Исповедь травы

- Фердиад, - высказалась она с уважением.

- Чего? - не понял Линхи.

- То есть Беовульф, - быстро поправилась Сиомбар. Истребитель чудовищ. Боеспособен, как конь.

- Слушай, творение природы... - Линхи в изнеможении прикрыл глаза. - Позвала бы ты сюда Элендис или госпожу Маргариту...

- Пэгги сама выйдет через пять минут, - отозвалась Нездешняя. - Она уже увидела тебя, сейчас будет всю нашу валлийскую школу по цепочке собирать. Всем ковеном решим, что делать с этой...

- А что Элендис? - перебил ее Линхи.

- Эленд сидит наверху. И не думаю, что захочет выйти.

- Это еще почему?

Сиомбар запнулась, и Рысенок ясно ощутил, как повеяло пронизывающей сыростью болот в ароматном воздухе парка.

- Вчера Флетчер вернулся сам. Но...

- Договаривай! - Линхи схватил ее за плечи. - Что с ним?

- Его как подменили... Он отказывается петь свои лучшие Слова - они ему больше не нравятся. И забыл... забыл то, что было у них с Эленд... соприкосновение...

Конец фразы Сиомбар заглушил злорадный смех. Линхи обернулся как ужаленный - да, пленная девица смеялась, и корка грязи на ее лице от этого смеха потрескалась, превратив его в жутковатую личину...

- Ты опоздал, наемник, - проговорила она с нескрываемой злобной радостью. - Все свершилось. Наконец-то эта проститутка получила по заслугам - впредь трижды подумает, прежде чем лезть в постель к чужому жениху...

- Что-о? - Линхи вскочил и пнул ее в бок. - Да как у тебя язык не отсохнет, ты, дрянь?! С чьим это женихом она спала?

- С Хэймом Флетчером, - невозмутимо ответила Многая. - Он был предназначен мне пять лет назад, еще до того, как связался с этой сучкой!

Рысенок заглянул в ее глаза - и отшатнулся: в них клубился, дрожал, смеялся туман Ожерелья... И таким было в тот миг выражение его лица, словно Тень бесшумно промчалась у самых глаз и задела его своим крылом.

* * *

"Ветер сорвал капюшон - закрываю лицо руками. Нет пути... Я сюда не хотел идти, Черная Свеча и Зеленый Камень! Сотнями ног стерты ступени... Внятен приказ: "На колени!" Нет! Не склонюсь! Кто мне сможет помочь? Мокрым снежным плащом обняла меня ночь. Дурная примета - нет сил не поверить в это... Выбор сделан - изгнанник, прочь!"

Того, что произошло на самом деле, я тогда не знала и не могла знать. Это рассказали мне Сиомбар и Авигея, допросившие Многую - уже потом, когда я стояла на коленях перед статуэткой Андсиры Взывающей и на губах моих умирала нерожденная молитва.

А тогда был всего лишь разговор...

"Элендишка, мне нужно серьезно с тобой поговорить... Знаешь, я ухожу из "Баклан-студии".

"Как уходишь, Флетчер? Почему?"

"Видишь ли, наши уличные концерты - скорее развлечение, чем действительно денежное дело. А я ведь не одинок, как все вы, у меня мать, я обязан содержать ее..."

"Какие глупости ты говоришь, хороший мой! Разве леди Тассия голодает? Разве "Баклан-студия" не делится с ней всем, что у нас есть?"

"Все так, но... Этого хватает только на каждодневное существование, а надо больше. Много больше!"

"Но зачем?"

"Я это узнал совсем недавно. Есть такая Исета Виеран, которая умеет исцелять то, что сделали с маминой рукой. Даже такие старые спайки, как у нее - но это стоит очень больших денег. В "Баклан-студии" я никогда таких не заработаю".

"Слушай, но существует же этика Целителей! Я поговорю с Деррилином, с Ютой, кто-нибудь из них знает твою Исету попытаемся уговорить..."

"Это не имеет никакого отношения к этике. На такую операцию расходуется полуторамесячный запас энергии - целитель после нее пластом лежит, а ей же еще и есть надо, чтоб энергию восстанавливать! И сама понимаешь, не что попало, а мясо, фрукты всякие, молоко... Так что не делается это за бесплатно, и никто ее не уговорит".

"Тогда соберем мы тебе эту сумму, всей "Баклан-студией" соберем! Леди Тассия ведь не чужая нам. Да и вообще - почему ты нам сразу не сказал? У нас же последние два месяца дела шли хорошо, мы бы отложили кое-что..."

