Бедный попугай, или Юность Пилата. Трудный вторник. Роман-свасория

И надолго замолчал. А что при этом выражало его лицо, я не видел, так как, повторяю, Вардий сидел ко мне спиной.

Учитель Манций, выдержав паузу настолько, насколько смог ее выдержать, встревоженно спросил:

— Какие будут замечания?

— Замечания?.. Да никаких замечаний. Зачем они нам нужны! — каким-то чересчур высоким и будто капризным голосочком заговорил Вардий. — Разве что… Впрочем, я понимаю. В школе грамматика риторике не обучают…

Манций насупился и сказал:

— Учитывая, что в нашем городе нет школы ритора, мы решили в последнем классе дать юношам некоторые основы красноречия. Я тебе об этом докладывал. И ты милостиво одобрил.

— Да-да. Конечно. Припоминаю, — дискантом продолжал Вардий и спросил: — Ты к моему приходу со всеми отрепетировал?

Манций покраснел и ответил:

— Мы выбрали для тебя самых способных и достойных учеников. Но темы предварительно обсуждались и декламировались… да, в общем, всем классом.

— А этот тоже предварительно обсуждал и декламировал? — спросил Вардий.

Никто не понял, кого он имел в виду, и в портике наступило растерянное молчание.

Тогда Вардий повернулся ко мне лицом, подмигнул мне левым глазом и, указав на меня пальцем, произнес на той высокой и ехидной ноте, на которой маленькие дети обычно выкликают свои дразнилки:

— Он тоже ко мне готовился, мой сосед?

— Он… он присутствовал при обсуждении. Но… Нет, он не готовился, — обреченным тоном ответил Манций.

А Вардий хлопнул в ладоши и возбужденно воскликнул на еще более высокой ноте, почти взвизгнул:

— Грандиозно! Замечательно!

И заключил уже обычным голосом:

— Пусть он теперь выступит. Послушаем, как они у тебя импровизируют.

Хотя нас с учителем разделяло немалое расстояние, я заметил, что лицо у Манция побледнело.

— Честно говоря, я их пока не обучал импровизации, — грустно признался грамматик.

— Но что-то он ведь может сказать. Он ведь у тебя не немой, — настаивал Вардий.

Я понял, что наступил мой черед, и испытание началось.

X. Я поднялся со скамьи и, с почтительным проникновением глядя на Вардия, сказал:

— Здесь многие лишились дара речи. Не столько от страха, сколько от глубокого уважения, которое мы испытываем к нашему высокому гостю, прекрасному оратору и удивительной образованности человеку.

Вардий поднял круглые брови и возразил:

— Неплохое начало. Но откуда ты знаешь, какой я оратор? Ведь мы с тобой, юноша, впервые видимся.

Я позволил себе уважительно улыбнуться и ответил:

— Я, может быть, онемел от волнения. Но глухим я никогда не был. И, стало быть, не раз слышал, как в нашем городе превозносят разносторонние дарования почтенного Гнея Эдия Вардия.

Похоже, я немного перестарался. Потому как Вардий поморщился и сказал:

— Льстить тебя научили, молодой человек. А что ты можешь сказать по существу заданной темы?

— Моим друзьям были предложены три разные темы, — вежливо уточнил я. — На какую хочешь, чтобы я перед тобой выступил?

— Да на любую, — усмехнулся Вардий. — Главное, чтобы речь шла о красоте.

— И это должна быть непременно свасория? — полюбопытствовал я.

— Так, значит, тебе известно это слово?.. Похвально… Решено: пусть будет свасория, — оживился Вардий.

— А если я начну с контроверсии, ты не рассердишься? — спросил я.

Вардий еще больше оживился и воскликнул:

— С чего хочешь начинай! И не затягивай преамбулу. Хочу, наконец, услышать о красоте и понять, что это такое.

— Иди сюда, к кафедре! Отсюда говори! — испуганно и с радостной надеждой в голосе крикнул мне учитель Манций.

Я пошел к кафедре.

XI. С твоего позволения, Луций, я лишь кратко передам тебе содержание своей речи. Она, ей-богу, не стоит того, чтобы приводить ее полностью.

Остановившись возле третьего декламатора, я начал примерно так:

— Мой товарищ прекрасно рассуждал о том, что красота должна быть мужественной. Но, слушая его, я подумал: еще мальчиком я оказался на войне и видел вокруг себя много мужественных людей. Мужественным был мой отец, Марк Понтий Пилат. И он был прекрасен в своем мужестве. Но когда он и его доблестные конники отрубали нашим врагам головы, ноги или руки, когда сами они корчились от боли, которую им причиняли их собственные раны, разве в этом величайшем солдатском мужестве заключалась та красота, которую мы ищем и которую пытаемся описать? И разве женщина, слабая, нежная, немужественная, которая боится за своего возлюбленного мужа, трепещет за своего ребенка, разве в этой любви и в этом страхе она не красивее, не прекраснее всех этих мужественных воинов, которые обрекают ее на ужасы и страдания?

Тут я перешел ко второму декламатору и продолжал:

— О том, как красота учит нас справедливости, возвышенно и убедительно говорил мой второй товарищ. Но я вдруг подумал: справедливость требует, чтобы преступники подвергались наказанию. Повинуясь справедливости и нашим законам, мы отправляем воров и убийц в тюрьмы и самых злостных и неисправимых средь них предаем смертной казни. Но разве тюрьмы прекрасны? Разве казни имеют отношение к красоте?

— По-моему, достаточно. Хватит, Луций! — услышал я испуганный голос своего учителя Манция. И тут же прозвучал гневный окрик Вардия:

— Не мешать! Не сметь его прерывать! Пусть продолжает!

И я, перейдя к первому декламатору, сказал:

— Нам говорят: красота дарит радость и счастье… Да, часто радуешься и наслаждаешься, когда любуешься живописным пейзажем, или прекрасной статуей, или прелестной девушкой и красивым юношей. Но, положа руку на сердце, иногда эта красота, природная или искусственная, доставляет не радость, а причиняет грусть и сожаление. Порой — необъяснимо. А подчас начинаешь размышлять и понимаешь, что живописную местность ты скоро покинешь, прекрасная статуя не тебе принадлежит и ты такую никогда не сможешь приобрести; прелесть девушки с годами померкнет, и юноша с годами утратит свою красоту. Ибо красота неповторима, преходяща, мимолетна.

Я замолчал и впервые огляделся вокруг. Одноклассники смотрели на меня, затаив дыхание. Манций предостерегающе качал головой.

Тогда я повернулся лицом к Вардию и увидел, что глаза у него сверкают; губы пребывают в движении, то складываясь как бы для поцелуя, то оттягиваясь на щеки; руки лежат на скамье по обе стороны от тела, и толстые круглые пальчики нервно барабанят по дереву.

Кажется, возбудил. Сейчас попробую возбудить еще больше, — подумал я и сказал:

— Контроверсия закончилась. Вы ждете от меня свасории?

Я замолчал, ожидая, что кто-нибудь ответит на мой вопрос. Но все молчали.

И тогда я облегченно вздохнул и радостно воскликнул:

— Спасибо, что не ждете! Потому что свасории не будет! Потому что, в отличие от моих товарищей, я не только не могу убеждать вас в достоинствах красоты, но, честно говоря, плохо понимаю, о чем у нас идет речь. Что такое красота? Из чего она состоит? Как ее описать? Я не знаю.

Я задавал этот вопрос, я спрашивал о красоте у других людей. И все они мне ее описывали по-разному. Кузнец говорил одно, воин — другое, судья — третье; влюбленный описывал свою возлюбленную, мать — своего ребенка. И все они живописали то, что их больше всего привлекает и чем они прежде всего дорожат. Но влекут их разные вещи. А красота, как мне кажется, не может быть множественной. Как не может быть множественной и разноликой справедливость. Как не должен быть разноречивым закон.

Так, может статься, само влечение, или притяжение, или стремление людей к любимому и ценному для них возможно считать красотой? Но, во-первых, мнится мне, красота не может быть влечением. Ибо она — нечто конечное, она — не путь, а цель пути. А во-вторых, влечения у людей тоже разные. Меня, например, с детства притягивал мой отец, и всё в нем мне казалось красивым и прекрасным… Но теперь он погиб, и люди объявили его «предателем отечества»…

Я замолчал, рассчитывая, что сейчас последуют реплики, в первую очередь — от Манция. И Манций не заставил себя ждать, возразив у меня за спиной:

— Тут нет никакой логики, Луций.

Я уцепился за это замечание и радостно воскликнул:

— Вот именно — логики нет! Потому что люди, когда говорят о красоте, имеют в виду красоту эгоистическую, разрозненную, неполноценную и неистинную. А истинную красоту чувствуют, слышат и созерцают только боги! И только им дано определить и описать всеобщую и конечную красоту!.. А люди…

Тут я снова замолчал. И дождался, когда из глубины зала Вардий возбужденно и будто рассерженно спросил:

— А люди что?

— Люди, — тихим, но убежденным голосом отвечал я, пристально глядя на Вардия, — люди должны помнить две, нет, три вещи. Первое. Настоящую красоту знают и созерцают только боги, которые ее создали и которые ею обладают. Второе. Люди, если они не хотят превратиться в двуногих животных, должны всю свою жизнь стремиться к этой божественной красоте и в юности постараться лишь почувствовать ее отблески, в зрелости — начать различать ее контуры, в старости, как учат нас мудрые люди… Впрочем, я не знаю, как надо вести себя в старости, потому что я еще очень юный и бесчувственный человек.

Третье, наконец. Путь к истинной красоте возможен лишь через то, что я называл влечением или притяжением. Но самое правильное слово для этого движения к божественно-прекрасному, пожалуй, «любовь». Любовь! Лучшего слова люди пока не придумали. И думаю, никогда не придумают!

Примерно такую речь я тогда произнес. И сразу признаюсь тебе, Луций: речь эта была, в сущности, так себе. Потому что природным красноречием я никогда не обладал и в пятнадцать с половиной лет только лишь начал делать первые самостоятельные шаги в изучении теории и практики красноречия. Но, как ты, конечно же, догадался, к этому своему выступлению я тщательно подготовился. Первым делом вспомнил, как ты наставлял меня в наши детские годы в Кордубе: твои «фигуры мысли», твои «фигуры речи», твою манеру говорить и даже твои жесты. Затем припомнил свои упражнения с Рыбаком: главным образом его рассуждения о «притяжении» и мои собственные ощущения от радуги над озером и бабочек в солнечном луче, от притягательно-великолепного цветка, царственно-фиолетового у основания бутона и нежно-голубого, почти белого на кончиках лепестков (см. «Детство Понтия Пилата», глава 12, XIII и глава 13, VI).

Далее, в городской библиотеке я разыскал руководство по риторике и тщательно проштудировал все эти «задержания», «разъяснения», «обозрения», «предуведомления», а также «анафоры», «эпифоры», «симплоки», «гомеоптотоны» и «исоколоны» и тому подобные приемы. Но решил не загромождать ими свое выступление, чтобы не исчезло впечатление импровизации. Зато заранее заготовил различные, что называется, красивости типа: «мнится мне», «подчас», «прелесть померкнет», «красота преходяща» и так далее.

Я не сомневался, что буду говорить перед Вардием. И если бы он меня не вызвал, поверь, я бы нашел способ высунуться и выступить.

XII. Я кончил говорить, пристально глядя на Вардия. А тот, когда я замолчал, перестал барабанить пальцами по скамейке, усмехнулся, быстро сложил пухлые ручки на груди и словно обмер, прищуренным взглядом упершись, как мне показалось, в Манция.

— Иди на место, Луций, — тихо велел учитель.

Я пошел в сторону Вардия.

Он дождался, пока я дойду до скамьи и сяду рядом с ним. А потом радостно воскликнул:

— Ну, ты плут, Манций!

