Балканский венец

Когда решили, что собравшихся уже достаточно и можно идти в деревню, – если и не спасти кого-то, то хотя бы покарать душегубов, – из густых зарослей орешника вышла седая женщина, почти старуха, вся в черном. За ней шли козы.

– Постойте! – крикнула она неожиданно громко и резко. – Выслушайте меня!

Недовольно поморщились мужчины – они шли заниматься мужским делом, в котором не было места женщинам. И как она вообще нашла их? Кто пустил ее сюда? Но рассмотрев старуху, оторопели и начали креститься, ибо уже два года тому, как схоронили ее на сельском погосте и шливовицу выпили на поминках.

– Живко, – продолжила она, – неужто не признал ты меня? А ты, Драган?

Навстречу ей вышел дед, худой, седовласый, с белой бородой – был он одним из тех, чьих слов слушались другие. Имя ему было Драган, и был он главой большой семьи Тримановичей, испокон веков обитавшей в этих горах.

– Я узнал тебя, Смиляна, жена моего младшего сына, пусть земля ему будет пухом. Зачем презрела ты Божий Закон и вернулась в мир людей? Мертвые с мертвыми, живые с живыми. Уходи, откуда пришла. Ступай с миром.

– Я уйду, Драган. Но не раньше, чем сделаю дело, ради которого пришла. Вы не очень слушали меня при жизни – выслушайте хотя бы после смерти. У нас общая беда.

Мужчины загалдели. Время было на исходе. Но мертвые по прихоти своей не встают из могил. Это был знак, и негоже было от него отмахиваться.

– Говори, Смиляна, дочь Петара. Только знай – нехристи режут наших братьев, мы не можем долго слушать.

– Благодарствую, Драган, – голос ее дрожал сперва, но потом стал усиливаться. – Всем ведомо, что я умерла от того, что не смогла забыть, как турки забрали моего бедного мальчика по девширме, а потом еще и убили мужа моего.

Все молча склонили головы. Это было страшное горе, и все его помнили. Увы, такого горя теперь становилось все больше и больше вокруг. Проклятые турки!

– Я не находила себе покоя при жизни. Не нашла и после смерти. Душа моя бродила по округе и звала, звала моего мальчика. И открылось мне, что я не смогу покинуть этих мест, не обрету покоя, пока не увижу его…

– Нам ведомо горе твое, – прервал ее Драган, – но нынче разве время вспоминать об этом?

– Время, отче! Ибо свершилось чудо! Я увидела его и узнала! Мой сын здесь, в деревне.

Крестьяне зашумели.

– Ты хочешь сказать, что он среди этих… – старик не мог подобрать слова, – этой… нежити?

– Да. Он в их обличье. Но он отличен от них.

– Уверена ли ты? Не обозналась ли? Они все на одно рыло, бритые и с черными письменами на коже.

– Я уверена, Драган. Я вижу их не так, как вы. Он главный в их отряде. Но есть еще один знак, который видим и вам. Когда его забирали, я не просто проткнула ему правую руку ножом – я вырезала на ней крест. Рана давно зажила, но остался шрам. Если не верите мне, посмотрите сами. А вот это, – упала в ладони Драгану турецкая серебряная монета, – дал он мне при встрече, хотя и не узнал меня. Это доказательство того, что не вру я.

– Но что нам с того, что твой сын сейчас там, с этой нежитью? Он больше не твой сын – он такой же, как они все. Разве не по его приказу сожгли деревню и усыпали ее трупами?

– Мой сын не мог отдать такого приказа. Когда я увидала его, мне открылось: он не такой, как они. В них только смерть. А в нем есть жизнь. Она еле теплится, но она есть. Это как нарыв – набухает, чтобы потом прорваться, и срок прорыва близок. А кровь – не вода. Он не причинит своей крови зла. Только не пытайтесь преследовать или убить его.

Задумался Драган:

– Хорошо, Смиляна. Ступай с миром. Мы не тронем твоего сына, если он не поднимет руку на тех, в ком течет его кровь. А теперь не мешай нам.

Но недалеко ушли они из тайной лощины. Навстречу им из кустов выбежал паренек. Звали его Зоран, и был он из Радачевичей. Вид его был ужасен, глаза выпучены, волосы всклокочены, а в руках сжимал он перемазанного в крови младенца – но тот был, слава Богу, живой. Ничего не мог поведать он толком – так сильно запыхался, и ужас стоял в глазах его. Дабы привести в чувство, пришлось окатить его студеной водой из ближайшего ручья. Только тогда стало понятно, что бормочет он. И пока все слушали его, собравшись в круг, стало так тихо, что казалось, слышно было жужжание мух.

И поведал им Зоран, как случилась беда. Был он на площади перед храмом незадолго до службы, когда все и началось. А началось с того, что поганые эти, особенно пузатый мерзкий турок, начали лезть к Беляне прямо на пороге храма. Их пытались урезонить, но они ж ничего не соображают! Звери, хуже зверей. Началась драка, блеснули ятаганы, полилась кровь. Беляну затащили в храм – еще долго оттуда раздавались ее истошные крики. А святого отца, который пытался защитить ее и пристыдить этих нелюдей, вздернули прямо на колокольне, которую потом и подожгли. Многих деревенских убили прямо на площади, а над женщинами еще и надругались. Потом пошли поганые по домам, убивая, грабя и поджигая. Сам Зоран спасся тем, что еще в самом начале спрятался в кустах у церковной ограды и сидел там тише мыши.

Замолчал он, хватая ртом воздух. Ему дали воды.

– Но это не все. Дальше было то, чему я не поверил бы, кабы сам не видал. На площадь пришел этот, их главный мертвяк, в красном который. Походил там. Вот, думаю, гнида, еще и ходит, рассматривает. Потом он зашел в храм, они там со своими смеялись у входа и о чем-то говорили, я по-ихнему не понимаю. И совсем недолго он там пробыл. А тут выходит – а спиной к нему как раз двое этих стояли. Так он их хоп! – и прирезал, да так тихонько, что никто ничего не заметил. Только я видел, в двух шагах от них сидел. Остальные-то ихние на том конце площади были и по домам шарили. И он пошел… А за ним прямо кровавый след тянулся. Страху я натерпелся – а ну как меня учует поколич этот! Но не учуял, слава Богу, прошел мимо. Еще одного убил с той стороны ограды. Другого – у дома Петровича. А этот стоял с факелом – он там все поджигал – и с бутылью шливовицы в другой руке. Так он ему так ловко горло перерезал, что тот даже ничего выронить не успел. А потом этот главный запер двери дома – а ихние там внутри были, пытались Петровича с братьями из погреба выкурить, – а потом швырнул в окно бутыль и кинул факел. Когда дым пошел, ихние, конечно, из окна полезли, а он их тут всех и понакалывал… Я сидел и… не знаю… Как он их… Резал, как свиней. А они такого не ждали, потому шли к нему, как бараны. Он прибил на улице еще сколько-то своих, а потом на него выскочили сразу пятеро ихних, да все сабли подоставали – видно, догадались, что к чему. Я тут подумал, что конец ему пришел. Куды там! Он стал рубиться так, что порубил их всех. И силища в нем такая… Рубил – и с клинков кровищу-то слизывал. А тут еще один сразу подбежал вплотную к нему да разрядил в упор ручницу. А этому – хоть бы что. Вот вам крест! Ему ничего не было, озлился только еще больше. Пули не берут его. И он этого, который стрелял, как схватил голыми руками и р-р-раз! – прямо порвал на части, кровь так и ливанула. Сила у него нечеловеческая, человек так не сможет. А как порвал, напился крови, и глаза его загорелись при этом красным огнем. А еще когда рвал он этих, так прямо взрыкивал, как волк. Ну как есть враг рода человеческого, только рогов с копытами не хватает! Потом пошел он к ихним шатрам, а до меня тут дошло, что на площади никого нет и надо сматываться. Я и побежал сюда. По дороге вот прихватил ребенка Бранкиного – саму-то ее поганые… А когда пробирался мимо ихнего лагеря, увидал, что шатры уже дымятся, а оттуда слышны крики и звон сабель. Но я уж прям сюда побежал…

Удивительным был рассказ отрока. Даже старейшины не знали, что нынче делать им. Идти в разоренную деревню нельзя было, но и не идти нельзя было тоже.

– Ну не порвет же он там всех… – начал было один из селян.

– А почему бы и не всех?

– Очень даже может быть, что всех, – вмешался Зоран. Прежде ему и слова не дали бы, а нынче он мог говорить. – Очень вид у него был… нечеловеческий.

– Может, и так, – ответил старейшина. – Поколичи и не такое могут. Дед моего деда сказывал, что они еще при князе Вратко ходили к дуклянам[231] и там в горах нарвались на поколича или, как его там называли, штригоя. Местная ведьма сотворила его для каких-то своих богопротивных нужд. Так пока не порешили его, подрал он с сотню воинов – а были то добрые юнаки с длинными мечами и в броне. Нечисть очень сильна, ибо мощь ее – не от Господа. Но на всякую нежить есть управа.

