Мочаловой почти не печатались: «Вы — поэт без второго рождения, а оно должно быть». Хочется надеяться, что появление в печати воспоминаний и стихотворений О. А. Мочаловой привлечет внимание к ее творчеству и пророчество М. И. Цветаевой о втором рождении поэтессы исполнится.
Текст воспоминаний О. А. Мочаловой «Литературные встречи» и «Литературные спутники» печатается по автографам и авторизованным машинописным копиям с правкой автора, хранящимся в РГАЛИ (ф. 273, оп. 2, ед. хр. 6; оп. 3, ед. хр. 15, 16, 18–20, 22–26); тексты стихотворений — по автографам и машинописи с авторской правкой (ф. 273, on. 1, ед. хр. 1, 3, 4, 5; оп. 2, ед. хр. 1, 2,5; оп. 3, ед. хр. 5, 7).
А. Евстигнеева
Литературные встречи
От автора
Предлагаемые записки отнюдь не претендуют ни на создание творческого образа упомянутых здесь поэтов, ни на оценку их творчества. Записки — лишь картинки, штрихи, реплики, подмеченные наблюдателем на своем пути. Обо всех этих больших именах достаточно много писали и еще будут писать. Но живое свидетельство, непосредственное впечатление, личное знакомство освежают образы поэтов, уже и теперь ставших историческим прошлым. Значение символистов и последующих поэтических имен не умерло и умереть не может для всех, кто способен поэзию воспринимать непредубежденно. Имена Брюсова, Вячеслава Иванова, Блока, Бальмонта, Гумилева и др[угих] вошли в число мировых имен и защиты не требуют. Всякое упоминание о них может обогатить читателя нового поколения, помочь ему найти меру вещей в оценке литературных явлений. Поэтому, думается, и эти страницы возбудят некоторый интерес.
Ничто не было записано мною в свое время, когда литературная жизнь кипела рядом, но сохранившиеся в памяти отрывки — тверды и точны.
I. Валерий Брюсов
Я была членом кружка поэтов, которым руководил Валерий Яковлевич во Дворце искусств [1] в 1920—1921-х годах. Я видела его также в ЛИТО, МОНО [2]. Брюсов был всегда строг и суров с начинающими: «Вы оперу написать можете? Создать стихотворение не легче».
Раз, прослушав бездарного поэта, он сказал: «Самое оригинальное выражение у Вас — „море вздурило“. Больше замечаний нет».
Как-то я прочла при нём свое раннее стихотворение:
Брюсов запомнил стихи с одного прослушанья и после читал их другим, как образец декадентства. На одном из собраний кружка он говорил: «На выставке современной живописи висела картина, изображающая забор. Великий князь С. Н.[3] подошел к ней, посмотрел и сказал: „Так бывает“. Мнение — „так бывает“ обозначает художественный нуль».
Брюсов очень дружил с Бальмонтом. Бальмонт рассказывал: «Валерий не знает русской природы, растений. Он встретил в моих стихах название травки „заячья капустка“ и думал, что это я выдумал».
Образ Ренаты в романе Брюсова «Огненный ангел» [4] навеян некой Ниной Петровской, о которой знакомые дамы отзывались: «Истеричка»[5]. Имя Н. П. связано также с Андреем Белым. На каком-то литературном вечере она вынула из муфточки револьвер и выстрелила мимо Брюсова [6].
Вячеслав Иванов говорил: «В глазах Брюсова такой лукавый, смышленый огонек. Когда он читает стихи, то весь преображается, загорается, как истинный поэт. Было время, мы с ним увлекались посылкой друг другу сложнейших ребусов, и оба всегда друг у друга отгадывали».
Брюсов говорил: «Терпеть не могу кошек. В них лицемерное мещанство».
В первые годы революции Брюсов подчеркнуто охотно называл нас всех «товарищами».
Брюсов добивался полной реалистической точности в стихах: «Вы пишете о гробницах, а вы гробницы видели?»
Он требовал строгой формы: «Если вы нарушили правильный метрический размер, симметричную рифму, то чем это оправдано? Какая внутренняя необходимость?»
Когда завязались отношения В. Я. с Адалис [7], он выступил с ней в кафе «Домино»[8], как с соавтором античного диалога, и восторженно аплодировал ее искусству.
Из женщин-поэтов выделял Каролину Павлову [9] за способность отозваться на политические темы.
В. Б. говорил о Пастернаке: «Он неодолимо остроумен. Когда-то мы стояли в окне [так в тексте. — Публ.] высокого здания, выходящего на Охотный Ряд, и Б. Л. сказал: „Это всё идут люди из ряда вон выходящие“».
Пафос величавости Брюсова, иногда лишь декоративный, театральный, а иногда и неподдельный, проникал в быт своеобразно. Мы (уцелевшая семья) жили в те годы в загородном домике, одиноко глядевшем в далекое поле. Морозной зимой, когда особенно ярко играют на черном небе звезды, любили мы читать вслух брюсовскую «Большую Медведицу», как напутствие на ночь. Плавная песнь созвездию действовала неизменно умиротворяюще.
Похороны Брюсова. Ясное воскресенье. Процессия остановилась около Академии художественных наук [11]. Выступал Луначарский: «Я, как представитель НКПС[12], кланяюсь перед твоим безжизненным телом и живым делом!» П. С. Коган[13] все умолял: «Спи, дорогой товарищ». Пастернак был угрюм и бледен.
