Имперец. Живыми не брать!

Не замедляя шага, бью его коленом под задницу, направляя башкой точно в стену. Авось крепкая, выдержит… это я стену имею в виду, если кто не понял.

— Держи!

И тяжелый (на вид) ящик взвивается над головой второго чернокомбинезонника.

Когда вам вот-вот на башку рухнет нечто массивное — долго ли будете ворон ловить? Думаю, что нет.

Вот и этот так же полагал.

Оттого и вскинул руки вверх, пытаясь ящик изловить. В сторону не проще отскочить? Тут ведь не кино — эффектным броском назад такую штуку не отправить! Думать надо! Головой, а не тем, что на плечах попросту присобачено. Наличие шапки и рта данный предмет еще головой не делает. Тренировать сей орган нужно! Мозги прокачивать, а не речи балабольские слушать! Всегда, каждый божий день! А он — руки вверх задрал!

И закономерно получил ногой… ну, вы сами понимаете, куда получил… А ящик сверху по чану добавил…

Хлопаю Кольке ладонями по ушам!

Это не шибко больно, так я еще и бью вполсилы. Зато крыша у него малость поехала… он даже сумку с вещами обронил.

Подхватываю ее в свободную руку, второй хватаю очумевшего парня и бегом несусь к спасительной двери.

Мусорщиков нет — уехали. А вот инструмент остался. Пожарный топор, например… Я его сразу тогда приметил и зарубочку на память сделал. С петель дверь снять трудно, притолока мешает, однако ж выдрать или вырубить эти самые петли из двери — вполне по силам нормальному мужику. Если он, понятное дело, не перед зомбоящиком дни проводит, а за собою следит да жиром попусту не обрастает.

Скрипнув, полотнище двери перекашивается, и замок более не выдерживает его веса. Дверь с грохотом падает на асфальт.

Волоча за собою Кольку, подбегаю к нашей машине. Ключи у меня есть, открываю багажник и запихиваю его внутрь. Хлопает крышка — теперь не сбежит, дуралей! Однако же пора и Вадиму назад, чего-то он там завис… Ох и хреново у меня ныне на душе!

Подбегаю к входу. Никого не вижу, только из дверей здания слышен неясный шум. Так, похоже, что Мишунов вляпался…

Первый этаж здания почти наполовину состоял из большого холла. В конце его виднелась распахнутая дверь в кабинет главного болтуна, и около нее сгрудилась нехилая толпа народу. Преимущественно молодые ребята и девчонки. Откуда-то оттуда доносились громкие голоса.

Ну, слава богу, никого тут, похоже, пока не бьют… Уже плюс!

Замедляю шаг и подхожу ближе.

— Вы ответите! За то, что обманом затягиваете молодых людей в свою секту!

Так, это Вадик.

Завелся, уже того и гляди в морду кому-то даст.

Напротив него стоит какой-то мутный тип с прилизанными волосами. В старых фильмах так приказчиков изображали — очень похоже. Дорогой костюм и снисходительно-презрительное выражение холеной морды. Надо полагать — главный босс этого мерзючника.

— Хе! — хмыкает прилизанный. — Это все, на что вы способны? Кричать и возмущаться? А чем, собственно говоря, вы обижены? Тем, что молодежь не хочет воспринимать ваши замшелые идеи? Так было всегда! Именно молодые люди и являлись творцами прогресса! А не вы! Ваше время прошло — идите и подохните под забором, скрежеща зубами от ненависти! Будущее — за нами!

— Простите! — вклиниваюсь в разговор. — За вами — это за кем?

— За молодыми коммунарами!

— То есть, если я вас правильно понял, за коммунистами?

— Еще один… — ухмыляется прилизанный. — Русского языка не понимаете? Я же четко сказал — за коммунарами!

— Извините, — осторожно оттираю в сторону Вадика. Незаметно показываю ему кулак и пихаю к выходу. — Я вот, грешным делом, полагал, что разница не столь велика. Молодые коммунары станут потом молодыми коммунистами — не так, разве?

— Ортодокс! — снова ухмыляется мой оппонент. — Промойте свои мозги!

— А повежливее? Я вам не хамил…

— Иного не заслуживаете! Участь быдла — быть внизу! Стану я перед вами тут бисер метать! Те, кто нас не понимает, не заслуживают никакого внимания!

— Но я, может быть, искренне понять хочу! — даю Мишунову легкого пенделя. — А вы даже не объясняете ничего!

— Только незашоренные дурными идеями мозги способны воспринять истину! Молодые мозги — вы, старичье, уже не сможете.

— Объясните — может, и смогу?

— Хорошо, — снисходит до меня оппонент. — Общество генетически разделено! На людей, которые однозначно, в силу природы своей, обязаны руководить всеми прочими и…

— Простите, а кто его, ну, в смысле, общество, разделил? И когда? Я, может, упустил что-то?

— Сама природа! Такие люди не способны ко лжи! И оттого только они вправе указывать всем прочим, куда и каким путем те обязаны идти. Это тяжкий крест и колоссальная ответственность! За свои ошибки коммунары отвечают жестоко!

— Перед кем?

— Перед своими товарищами, разумеется!

— А они-то здесь при чем? Указывают-то не им?!

— Стадо вправе осуждать пастухов? Вы в своем уме? Да эти телепузики и понять-то не в состоянии ничего не могут сами — всем сначала разжевать надо да в рот положить.

— Где ж это вы такое стадо отыскали, милейший?

— А вокруг посмотреть, облом — не? В зеркало гляньте, если не дошло. Тут вся эта страна такая!

Эта страна… Понятно теперь, с кем я сейчас говорю. Главный говорун — господин Погонин.