"Элендишка, я не могу всю жизнь быть обязанным вам. В конце концов, мужчина я или нет, если не могу обеспечить собственную мать?"

"Не надо так говорить, пожалуйста! Это слишком напоминает мне Тихую Пристань - если ты не добытчик, значит, не мужчина..."

"В чем-то это правильно. Нельзя вечно сидеть на шее у друзей, недостойно это".

"Хорошо, тогда куда ты денешься? Возьмешь работу по контракту?"

"Еще не знаю... Может быть, даже что-то, вообще не связанное с Словом. Нельзя всю жизнь делать только то, что нравится".

"Ты с ума сошел, Флетчер! Ты же ничто не умеешь делать так хорошо, как..."

"Значит, ты любишь меня только за мои песни? А если бы их не было, я был бы совершенно не интересен тебе?"

"Опомнись, любимый мой! Как тебе вообще могло в голову такое прийти! Твои песни - это и есть ты, все лучшее в тебе! Разве можно отделить тебя от них и их от тебя?"

"Да, но моя жизнь ими совсем не исчерпывается. Вы же не желаете знать ничего другого и удерживаете меня... Сами хотите только развлекаться и от меня требуете..."

"Флетчер, что с тобой? Зачем ты так говоришь? Ты же видишь, как мне больно это слышать!"

"Извини, Элендишка, но я должен был это сказать. Тем более тебе - я ведь знаю, что ты берешь деньги от Арана".

"Ты пытаешься упрекнуть меня в этом?"

"Да. Так дальше продолжаться не может. Или ты со мной, или с ним".

"Но он же просто мой покровитель!"

"Не просто. Ты ведь была с ним в свое время?"

"Знаешь, если попытаться пересчитать всех, с кем я когдалибо была..."

"Вот это меня и тревожит. Ты ведь с Тихой Пристани, как ни крути, а поиски хорошего мужа у тебя в подсознание заложены. А я для тебя на данный момент что-то вроде развлечения, как наши уличные постановки."

"Да как ты вообще можешь такое говорить после того, как мы душами сливались!"

"Ну хорошо, насчет развлечения беру свои слова назад. Но все равно, как в той песенке: я тебе для счастья, муж для прочих нужд. И пока я в "Баклан-студии", так оно и будет. Нет, я сам хочу дарить тебе золотые цепочки и шелковые платья!"

"Ты так низко ценишь меня? Думаешь, я меряю любовь этим?! Думаешь, не способна без этого обходиться?!"

"Значит, не способна, если берешь подарки от Арана!"

"Флетчер, я начинаю просто пугаться! Ты говоришь так, словно пытаешься найти предлог отделаться и от "Баклан-студии", и от меня! До визита в Башню все это нимало тебя не тревожило!"

"Просто я этого не показывал. А там, в одиночестве, все это навалилось на меня, и я решил наконец развязаться, чтоб камнем не висело... Не реви, Элендишка, не надо. Я же не бросаю тебя, просто хочу, чтобы наши отношения встали немного на другую основу."

"А у меня такое ощущение, что ты сам не знаешь, чего хочешь. Я так и знала, что они испортят тебя там, в проклятом Туманном Ожерелье!"

Все потонуло в слезах, и дальнейшего разговора я просто не помню. Просто не помню...

Я лежу неподвижно, затаив дыхание - а за окном ветер шумит жесткой листвой вечнозеленых деревьев, и в шуме том неистовство и отчаяние... На дворец Пэгги летит еще одна гроза, но пока ни капли не упало на истомившуюся землю, и природой, как и мной, овладело исступление, коему дано разрешиться лишь слезами.

Как сложно в этом тревожном и яростном шуме прислушиваться к дыханию лежащего рядом! Я-то знаю, как трудно засыпает Флетчер - это в нем не изменилось, - как долго может лежать абсолютно беззвучно и неподвижно, и выдает его лишь дыхание, которого не слыхать.

Наконец-то! В окно падает тусклый отсвет от фонаря в парке, и в этом зеленоватом полусвете я вглядываюсь в лицо Флетчера. Нет, напряжение так и не оставило его, но ушло куда-то вглубь, черты стали мягче, на губы легла слабая тень улыбки. Заснул - но, кажется, и во сне не нашел облегчения... Кто знает, что сейчас видится ему?

Осторожно, чтобы не разрушить это непрочное забытье, я слезаю с постели и подхожу к распахнутому окну. Ветер грозы набрасывается на меня, срывает с тела оковы духоты - и я сажусь на подоконник, озаренная светом фонаря. Плевать, что на мне нет никакой одежды - кто меня увидит в третьем часу ночи? Разве что большая птица, присевшая на минутку на держатель фонаря... ворон не ворон, чайка не чайка - синими, кажется, не бывают ни те, ни другие. Ветер несет с собой тысячи ароматов - магнолия, древесный мох, дубовая кора, сладость персика, и легкая горечь сохнущей травы, и едва уловимая сырость, и железная нотка стынущего металла... Но все перебивает застоявшийся, приторный запах силийского шиповника. Не из парка - из комнаты за спиной: четыре часа назад я в бешенстве запустила в стену ониксовым флакончиком. И впервые за много лет не идут слезы, дарующие облегчение.

...Ну откуда вообще я могла знать, что "великий астральный гуру", память о котором накрепко впечаталась в льдисто-белые стены, был старым безобидным магом-ученым, погибшим восемь лет назад в ходе неудачного эксперимента? Что башню со всем ее реквизитом, включая кольцо зачарованного тумана, унаследовала амбициозная внучка мага - слегка чернокнижница, слегка энергетка, слегка заклинательница и весьма не слегка... как бы помягче выразиться... нимфоманка.

Что все ее Проводники, они же Стражи Границ - стройные темноволосые и кареглазые юноши, ибо это ее излюбленный тип мужской внешности, и что каждый из них в обмен на полученные знания и умения спит с ней всякий раз, как "смертная богиня" того пожелает... Потому-то и Линхи был принят за одного из гвардии-гарема - его внешность тоже укладывается в этот стандарт.

Что пять лет назад, на какой-то периферийной Сути, в ночь Середины Лета у высокого костра Флетчер обменялся венками с Многой... Он не придал этому ни малейшего значения - ему просто была нужна женщина на одну ночь, и не более того. Она же, углядев в нем примесь Нездешней крови, решила сделать его жемчужиной своей коллекции и пять лет вела на него загонную охоту.

Что охмурить и окрутить Флетчера Многая могла лишь в своей Башне, которую за эти годы изрядно загадила во всех отношениях - от энергетических потоков до пола и ковров... Но заманить его туда никак не удавалось. И желтый дракончик влетел в мою форточку лишь потому, что Многая не хуже меня знала о пребывании Флетчера в Эсхаре. А я, не зная всего этого, великолепно сыграла ту роль, на которую меня предназначили с самого начала - роль приманки. Пусть даже и не по сценарию, начертанному двумя шарлатанками, пусть даже вынудив Хуану сломать посох Стайна - важен результат.

Я изводилась, пытаясь понять, чем невзначай оскорбила эту женщину - и даже помыслить не могла, что самым своим существованием. Мои Мастерские достоинства были просто-напросто свалены в одну кучу с привлекательной внешностью и случайным вхождением в десятку ведьм-асов. Я доводила самоуничижение до абсурда, упрекая себя за то, что расслабилась перед случайным человеком - но это был не случайный человек, а соперница. Я не приняла Многую всерьез, не чуя в ней ни особых способностей, ни мощной поддержки сторонних сил, даже не наблюдая женского изящества - и забыла, что хитрость в сочетании с завистью и амбициями зачастую не менее опасна.

Но даже сила Башни и поддержка Хуаны не сделали из Флетчера того, что было нужно этой стерве - послушного орудия и покорного любовника. И тогда она, вне себя от ярости, попросту кинулась ломать в нем все, до чего могла дотянуться. А ломать, как известно, не строить, к тому же Флетчер никогда не отличался хорошей защитой - у Растящих Кристалл энергия Камня уходит на удар, а не на стену...

Я не знаю, станет ли когда-нибудь Флетчер прежним - лишь знаю, что не в моих силах вернуть ему то, что отняла по злобе глупая девица. Я не могу ни в чем себя упрекнуть, ведь я ничего не знала, мало того - не могла знать...

И наверное, никогда не избавлюсь от ощущения, что потеряла любимого человека только и исключительно по своей вине.

Ветер крепнет, и все отчаяннее шум ветвей, и мечутся, раскачиваясь, фонари среди беспокойной листвы, наполняя комнату безумной пляской теней. Синяя птица развернула крылья и канула с фонаря в грозовую ночь, а я осталась сидеть и смотреть, как в калейдоскопе полусвета и тени то возникает, то тает браслет на руке Флетчера. Он кажется невесомым и каким-то полупризрачным, хотя ширина его - два моих пальца, и единственный знак нарушает гладкую непорочность сияющего серебра - вертикальная черта посередине. Но я понимаю, что это не просто черта...

ВЛАСТЬЮ РУНЫ ИОИСЭ, ЧТО ЗНАЧИТ ОСТЫВАНИЕ И КОНСЕРВАЦИЮ ПРОЦЕССА, СВЯЗЫВАЮ СИЛУ И ПАМЯТЬ ХЕЙНЕДА ВИНАЛКАРА, ЧТО НЕ ЗНАЛ ПОКОЯ И НИКОГДА НЕ ИСКАЛ ЕГО...

Я просила сделать это сама, но мне отказали, пусть вежливо, но непреклонно: тебе не по рангу, не забывай, что ты все еще не полноправный Мастер. Даже это право было у меня отнято...

На том совете Мастеров я не услышала ни слова упрека в свой адрес. Они лишь качали головой и вздыхали скорбно: "Кто бы мог подумать, что снова до такого дойдет! Если уж бьет - то по самым лучшим..." Приговор Ливарка не подлежал обжалованию: лучше Ордену обходиться без Флетчера год, два, даже три, чем потерять навсегда. А мне лучше отойти в сторону и не мешать, ибо сказано: где ты ничего не можешь, там ты не должен ничего хотеть. Привести приговор в исполнение доверили Сайрону.

Тому самому Сайрону, которому Флетчер на весеннем фестивале собирался бросить вызов за место Магистра Растящих. Оставалось всего-то два месяца... Но тот, кто был равен Сайрону во всем, уже не бросит никакого вызова - его просто нет, раз тот, кого зовут Флетчером, решил обходиться без него...

Прошлой ночью Сайрон вошел в эту спальню - силу всегда связывают во сне, и не только скованному, но и никому вокруг не дано видеть браслета на его левом запястье. Одной мне дано - я видела, как узкая и длинная ладонь коснулась темных волос, я слышала, как лилась с губ Сайрона Высокая Речь, хотя и не разбирала всех слов - лишь "белый корабль", "светит звезда", "плыть не дано"...

ДАБЫ НЕ УТРАТИЛ ОН СИЛЫ СВОЕЙ ОКОНЧАТЕЛЬНО ИЗ-ЗА ПОСТУПКА ПУСТЬ НЕОСОЗНАННОГО, НО НЕБЛАГОВИДНОГО...

Завтра мы расстанемся. И наверное, расстанемся не по-доброму - все идет к тому, что он сам прогонит меня. Мне принадлежит лишь остаток этой ночи... "Так надо, девочка моя," - грустно сказал мне Ливарк, гладя по голове, как гладят кошек...

Наконец-то хлынул ливень. Насколько природа счастливее меня - она может плакать!

* * *

Знаете, когда я вижу девчонок, жалеющих, что не седые в двадцать лет, или мальчишек, переживающих, что вот времена - и на каторгу пойти не за что... хочется подойти, да по морде со всей силы мокрым полотенцем, чтобы в чувство привести! Ну что там у тебя - умер друг, ушла любимая, или ты сам кого-то предал и теперь мучаешься от осознания вины? Скажи! Только скажи - и я выключу твою боль! Выключу не вместе с жизнью, не вместе с памятью и даже не вместе с совестью, и не себе заберу, как эти энергеты-недоучки-недопески, спасатели миров - просто избавлю от нее тебя и мироздание... Но я знаю, что это создание отвернется с сигаретой к окну, за которым обязательно дождь (Господи - даже это для них не благодать, не слияние Воды и Ветра, по силе равное лишь Жизни - а лишнее напоминание о тщете всего сущего...) Отвернется и скажет: "Я тебе не верю".

А для меня боль - как для иных вино: невкусна и запрещена. Вообразите на минуту, что машина умеет думать и чувствовать совсем как человек... так что, она будет упиваться своей поломкой? Нет, думаю, она будет искать либо способ устранить неисправность, либо такую схему работы, при которой поломка будет минимально мешать делу!

Вот за это (даже больше, чем за обязанность всегда "знать, как надо"!) очень многие и ощущают подсознательную неприязнь к любому из Братства: если нам плохо, глаза у нас не печальные, а злые. И то лишь у некоторых - по остальным вообще ничего невозможно прочитать. Выключать физическую боль - первое, чему мы учимся от Наставников, если только не выучились этому еще раньше. А умение выключать или тщательно прятать боль душевную приходит со временем. Ибо сказано: учитесь властвовать собою...