Учитель молчал.

— Ты злостный плут, старина! — продолжал Гней Эдий. — Ты специально подготовил этого «юного и бесчувственного», припрятал его, так сказать, на закуску, чтобы я, желая застать тебя врасплох, сам от тебя эту закуску потребовал, и вот он — кушайте на здоровье, якобы без всякой подготовки, хотите — свасорию, хотите — контраверсию, смотрите, как наш замечательный учитель обучает даже тех, кто сидит у него в дальнем углу!

— Клянусь тебе! Я его не готовил! — испуганно вскричал Манций. — Он вообще не должен был сегодня присутствовать! Вчера он сказался больным…

— Ну да, ну да, — светился прищуренными глазами Вардий. — Занемог несчастный певец божественной красоты… Ты что, Платона давал им читать?

— Какого Платона? — еще сильнее испугался Манций.

— Того самого. Греческого. Сократова ученика… Перестань прикидываться!

— Они греческий только два года учат! — отбивался Манций. — Они не могут читать Платона! Они там ничего не поймут. Клянусь тебе гением Августа!..

Вардий вскочил на ноги и сурово прервал учителя:

— Ну нет, великого Августа мы оставим в покое! Тем более — его божественного гения!

А дальше, Луций, вот что было:

Ученики повскакали со скамей и замерли навытяжку. А Вардий по очереди обошел всех трех декламаторов и с каждым о чем-то ласково и доверительно шептался. И первого юношу под конец погладил по голове, второго — ущипнул за щеку, а третьего на всем протяжении разговора держал то за одно ухо, то за другое. Похоже, он всех хвалил, потому как лица у моих одноклассников краснели от смущения и сияли от удовольствия.

Потом, пожелав всем собравшимся в портике здоровья и успехов в учебе, Вардий направился к выходу. Проходя мимо меня, схватил за руку и повлек за собой.

— Проводишь меня, — велел он.

Мы вышли в сад. И Вардий, не выпуская моей руки, говорил, на меня не глядя:

— Тебе надо хорошо выучить греческий. Я дам распоряжение. Будешь индивидуально заниматься с Пахомием. Лучшего грека у нас не найдешь. Это первое. Второе. Манций тебя не многому может научить. Но ты все-таки ходи к нему на занятия, чтобы не вызвать ненужных вопросов. И третье — главное! Завтра после полудня навести меня. Разберем твою свасорию. Манцию скажешь, что я тебя вызвал… На виллу приходи, а не в дом на форуме! Понял?.. Любой в городе знает, где я живу. Не заблудишься.

Вардий выпустил мою руку и, так и не взглянув на меня, вышел за ограду.

XIII. На следующий день я пришел к нему на виллу. Я полагал, мы будем разбирать с Гнеем Эдием мое выступление.

Но он вместо этого повел меня на аллею и, восходя по ней, прочел мне целый трактат, или поэму, о странствиях Венеры (см. Приложение 1).

Свасория третья

Фатум

Вторая наша встреча состоялась через несколько дней после первой.

Гней Эдий Вардий вновь повел меня на аллею, которая от восточных ворот поднималась к главному дому и вдоль которой были сооружены различные «станции»-памятники. Но в этот раз мы не восходили по аллее, а пребывали возле пруда, с двух сторон обрамленного плакучими ивами и отороченного зарослями камыша.

Увенчанный миртовыми листьями Гней Эдий принялся мне рассказывать. И начал так:

I. — Имя этого человека известно каждому мало-мальски образованному римлянину. Но я буду называть его Пелигном. Потому что по роду своему он был пелигн — представитель маленького народца, принадлежащего сабелльскому племени.

II. — Родился он в год гибели консулов Гирция и Пансы, во второй половине марта, в тринадцатый день до апрельских календ.

Город, в котором он появился на свет, именуется Сульмоном и расположен в живописной долине, окаймленной горными вершинами, покрытыми снегом.

Город родной мой — Сульмон, водой студеной обильный, Он в девяноста всего милях от Рима лежит.