Катафалк и двуколка, балаганно-красные, бойко помчались вместе с конной милицией к Девичьему монастырю [14]. Событие чувствовалось, но горя не было.
Вечером говорил мне Г. И. Чулков [15]: «В гробу Брюсов лежал такой невинный, да и демонизм его был детский. Он будет прощен, как работник, честно тащивший груз жизни».
В одном из писем Брюсова к Чулкову я прочла: «Поразительно однообразие разнообразия. То же блаженство, то же отчаяние. Хочется взять тросточку и идти, идти вперед без цели»[16].
Каждый год в дату смерти Брюсова Георгий Шенгели[17] с друзьями приходит на могилу его, читает стихи о нем, цитирует и самого автора.
Андрей Белый сказал о В. Брюсове: «В предрассветном тумане нам рисовались горные вершины. Но когда солнце взошло, перед нами оказался — солидный холм».
2. Вячеслав Иванов
В Староконюшенном пер[еулке], д[оме] 4, в помещении, предоставленном Ив[аном] Моисеевичем] Дегтеревским, в 1919 году был организован И. М. Дегтеревским, Е. Н. Елеонской и А. А. Дилевской [18] пушкинский семинар под руководством Вячеслава Иванова. Заседания проходили по средам. В то время городской транспорт действовал слабо, зима была лютая и снежная, но среды посещались дружно. Одна из участниц семинара приходила пешком из Сокольников, я приходила пешком с Филей. Но уже и до сред я была знакома с Вячеславом Ивановичем и беседовала с ним в его квартире в Бол[ьшом] Афанасьевском переулке]. Я слушала лекции В. Ив. «О поэтике» в МОНО[19], была участницей кружка поэзии при ГИСе под его руководством[20] и простилась с ним в Доме ученых[21], где он останавливался, вернувшись из Баку и направляясь в Италию, в 1924 году.
То, что помнится из высказываний.
«Последующее поколение как бы устало от широкого круга тем символистов. У Ахматовой — флирт, у Гумилева — спорт».
«Настоящее изящество было у Зинаиды Гиппиус, Ахматовой далеко до нее. Она много болела, страдала, глубокая и узкая, как колодец».
«Я вас учу белой магии».
«Надоело быть человеком. Быть камнем, водой».
«Никакой педагогики нет. Есть — личный пример».
«„Полтава“ Пушкина далеко не на высоте».
«„Поэтическое хозяйство Пушкина“[22] (название одной из вышедших книг) — звучит кухонно».
«„Тьмы низких истин мне дороже
Нас возвышающий обман“[23]. —
Но „возвышающий обман“ — не обман!»
«Любил повторять: „Das Höchste kommt an leichten Füssen“»[24].
«Признак гениальности — всеобъемлемость».
«То и хорошо, что теперь нет ухаживаний с букетами и конфетами, со всем тем, что прикрывает скверное наслаждение».
«Ася Цветаева — московская барышня» (говорили об ее книге «Дым»)[25].
«Существует гумилевско-лермонтовский бретёрский темперамент».
«Хорошо, что вы предпочитаете немецкую литературу французской».
«Очень люблю Platen’a „Nachtlich Lispeln am Busento“»[26].
«Лучшее Женское имя — Елена».
«Как характерно, что даже старики, увидав Елену, согласились, что она была достойной причиной гибели Трои».
«Каждый профессор, которого вы находите скучным, заслуживает глубокого уважения».
«Мое презрение к людям безгранично, и все же остановиться на этом — нельзя».
«В книге Бальмонта „Поэзия, как волшебство“[27] — много мыслей и образов дурного вкуса».
«То, чем незаменима Греция — чувство меры».
«Придаю большое значение женской интуиции, иногда поражаюсь ее дальновидности».
В. Ив. всегда подчеркивал: «Слова поэта — дела его».
«Ко мне ходят только поэты».
«Милый дом Чулковых — дом Филемона и Бавкиды»[28].
«Некий посвященный был наказан за то, что в момент нужного поступка на земле — был на седьмом небе».
«Вот попадете к Брюсову из моего мягкого климата, тогда узнаете, как разговаривают с начинающими».
«Девушки, которых выдавали замуж насильно, по соображениям родителей, совершали умный подвиг — научались любить своих мужей».
О сыне (Диме 7 лет): «Все мальчики, играющие с Димой, ясны, и видно, что из них получится, один Дима — в тумане»[29].
Отзывался о девушке М.: «В ней грация страсти».
«Ценю дневник Марии Башкирцевой[30] гораздо больше дневника Елизаветы Дьяконовой[31]. Какая трогательная влюбленность в Бастьен-Лепажа!»[32]
«Деревья растут из будущего в прошлое».
«К Гумилеву относиться небрежно нельзя, это — настоящий художник».
«Пушкину некого было любить. Оленина[33] ему отказала».
«Прекрасен внутренний мир Татьяны»:
«Заслуживает глубокого признанья тот, кто болен святой гражданской тоской».
«Истинное блаженство — ходить среди вещей, как среди трав и деревьев, которые ничьи».
«Истинный капитал — талант. А у других его нет. Что делать с этой несправедливостью?»
«Поэт видит море и в капле воды».
О строчках Анны Костенской[35]: «Как хорошо сказано»:
Поделиться книгой: