- Вы советский или русский поэт?
- Кажется, советским стать не успел. Да и не стремился. А вообще, по-моему, поэты делятся не на советских и русских, а на хороших и плохих. Вот Маяковский - он только советский поэт или всё-таки русский тоже? Когда читаешь его "Облако в штанах", такой вопрос не возникает - поэзия. Когда читаешь его "Хорошо", этим вопросом снова не задаёшься - потому что не поэзия.
- Вас отмечали помимо Слуцкого ещё и Самойлов с Вознесенским, а вы сами сейчас как-то поддерживаете молодых авторов, помогаете им с публикациями в журналах, изданием книги, да и просто добрым советом?
- Тех молодых и не очень (но неизвестных), кого считаю талантливыми, я публиковал в "Огоньке", где возглавлял отдел литературы с 1988 по 1991 год, и даже сейчас периодически продолжаю печатать в "Новой газете", хотя это издание не литературное. Всегда подробно высказываюсь о присланных мне или принесённых стихах, если в них хоть что-то есть[?]
- Вы издали двенадцать книг стихов, в том числе и за границей. У вас не возникает ощущения, что книги, выпущенные в новейшее время, словно проваливаются в пустоту, не доходят до читателя, да и не особо его интересуют?
- Сейчас, хоть и маленькими тиражами, издаётся чудовищно много стихотворных книг. Издавать их легко, если есть деньги, а должно быть трудно - вне зависимости от денег. Книга поэта - это всегда поступок. А книжки очень многих нынешних стихотворцев - это вульгарное удовлетворение тщеславия, иногда - что-то вроде семейного альбома с фотокарточками. Мол, есть такой Добчинский. Нивелируется само слово "поэт". Это, конечно, обидно. А что касается тиражей[?] Есть странное чувство, что книжка, каким бы тиражом ни была издана, всё равно попадёт в нужные руки, да ещё и Интернет сейчас есть - значит, кому надо, прочитают. Время всё расставит по своим местам. Отличить зарифмованные высказывания от настоящей поэзии очень легко. Вся "непоэзия" - это, пользуясь определением Мандельштама, "переводы готовых смыслов". А что касается отношений "писатель - читатель"[?] В 1988 году, когда у меня вышла книжка в Дании, неожиданно в "Огонёк", где я тогда работал, приехала целая делегация датчан - человек двадцать. Оказалось, это читатели моей датской книжки. Пришлось устраивать что-то вроде читательской конференции в зале, где у нас проходили редколлегии. В Дании конца 80-х интерес к стихам был как будто не выше, чем в нынешней России, а вот поди ж ты[?] Я тогда подумал, что был бы куда счастливее, если бы такая делегация приехала из Калуги или Тулы. Увы. А у датчан, как и у других европейцев, интерес к русской поэзии в те годы определялся двумя словами: "Горби" и "перестройка". Но то, что искали, они в наших стихах всё же находили - тайную свободу.
- Нередко вас сравнивают с Ходасевичем. Насколько это справедливо, как вы считаете?
- Однажды - мне было года 22 - я приехал в Переделкино к Александру Петровичу Межирову почитать новые стихи. Это занятие всегда было увлекательным до азарта. Что скажет Межиров, оставалось загадкой до его самого последнего слова. И вот я читаю ему стихотворение, где есть строчки: "Не таким меня любила мама[?] - / Мама! Неужели это я?" "Как! - восклицает Александр Петрович, и его огромные глаза вообще заполняют всю комнату. - Вы не знаете Ходасевича?!" И цитирует из великого "Перед зеркалом": "Я, я, я. Что за дикое слово! / Неужели вон тот - это я? / Разве мама любила такого[?]" и т.д. А где я мог в те годы, проживая в Ижевске, достать книги Ходасевича? Конечно, я его не знал. Но мгновенную острую близость ощутил. Свой стишок, конечно, выкинул. Зато с наслаждением читал ходасевичевский ардисовский томик, который мне дал Александр Петрович. Такие пересечения, как случилось у меня с Ходасевичем, по-видимому, неслучайны. Должно быть, какие-то струны его и моей души настроены одинаково. Это соображение меня греет - Ходасевича я ставлю очень высоко в своей поэтической иерархии. А ещё я однажды прочитал у Берберовой, что постоянным мучительным чувством Владислава Фелициановича была жалость к людям. Как ни странно, это чувство с самой ранней юности было и у меня главной причиной, заставлявшей браться за перо. А не, допустим, любовь к девочке или родным просторам.