— Между прочим, любезный, именно эта страна пережила такое, что вам, надо думать, и не снилось-то никогда!

— Это что же?

— Революцию, войну, разруху — как-то и без ваших сверхлюдей обошлись. Сами, своим умом все вытянули.

Погонин фыркает:

— Ага, вы еще и оправдывать их возьмитесь!

— И возьмусь! Чем-то мне ваши речи одного дохлого политика напоминают… Гитлером его звали. Может, приходилось слышать о таком?

— Ага, старые песни! Вечно вы, как сказать нечего, оппонента с ним равняете!

— Это вы, любезнейший, обо мне? Так мы раньше не пересекались, дебатов не вели… Откуда же такие сведения?

— Не паясничайте! — клиент грозно нахмурил брови, но, наоборот, вышло скорее смешно. — Узнаю знакомую пропаганду — так еще в старые времена людям голову морочили!

— Ну, вам, судя по всему, заморочить не удалось — вовремя уехали. Надо полагать, этим и спаслись.

Погонин смотрит на меня тяжелым взглядом:

— Да ты откуда взялся, такой болтливый?!

— С тех ворот, что и весь народ. Посмотрел я на ваши речи… и вопрос у меня есть. Можно?

— Ну… попробуй…

Топот ног.

Оглядываюсь назад — опаньки! А народу-то прибавилось… из боковых дверей повылазило еще человек пятьдесят. Хреновастенько… Через такую толпу я не пробьюсь. У входной двери мелькнул силуэт Мишунова — ну, хоть он-то ушел!

Ладно… потянем еще время.

— Вы говорите, что воспринять новые идеи способны только пять процентов населения. Так?

— Так! — кивает оппонент.

— А почему не десять или пятнадцать, например? Откуда такие данные, позвольте полюбопытствовать?

— Наука… — глубокомысленно изрекает говорун. — Телепузикам не понять… В это надо верить!

— Хм… ладно, а что будет с остальными? Теми, кто в это число не попадет? Они-то как жить будут?

— Ну, — пожимает плечами мой оппонент, — свиньи в хлеву тоже живут… им даже нравится! Хавай жвачку да лежи в грязи… Это, милейший, их собственные проблемы — коммунарам они безразличны!

— Постойте, но ведь среди них могут быть и их же родители, близкие… С ними как?

— Еще Маркс сказал — у пролетария нет отечества! А у коммунара не может быть таких родственников. Его близкие — это товарищи по духу!

Окружающая толпа одобрительно гудит.

— Ага, стало быть — чужие?

— Ну да! — снисходительно усмехается он.

— Тогда отчего вы требуете у них деньги? Они же — чужие люди!

— Классиков читать надо! — назидательно поднимает палец вверх Погонин. — Сказано же — капитализм сам продаст коммунистам веревку, на которой его же и повесят!

— Так то ж капитализм! Родители-то здесь при чем?

— Вы сюда провокаторствовать пришли? — подозрительно щурится оппонент. — Так с подобными типами у нас разговор короткий!

— Ладно… Бог с ней, с родней. А вот промышленность вы как поддерживать будете? Те же города, вроде этого, содержать? Тут ведь народу надо будет — все ваши коммунары, не разгибаясь, пахать будут с утра до ночи!

— Города отомрут! И промышленность ваша нам не потребуется!

— То есть? — озадаченно чешу в затылке. — Это как? Ни воды, ни металла… я уж про электричество и не говорю, нефть та же…

— Вода — в реке! Металл — а на Китай взглянуть слабо?! Они и в деревнях выплавляли все, что требовалось!

Я аж поперхнулся.

— Эм-м… А электричество?

— В окно взглянуть лень? Про атмосферные электростанции слыхивать приходилось? Мачту поднял — и качай!

— Что?!

— Электричество, — снисходительно усмехается говорун.

— Ага… — внимательно оглядываюсь по сторонам и иду к окну. Оппонент провожает меня удивленным взглядом, но, несколько поколебавшись, следует за мной. Выглядываю в окно.

— Чего ищем? — подозрительно спрашивает он.

— М-м-м… у вас к дому провода подведены, вон они! — указываю рукой. — Что ж вы себе такую станцию до сих пор не поставили?

Молчание…

— Да и как вы собираетесь от противников своих отбиваться? Неужто думаете, что они просто так согласятся на то, чтобы их в девяносто пять процентов записали? Вас попросту с лица земли сметут — что вы сделаете с армией?

— Армия… — презрительно усмехается Погонин. — Наймиты денежных мешков — они ничто против вооруженного народа! Вспомните революционную Францию — французы ухитрились разбить всех своих соседей! А там были великие полководцы, не сумевшие противостоять ярости вооруженного народа!

— Да? Наполеон, между нами говоря, генералом был! И анархию в армии не вводил!

— А! Так вы и сами из этих… из сапогов… то-то я чую — портянками потянуло!

— Да, я офицер и этим горжусь! А вам что — кто-то из солдат мозоль любимый оттоптал, что вы так их не любите теперь?

— Хех! Предатели родины — за что их любить? Всех — на фонарь!

У меня аж кулаки зачесались — так бы и двинул! Но… сомнут. Просто ногами забьют, ничего больше не успею.

— Это кого ж мы все предали? И когда?

— А власть советскую! В девяносто первом предали, да и в девяносто третьем отличились! Что — не было этого?! Знамя власовское подняли да под ним маршируете! Всех вас вешать надо! — Он даже зубами заскрежетал.

— Так-так-так… с этого момента — поподробнее. Кого, говорите, мы предали?

— Советскую власть!