Сейчас-то я тоже это умею, но тогда, до инициации... тогда-то я и начала, выходя в круг, закрывать лицо вуалью. И вовсе тут ни при чем "традиции Кардори"... колокольчики, босые ноги - это все антураж. Пусть я не Леди Радость, я только ее предтеча, но если учишь людей чему-то - нельзя показывать, что сам не всегда можешь следовать собственным проповедям.

Зато уж те, кто был близок мне в ту пору, такого навидались!..

* * *

Второе апреля, половина седьмого утра.

Похмелья тяжкая беда...

Боги мои, с кем я могла ТАК надраться? Какой козел оставил это пятно от вина на белоснежной простыне? А главное, почему то тут, то там видны обугленные следы пальцев?!

Из-за перегородки торчат ноги спящего Россиньоля. Одна босая, на другой носок с дыркой. Сам, значит, лег на полу, а свою кровать уступил мне... и кому? Был же здесь кто-то третий! Вон, кинжал на полу валяется рядом с пустой бутылкой - не мой, а Россиньоль вообще никогда не носит никакого оружия.

Господи, что же я такого натворила, из-за чего у меня полностью отшибло память? Поворачиваюсь к окну, где, по идее, вчера стояла большая кружка с отваром таволги - и ойкаю. От симпатичных занавесок с аханеорской вышивкой, Неллиной работы, остались одни обгорелые лохмотья. Концептуально. Это что... тоже я?

А по какому поводу, и думать нечего - ответ очевиден. Кто бы ни был владелец этого кинжала, он не был Флетчером, и в этом состояла его непрощаемая вина.

Из сознания, вслед за желанием немедленной легкой смерти, потихоньку уходит и порыв встать на колени, горячо помолиться Единой и ее детям и пообещать, что больше никогда, никогда, никогда... За окном слышится птичий щебет, сквозь дыры в спаленных занавесках в комнату робко проникают лучи солнца и тихо ложатся на пыльный пол, на постель, на мое лицо...

Привыкнуть можно ко всему. В том числе и к одиночеству.

Вот только вредная это привычка, а как тяжело отвыкать от вредных привычек, известно любому...

Лет этак пятьсот назад мои ругианские предки в таком состоянии, гуляючи, полгорода прахом пускали. Национальное достояние, трать-тарарать - тоска, по убойной силе равная жесточайшему похмелью и до него же неизбежно и доводящая...

Черт подери все, надо-таки перебираться в Башню, пока совсем с ума не сошла. Там хоть Нодди все время будет рядом... о Хозяине я стараюсь не думать, ибо гнилое это дело - разборки с собственной совестью.

Надо, ох, надо... Второй такой ночи берлога Россиньоля не переживет.

* * *

...я иду по коридорам и залам какого-то странного дворца, они плохо освещены, временами откуда-то вспышками падает красноватый свет. Вокруг меня корчатся в дикой пляске без музыки люди в фантастических нарядах, словно выскочившие из какого-нибудь третьесортного фильма Техноземли или Тихой Пристани - обитатели иных Сутей в вульгарном представлении извращенного обывателя. Лица их скрыты под масками или раскрашены самым причудливым образом. Каким-то странным отголоском подсознания я знаю это место - у него нет имени, и никто не знает туда дороги, попасть в него можно только случайно. Место, где можно быть кем и чем угодно, где позволено все, кроме одного - быть собой...

На мне шелковое платье, подарок Хозяина, которое я ношу только в Башне, лицо скрывает густая вуаль, и я боюсь откинуть ее даже на секунду... Если здешние обитатели увидят мое открытое лицо, мне не жить, они отберут его - не знаю как. Мне плохо и страшно, временами отвратительно до тошноты, я не могу представить себе, как я тут оказалась и как могу покинуть этот кошмар. Пока меня никто не трогает, наверное, я никому не интересна. Иные корчат издали рожи в знак приветствия, но никто не подходит...

Пройдя очередным коридором, я выхожу в маленький зал. Он освещен все тем же тускло-красным светом, в его потоке, как в водопаде крови, извивается женщина, увешанная золотой бахромой вместо одежды. "Брысь!" - бросаю я властно, женщина тут же сжимается в комочек и мимо меня проскальзывает в дверь. Красный свет темнеет, делается лиловым, потом синим - и только тогда я замечаю сидящего у стены человека с лютней. На нем черный, подчеркнуто средневековый наряд - кажется, стандарт XII века; длинные серебряные волосы скрывают лицо...