- А тень однофамильца Велимира? Одну из ваших подборок в "Огоньке" во второй половине 80-х сопровождал врез, в котором проводились некоторые параллели. Я хоть и школьником был, а помню[?]
- Велимир Хлебников - гений, но вряд ли в чистом виде лирик. Со мной всё ровно наоборот. Он мне интересен своим словотворчеством, непредсказуемостью не только следующего слова, но и звука. И всё-таки мой великий однофамилец не самый мой любимый поэт. А объединяет нас, кроме фамилии, род занятий: стихотворчество и математика.
- Какое место вы отводите себе в современной русской литературе? Можете сказать: "Вот моя ниша"?
- Пусть на это место меня отведут другие. Но - не под конвоем. И ещё одно нахальное соображение. По-моему, кроме меня, сейчас почти никто не пишет поэм. А я продолжаю заниматься этим бесперспективным делом. Зато, когда находишься внутри поэмы, испытываешь счастье. Причём продлённое. Если стихотворение - миг любви, то поэма - по крайней мере ночь, а может, и несколько. Сейчас я почувствовал, что из моих тринадцати поэм (тринадцатую - "На небесном дне" - закончил только что) складывается что-то вроде романа в поэмах. Не из всех - войдут всего семь-восемь, зато внутренний сюжет будет просматриваться. Конечно, хотелось бы, чтоб у этого странного и уж точно не востребованного нашим временем произведения всё же нашлись внимательные читатели.
- Так получилось, что вы никогда особо не были обласканы литературными премиями. Но вот в конце прошлого года удостоились премии "Венец" - это стало приятной неожиданностью?
- Именно так. А поскольку ещё одним лауреатом стал Гена Русаков, я даже сказал на церемонии вручения, что ставлю в этом году (2011-м) премию "Венец" выше Нобелевской в области литературы: лауреат Нобеля из Швеции - скучный, "университетский" поэт, куда ему до Русакова! Про себя, естественно, нескромно умолчал.
Беседу вёл Игорь ПАНИН
Три обязательных вопроса:
- В начале ХХ века критики наперебой говорили, что писатель измельчал. А что можно сказать о нынешнем времени?
- Ага, измельчали Блок, Анненский, Бунин, Сологуб[?] Дай бог всем так мельчать! По-моему, этот процесс куда актуальнее для самих критиков. Кстати, а где сейчас они? Что-то даже в микроскоп не просматриваются[?] Ну да ладно[?] Есть такое вполне конкретное, измеряемое понятие - математическое ожидание. Я бы ввёл ещё один термин - литературное ожидание. Сейчас его значение нулевое. Это не значит, что нет хороших писателей. Просто их никто не ждёт, не "ожидает". Если я, думая, что сейчас буду есть икру, случайно попадаю ложкой в розетку с мёдом и проглатываю его, у меня возникают отвратительные ощущения - как будто съел какую-то гадость, даже кажется, что горько. Потому что не того ждал. А когда от писателей и вовсе ничего не ждут, как же они могут удовлетворить современников? Современники нынче привыкли потреблять не продукты, а бренды - пусть и с биологическими добавками. Но общество потребления - тупиковая ветвь в развитии земной цивилизации. И никуда не денется желание человека прожить в течение своей жизни ещё несколько, а значит - читать. Правда, это больше относится к романам. Что же касается мельчания[?] Наверно, не только писателей - вообще людей[?] Представим себе такую картину. Вот ноосфера. Одна на всех. Всё, что есть мысль, прозрение мы получаем оттуда, а население Земли неуклонно растёт. Значит, на каждого приходится всё меньше от этого пирога. Шутка, конечно. И к тому же - ноосфера пополняется тем, что растущее население Земли нарабатывает[?]
- Почему писатели перестали быть "властителями дум"? Можете ли вы представить ситуацию "литература без читателя" и будете ли продолжать писать, если это станет явью?
- Помните, Пушкин говорил: "Пишу для себя, печатаюсь для денег". Вторая часть этой формулы сейчас не работает, зато первая - на полную мощность. И значит, надо написать такие книги, которых почему-то ещё нет в природе, а почитать бы хотелось. Вот и приходится самому[?] Если лично я перестану писать, мне будет очень трудно разобраться со смыслом существования. Дурную бесконечность не предлагать! А "пасти народы" меня никогда не тянуло. И если "властителями дум" сейчас стала попса - туда им, властителям и подвластным, и дорога. Конечно, хотелось бы, чтобы в нашей самой реальной для обывателя телереальности было больше умных людей, в том числе и писателей (такие всё ещё иногда встречаются), но это в обществе потребления только благое пожелание. Хотя, с другой стороны, это общество устроено так, что "хавает" всё, что ему предлагают (требуется только пиар). Можно для разнообразия и качественный духовный продукт скормить[?]
- На какой вопрос вы бы хотели ответить, но я его вам не задал?
- В самом деле - ну почему вы меня не спросили о судьбе России?! А мне бы очень хотелось, чтобы она не распалась, чтобы мои дети, да и я сам, не оказались участниками гражданской войны. Хотя она в России, по-моему, так и не кончилась, только принимает разные формы (но пусть не кровавые!). И в этом даже есть свои плюсы. Какие, возмущённо спросите вы? Легче всего пояснить это строчками замечательного, несправедливо забытого поэта Александра Аронова: "Когда нас Сталин отвлекал / От ужаса существованья[?]" И всё равно - хотелось бы жить в "продвинутой", креативной (хоть и не люблю этого слова), самоироничной России. К этому есть предпосылки - стоит посмотреть на лозунги последних митингов, вспомнить поведение людей на них. Уже не власть у нас теперь главный европеец, а тот средний класс, который всё-таки возник. Именно он может и должен спасти страну от беды.
Страна без дела
Страна без дела
ПРЯМАЯ РЕЧЬ
Фёдор Абрамов о "болезнях" нашего времени
Сейчас в обществе нагнетаются предгрозовые ощущения. Возможно, это мистическое предчувствие столетия Октябрьской революции, энергиями которой наэлектризован воздух. Возможно, в застоявшемся обществе накапливается статическое электричество и ждёт выхода. Однако следует признать, что если не апокалиптические, то по крайней мере предчувствия возможных приближающихся катаклизмов сейчас всё больше набирают обороты. Для России более чем актуальна интуиция неоконченных процессов распада великой империи, которые всё ещё тлеют, готовые в любой момент возгореться с новой страстной и гибельной силой.
Крайне остро переживается ощущение разорванности страны. Разорванность не только географическая, ментальная. Дух разобщённости проник во все слои общества, включая частную жизнь. Превалирует футлярный стиль жизни людей: истончается человеческая солидарность, каждый пытается забиться в свою нору, свои проблемы, свой кошелёк, банковскую карточку, которая становится мировоззренческой квинтэссенцией.
Традиционно преодоление этих декадентских переживаний происходит либо по обломовскому, либо по базаровскому рецепту. В ситуации, когда имперско-советский след медленно убывает, когда все соки, которыми питалась новая Россия последние двадцать лет, практически иссякли, а новых ощутимых заделов нет, велик соблазн подпихнуть эту то ли лачугу, то ли музей-сундук с пронафталиненными вещами - и будь что будет, лишь бы не медленное и унизительное угасание. Ну а дальше на очистившемся плацдарме авось что и соберётся из пластмассовых кубиков Лего[?]
Россия, как и век назад, ищет себя.
Об этих поисках в своё время Фёдор Абрамов рассказал в своём неоконченном произведении "Чистая книга". В нём он сделал особый срез на необычайно важном "осевом" сечении русской жизни: начало XX века, а потом революция.
"Россия ищет себя", - писал Абрамов и здесь же обозначал основные, на его взгляд, пути этого поиска: "1. Поиски в народной гуще (мечты о Беловодье, миграция в Сибирь, на тучные земли). 2. Церковь. Аникий. В области духа христианство - самая великая революция. 3. Революционеры, экстремисты разных мастей. 4. Культурничество и просветительство. 5. Деловая жизнь".
В начале XXI века дорожки эти не теряют своей актуальности. Единственная оговорка: русский человек часто максималист, он не мыслит дизъюнкцией (соединение двух или более высказываний при помощи союза "или" в новое, сложное суждение: "или то, или это, или оба сразу". - Ред.), "или - или" - самый употребляемый алгоритм его рассуждений. Поэтому-то и расходятся дороги, плутают, иногда не ведут, а сбивают с пути. Поэтому родные братья становятся злейшими врагами, и между ними возможен не диалог, а спор, часто кровавый.
В своей книге Абрамов сказал очень простые, но крайне важные слова для нашего времени: "Сперва надо на русской земле культурный слой нарастить, а потом браться за коренные, в том числе революционные, преобразования. А у нас этот культурный слой не наращивают, а то и дело сдирают".
Проблема изменения, сиюминутного, моментального пересмотра всей прежней жизни, деформация самых основ её является наиболее важной, именно она становится причиной разделения. В "Чистой книге" Абрамов показывает, как сталкивают лбами две попытки преобразования - "через революцию, через войну, через братоубийственную бойню", - и путь строительства, созидания "дома" - через работу, кропотливый каждодневный труд. Если вспомнить Евгения Базарова, утверждающего, что строить "не наше дело[?]", то, по Фёдору Абрамову, сначала следует построить с опорой на традиционную многовековую народную нравственность, а всё трухлявое, ненужное и само естественным путём ото[?]мрёт.
Одна из проблем современного состояния России даже не в исчерпанности ресурсов экономики, производства, не в необходимости модернизации, а в том, что у человека нет дела. Человек или забыл, что у него должно быть дело, или принимает за него всевозможные обманки. Дело до сих пор у нас трактуется в криминальном изводе: "пошли на дело". Один из героев "Чистой книги" Иван Порохин, практически вторя персонажам Чехова, предчувствовавшим грандиозную катастрофу, говорит: "Я хочу делать, работать". Трофимов из "Вишнёвого сада", Ирина, Тузенбах, Вершинин из "Трёх сестёр", герои "Дяди Вани" - все в один голос проговаривали одну и ту же мысль: "Надо бы только работать".
Сейчас нам крайне важно, чтобы на смену мечтателям о новой жизни, сибаритам и прожигателям пришли герои типа Ивана Порохина - "строители жизни", которые сами своими собственными усилиями попытались бы реализовать "жизнь настоящую, а не ту, которую создадут для меня", которые "хотят создавать, строить, ошибаться". Эта энергия может, например, перенаправить разрушительные страсти, как у другого брата из семьи Порохиных - Саввы, и он будет не разгуливать с пистолетом, а утолять свою страсть к разрушению на привычной для него рубке леса.
Нужно вспомнить и русскую народную эпическую традицию, которая выводит на первый план героя-труженика, возделывателя земли, того же Микулу Селяниновича. Настоящий человек должен стать трудником, подвижником, совершающим как духовный, так и физический подвиг. Через "дело", по мысли Абрамова, состоит и "путь ликвидации вековой отсталости России", по нашему лексикону - путь к модернизации. Потому как "Россия ещё никогда не работала в полную силу - в этом её беда".
Нашему обществу сейчас крайне нужен такой герой, создающий жизнь, а не принимающий схемы и конструкции, созданные для него. Не герой - блуждающий лермонтовский "Парус", который доминирует в нашей современной литературе, а герои - укоренённые, занятые возведением дома-храма-града.
Есть и альтернатива. Абрамов вслед за Достоевским показывает тот необычайный вред, который причиняет подмена живой, настоящей жизни какой-либо искусственно созданной идеей. Таких "идей" у нас сейчас пруд пруди, ими перенасыщен агрессивный информационный шум нашего времени. Таким "идеям", будто "золотому тельцу", языческому идолу, люди приносят себя, своих родственников, знакомых, весь мир в жертву.
В абрамовской книге младший сын в семье Порохиных - Гунечка: "Сама доброта. Монастырь, церковное любил. Молитвенник семьи. Пост соблюдал. Готовил себя в монахи. Любил божественное[?] Мир, лад вносил". И что же, чем кончил Гунечка? Предался обольщению "идеей": "Началась революция. И всем сердцем прилепился к революции. На земле царство Божие установить! Бог - любовь. Справедливость. Братство. Не было человека, которому бы так были близки идеалы революции: свобода, равенство, братство. Гунечка записался добровольцем. 18 лет. Убит в первом же бою". Вот только праведный отрок Артемий Веркольский, поражённый молнией, почитаем на Архангельской земле за святого, а Гунечка, которого многие пророчили в святые, так и не стал им. Он, истово следовавший за идеалами свободы, равенства и братства, не только ничего не достиг, но и жизнь свою потерял ни за что. Да всё потому, что все эти прокламации, которые его прельстили, - ничто, пустышка, потому как далеки от жизни и никак не соотносятся с реальным конкретным человеком.
По Абрамову, не только идея, мысль, но и слово может произвести необычайные катаклизмы: "Слово небезобидно. Слово - дело. Революция - это результат великого выброса в народ слов, начинённых динамитом. Слово может погубить".
Таких динамитных шашек, зарядов, начинённых гексогеном, в нашем обществе разбросано бесконечное множество. Они прельщают: ведь, десятилетиями блуждая в пустыне, мы истощены, мы потеряли целеполагание, практически лишены скрепляющих страт и на грани отчаяния хватаемся за всё что угодно. В мире безыдейном, бесцельном легко погнаться за миражами, покупаясь на любой вброс информации, на суд общественного мнения.
Вот и вывод из всех путей, обозначенных Фёдором Абрамовым: обществу необходимо созидательное и симфоническое преображение народной среды в соработничестве с Церковью, с просветительством и деловыми кругами. Иначе мы будем иметь либо утопическое Беловодье, либо очередную революцию, ведущую к самоистреблению. Призыв "надо работать" и тезис, что "Россия ещё никогда не работала в полную силу", должен звучать в голове, а не всяческие искусственные миражные идеи.
Андрей РУДАЛЁВ, СЕВЕРОДВИНСК
Восстание попугаев
Восстание попугаев
ДИСКУССИЯ "ПОСТМОДЕРНИЗМ: 20 ЛЕТ СПУСТЯ"
Александр МЕЛИХОВ
САНКТ-ПЕТЕРБУРГ
Постмодернизм - хоть имя дико, но российская гуманитарная мысль вот уже лет двадцать тщетно пытается выяснить, что оно означает. Такие трудности возникают всегда, когда не слово подбирается к явлению, а явление к слову. Когда мы видим предмет "корова" и придумываем для него имя "корова", проблем не возникает, пока нам не понадобится отличить корову от буйволицы. Когда власть заказывает даже такую туманную штуку, как соцреализм, и то более или менее понятно, что имеется в виду: чтоб было похоже на правду, но укрепляло веру в социализм. Зато если жители Хренопупинска объявят себя лидерами нового духовного движения "хренопупизм", нам придётся очень долго выяснять, в чём же заключается истинная сущность хренопупизма, прежде чем мы наконец задумаемся: а существует ли таковая?
Я, однако, вовсе не хочу сказать, что в XX веке и, в частности, во второй его половине, не возникло ничего такого, чего бы не было в XIX. Если даже просто перечислить те явления, которые сами собой бросаются в глаза, уже выйдет немало.
Первым я бы назвал возникновение массового читателя, или, выражаясь языком романтиков, полуобразованной "толпы", "черни", которую легко обмануть. Это, так сказать, восстание податливых привело к тому, что появилась возможность "раскрутить" любую поделку или подделку, которая бы вызвала у законодателей вкуса аристократической эпохи лишь брезгливую гримасу. Отсюда проще простого было заключить, что пиарщик важнее творца, - служение же этому принципу можно назвать революцией барыг.
Наблюдая эту воодушевляющую картину, истероидные психопаты, которым необходимо любой ценой оказываться в центре внимания, поняли, что его неизмеримо легче привлечь не созданием своей красоты, а ошарашиванием, оплёвыванием чужой. Это явление можно назвать революцией позёров. Вот позёры-то и сделались идеологическим сердцем движения барыг, насколько служители мамоны вообще нуждаются в оправдании своей деятельности: барыгам всё равно на чём зарабатывать - на созидании или на разрушении, а позёры проникнуты искренней, интимной и бескорыстной ненавистью к красоте и величию. Ведь именно Шекспир и Толстой отнимали у них то единственное, ради чего стоит жить, - славу и поклонение: если бы не пришествие свобод, мы бы даже и не догадывались, какие горы ненависти накопила образованная чернь против классических шедевров, которым их заставляли отбивать принудительные поклоны. Будя, попили нашей кровушки!
Из пены на губах этой ненависти и родились авторы, выстраивающие пьедестал исключительно для себя самих. Да, романтики тоже выстраивали свой пьедестал на презрении к черни, но этот пьедестал был открыт для всех. Человек - высокое существо, давали понять они: сделайтесь достойными своего высокого назначения, и вы тоже будете звучать гордо. Новый автор - самовлюблённый эгоцентрик - шлёт миру принципиально иное послание: достоин восхищения лишь я один, а все остальные представляют ценность только в виде рукоплещущего мяса.
Ещё одно небывалое явление - комментирование превратилось едва ли не в массовую профессию: стало возможным вести обеспеченное и почтенное существование в качестве комментатора и интерпретатора чужих текстов. Влияние этой гильдии настолько разрослось, что не могло не привести к революции комментаторов: комментатор важнее творца! Творца, в сущности, даже и вовсе нет - смерть автору!
Только особая порода людей, родившихся, воспитавшихся и никогда не выбиравшихся за пределы библиотеки, могла не видеть смехотворности такого, скажем, логического следствия их теорий: Ремарк написал "На Западном фронте без перемен" не потому, что замерзал, мокнул и дрожал от смертного ужаса в окопах, был ранен, видел страшную смерть друзей, а потому, что прочёл сотню-другую "текстов". (Ряды комментаторов существенно пополняет отряд маменькиных сынков - городских книжных мальчиков, никогда не живших полноценной жизнью тела, которое и поставляет нам самые мощные впечатления: холода, голода, боли, усталости, страха[?])
Однако же не бывает такого влиятельного зла, которое бы не начиналось с борьбы за добро. После идеологических катастроф XX века, после Освенцима и ГУЛАГа наиболее чувствительные европейские интеллектуалы постарались отыскать корень всех бед - им оказался пафос. Если-де смотреть на вещи патетически, непременно возникнет чувство, что на свете есть вещи более важные, чем человеческая жизнь, - это чувство и есть первый шаг к идеологическим войнам. Следовательно, дабы их избегнуть, необходимо на всё смотреть иронически - тогда и не возникнет желания ни убивать, ни жертвовать собой.
Новую иронию не нужно путать с прежней, романтической. Источник романтической иронии - горечь за поруганную прекрасную мечту, в основе же новой иронии - торжество над дураками, решающимися о чём-то мечтать. Романтическая ирония - это насмешка над собственным отчаянием, новые ироники готовы глумиться над всем, кроме самих себя.
Прежде считалось, что если человеку не за что умирать, то ему незачем и жить. Оказалось, что можно жить припеваючи, патетически относясь лишь к одному предмету - к самому себе. И не только жить, но ещё и писать прозу и даже стихи.
Другое дело, что без пафоса, без страсти возможно только имитирование, - ну так и будем имитировать, пустив в ход эрудицию интерпретаторов. Да ещё и объявим это последним словом европейской культуры, вооружившись искусством пиарщиков. Возьмём у Джойса его хаос без его мощи, у Кафки его абсурд без его отчаяния, у Набокова его холодность без его блеска, - получится даже и небезынтересно.
Особенно на фоне "советской серости".
В Советском Союзе всем этим поискам и проискам барыг, позёров, комментаторов, маменькиных сынков и гипергуманистов развиться не давали, и потому, как всё запретное, они обрели магию опасной для власти значительности. Но ведь всё, что плохо для власти, хорошо для нас, - значит, к этим новым веяниям нужно стремиться, их поддерживать, им подражать, особенно если хочешь выглядеть как самый образованный иностранец. Поэтому в России сделалось преобладающим попугайское начало.
Иными словами, источником творчества сделалось не стремление преображать ужасное и скучное в красивое и забавное, чем от начала времён занималось искусство, а стремление ощутить себя "цивилизованными людьми" в закомплексованной стране.
О чём давно мечтали прежде оттеснённые с авансцены лакеи. И когда наконец грянула всесокрушающая революция лакеев, захвативших вокзалы, биржи и телевидение, новые сорта литературных коктейлей были ими подхвачены вместе со всем прочим раскрепощённым и прогрессивным.
Но нужны ли эти коктейли, или, выражаясь по-современному, миксты, кому-то, кроме тех, кто непосредственно на этом зарабатывает деньги и кое-какую славу? Разумеется, нет - в искусстве люди ищут экзистенциальной защиты, защиты от ужаса собственной мизерности и подступающего к каждому бесследного исчезновения, а не прикола или материала для диссертаций. Зато для диссертаций искусственный соловей намного удобнее живого: всегда заранее понятно, что он споёт, и к тому же можно отдать полный отчёт в его искусстве, можно разобрать его и показать всё его внутреннее устройство, расположение и действие валиков, всё, всё!
Помните же прелестную сказку Андерсена "Соловей"? Искусственная птица заняла место на шёлковой подушке возле императорской постели, капельмейстер написал об искусственном соловье двадцать пять томов учёных-преучёных и полных самых мудрёных китайских слов, а придворные делали вид, что всё прочли и поняли, иначе их прозвали бы дураками и отколотили палками по животу. И, однако же, только живой соловей сумел отогнать тягостные воспоминания и даже на время отвлечь самую смерть.
Гениального Андерсена уже сто семьдесят лет назад занимало то предпочтение, которое "цивилизованная" публика оказывала искусственному перед естественным, приручённому перед "диким", - он уже тогда почувствовал, что наша цивилизация есть движение от дикости к пошлости. Взять хотя бы диалог канарейки и попугая из "Калош счастья". "Ты помнишь пальмы, миндальные деревья, чудесные цветы, озёра, стаи красивых попугаев?" - спрашивает попугая канарейка и слышит ответ: "Это дикие птицы, не получившие никакого образования. Нет, будем людьми!" Цивилизованными людьми, уточнили бы сегодня.
"Меня прекрасно кормят и всячески ублажают, - говорит попугай. - Я знаю, что я умён, и с меня довольно. У тебя, что называется, поэтическая натура, а я сведущ в науках и остроумен. Смех - это знак высшей степени духовного развития".
Пожалуй, среди составных источников новейшей, хотя уже и почти старомодной, русской литературы можно назвать ещё и восстание попугаев. Разумеется, это тоже не даёт никаких оснований называть итоговый микст словом "постмодернизм", но ведь бренды назначают не писатели и не читатели, но пиарщики и комментаторы, это их дело - превращать понятное в непонятное. Так что насчёт брендов, что чем назвать, все вопросы к ним.
А у нас на улице в пору моего детства был популярен лозунг: кто обзывается, тот так и называется.
Евразийский транзит
Евразийский транзит
ФОРУМ
Доктрина самого Фестиваля современной поэзии им. Бориса Чичибабина в Харькове заключается в первую очередь в предъявлении любителям словесности состоявшихся литературных имён, оказавшихся в силу распада единого культурного пространства вне поля зрения харьковчан. Основной целью фестиваля является распространение гуманистических традиций поэтической культуры среди широкой общественности и молодёжи, популяризация поэтического наследия Б. Чичибабина, укрепление международных культурных связей, поднятие культурного уровня в обществе, а также престижа Харькова. Что, как кажется, вполне удаётся. Список приглашённых определяется вкусами устроителей фестиваля, что естественно. Хотя в фонд входят люди с разными взглядами и пристрастиями, тем не менее существует внутренний консенсус, понимание, кто есть кто в современном поэтическом мире, какова литературная иерархия.
Поэтому на Чичибабинский фестиваль приглашаются, как правило, крупные фигуры, лауреаты престижнейших литературных премий, просто интересные поэты. Даже если это и не очень известные стихотворцы, то их профессиональный уровень не подлежит, на взгляд организаторов фестиваля, сомнению. За последние годы на Чичибабинский фестиваль приезжали Е. Рейн, Ю. Кублановский, Д. Сухарев, С. Гандлевский, а также питерцы А. Кушнер, А. Пурин и А. Леонтьев, москвичи Д. Быков, М. Кудимова, М. Вишневецкая, Д. Веденяпин, казанец А. Остудин, известный критик Л. Аннинский, заведующий отделом поэзии журнала "Новый мир" П. Крючков, завотделом поэзии журнала "Знамя" поэт О. Ермолаева и другие. Русский Киев не раз бывал представлен здесь такими поэтами, как Н. Бельченко, И. Кручик, А. Кабанов.
Все эти авторы широко публикуются, в частности, в известном интернет-проекте - Журнальном зале Русского журнала. Участвовали не раз в фестивале также стихотворцы, пишущие на украинском языке, - лауреаты Национальной премии им. Шевченко - киевлянин Т. Федюк, житель Херсона А. Кичинский и другие. Однажды принял участие белорус А. Хаданович, читавший стихи на родном языке. Хорошее дело: в Харькове три корневых русских языка понимают без перевода! Не столь давно гуманитариями была высказана инициатива о том, чтобы именно Харьков сделать столицей тройственного русского союза, - как говорится, Малой, Белой и Великой Руси. Нам кажется, эта идея всё более актуализуется.
А на открытии в Чичибабин-центре автор фестивальной концепции нынешнего года поэт Андрей Дмитриев, говоря о "евразийском транзите", заметил: "В последние несколько лет все основные открытия в современной русской поэзии, как мне кажется, относились к именам, географически связанным с местами, находящимися за Уральским хребтом. Помним безвременно ушедшего Бориса Рыжего, но сегодня обратили на себя внимание Виктория Измайлова (Чита), Елена Тиновская, Евгения Изварина (Екатеринбург), Лада Пузыревская (Новосибирск) и другие. Всё больше обстоятельств места наносится на карту русской поэзии. В частности, Кунгур или Закамск - благодаря Андрею Пермякову, поэту и эссеисту. В этой связи нынешний Чичибабинский фестиваль как бы расширился и на Восток".
В этом году кроме традиционного гостя Светланы Кековой (Саратов) в поэтических вечерах приняла участие уроженка Нижнего Тагила Ирина Каренина, последние два года живущая в Минске. Также впервые на фестиваль прибыл питерец Евгений Каминский.
Чичибабинский фестиваль с.г. включал по традиции и филологические чтения, то есть научные доклады, посвящённые русской поэзии, среди которых выделим выступления двух докторов наук - С. Кековой и В. Казарина (Симферополь).
В фестивале были задействованы как помещение библиотеки Чичибабин-центра, так и - впервые - концертные залы Харьковского национального университета искусств им. Котляревского. Наполненность, а точнее, переполненность залов Чичибабинского фестиваля уже стала легендарной, это редкость в прагматичные времена не только в западном мире, но и в русских литературных флагманах, Москве и Петербурге. Харьковским любителям словесности гости неизменно удивляются и радуются. И повторяют мысль А. Кушнера, что Харьков сегодня является одной из столиц русской поэзии.
Пётр МАСЛЮЖЕНКО
Юбиляция
Юбиляция
У Антонины Пикуль, верного друга, помощницы и вдовы знаменитого писателя Валентина Пикуля, юбилей. Гражданка России, живущая в Латвии так же сложно, как тысячи наших соотечественников, Антонина Ильинична свято хранит память о муже, все силы отдавая для увековечивания его памяти и популяризации его произведений. Талантливая писательница, она выпустила шесть книг, где воспоминания о любимом человеке соседствуют с точным и глубоким анализом его творчества. Примите, Антонина Ильинична, поздравления с 75-летием и пожелания здоровья, творчества и удачи!
"ЛГ"
Литинформбюро
Литинформбюро
ЛИТПРЕМИЯ
Вручены премии журнала "Юность". Премию имени Валентина Катаева получили Ильдар Абузяров, Сергей Козлов и Елизавета Трусевич; премия имени Анны Ахматовой вручена Лилии Газизовой, Александру Добровольскому, Нине Красновой; премию Бориса Полевого получила Варвара Заречнова (Полина Иванушкина), а премия имени Владимира Лакшина присуждена Игорю Попову. Вёл церемонию главный редактор "Юности" - Валерий Дударев.
Антипремия "Полный абзац", учреждённая газетой "Книжное обозрение", была присуждена на ВВЦ в рамках выставки-ярмарки "Книги России" книге английского специалиста в области компьютерных технологий Джарона Ланира "Вы не гаджет. Манифест", вышедшей в издательстве Corpus. Худшей редактурой отличился роман англичанки Лесли Дэниелс "Уборка в доме Набокова", вышедший в "Азбуке-классике". Антипремию за корректуру получила книга "Я заберу тебя с собой" итальянца Никколо Амманити, вышедшая в "Иностранке". "Лауреатам" антипремии вручили статуэтки в виде редакторского знака абзаца.
Премия "Русский Букер" в очередной раз сменила попечителя. Им стал банк "Глобэкс". Стороны уже подписали договор о сотрудничестве. С новым спонсором "Букер" собирается увеличить вознаграждение лауреата с 600 тысяч до 1,5 миллиона рублей. Финалисты вместо 60 тысяч получат по 150. Остаётся надеяться, что тексты победителей будут адекватны денежному пособию.
ЛИТМУЗЕИ
В Ульяновске открылся Музей Антуана де Сент-Экзюпери. В коллекции музея выдающегося французского писателя представлено более шести тысяч экспонатов. В мире только Япония и Южная Корея могут гордиться тем, что у них есть музеи Сент-Экзюпери. Даже во Франции, на родине писателя, мемориальный центр Экзюпери власти собираются создать только к 2014 году. Россия опередила Францию - страну-партнёра по перекрёстному Году языка и литературы.
На Алтае планируют создать Центр патриотического воспитания сельской молодёжи имени Роберта Рождественского. Его предполагают разместить в селе Косиха, на малой родине поэта, в здании бывшего кинотеатра "Восток-2", которое реконструируют. В здании культурно-образовательного центра разместится Музей имени Р.И. Рождественского как филиал Государственного музея истории литературы, искусства и культуры Алтая.