– А может, ему там, эта… подсобить надобно?

– И много ты подсобишь? Только мешаться будешь под ногами. Они – воины, мы – крестьяне. А он еще и порешит тебя вместе со всеми… Это оборотень, и сила его – нечеловеческая. Дай Бог или кто там еще, чтоб хватило ее на всех этих душегубов.

Прервали их голоса, идущие из леса. То были свои. К лощине пришли те селяне, что сидели в засаде возле Радачевичей, – старейшины послали их туда на случай, ежли турки решат пойти в другую деревню, им же надлежало предупредить остальных. И поведали пришедшие, что странные дела творятся в разоренной деревне. Видно им ничего не было, но вот крики, леденящие душу, они слышали, и то были не крики селян: эти давно либо были убиты, либо разбежались. Кричали поганые. А чего кричали – черт их разберет. Загорелись их шатры, дым повалил клубами. А потом с два десятка поганых выбежали оттуда и с криками «шайтан! шайтан!» понеслись в лес не разбирая дороги. Только селяне уже приготовили им добрую встречу. Все поганые там и остались – кого ножом поддели, а кого и на колья подняли. Но до чего ж перекошены были морды их от ужаса! А потом еще один пытался выехать на коне по дороге – но парни, что засели на холме, достали его из самострела. Что творится там, в этой деревне?

И тут окрестность всю сотрясли едва ли не громы небесные. Попадали селяне на землю, шепча молитвы Господу. Только один не упал. Слободаном звали его, и был он как-то в ополчении у деспота Георгия Бранковича. Почитался Слободан в округе человеком бывалым и сведущим в деле ратном.

– Чё попадали-то, вояки? Это не гнев Господень. Порох так рвется. Вас бы под Смедерево[232] – вы б там и не такого насмотрелись. Я-то сам оттуда еле ноги унес, но грохот рвущегося пороха ни с чем не спутаю.

– Так что творится-то?

– Да что-что! Ихний пороховой склад рвется, вот что.

А творилось в деревне Радачевичи, вернее – в том, что осталось от нее, и впрямь небывалое. Скорбь по погибшим смешалась с изумлением, ибо такого никто и представить себе не мог. Чтоб один из нелюдей вдруг оказался вроде как своим и отплатил остальным за все, что натворили они на этой земле… И решено было в деревню на ночь глядя, пока там поколич рыщет, не ходить. Всем разойтись по домам и подсчитывать, кто жив, а кто помер нынче: радоваться первым и скорбеть по вторым. Рано же утром, с первыми петухами, всем идти в деревню – надо все-таки узнать, чем там дело кончилось, надо тушить пожары да хоронить убитых. Так и сделали. Только утром не нашли в деревне ни единой живой души. Даже мертвяки эти живьем не шлялись. Всех их порешил штригой и ушел, как говорили, в Чертов город.

Догорали пожары в деревне Радачевичи. Но видели это не только селяне, а и еще один человек, которого они не заметили. На взмыленном жеребце влетел он в разоренную деревню на закате, когда живых там уже не было. То был долгожданный мубашир, посланник от Аги. Принес он семнадцатой орте добрую весть о том, что началась под стенами Београда большая битва, движется по всем дорогам воинство Великой империи османов, и сам султан, да продлятся бесконечно дни его, командует им под стенами города. И ждет он там своих возлюбленных овечек, очень надобны ему их острые сабли и ятаганы, меткий глаз и твердая рука. Давно ждали гонца этого, да только прибыл он нежданным. И то, что увидал он, его не сказать чтоб обрадовало.

Освещало закатное солнце багряными лучами сквозь дымы догоравших пожарищ площадь деревенскую, а там лежали вповалку трупы неверных и лучших воинов султана, и залито все было бурой их кровью. Орала в деревне недоеная скотина, и ходили повсюду свиньи, нечистые животные, и грызли они, довольно хрюкая при том, лучших воинов султана, как будто были те капустными кочерыжками. И было это зрелище и запахи, ему сопутствующие, настолько омерзительны для мубашира, что облегчил он желудок свой, не сходя с коня. Хуже всего же было то, что убиты воины были их же собственным оружием, а то и вовсе порваны на части. Лагерь был разорен, а порох – взорван. И не похоже это было на дело рук рацей здешних или хайдуков, но что привело к столь плачевным последствиям, доподлинно гонец знать не мог. Однако же мысль о том, что семнадцатая орта взбунтовалась, пришла ему в голову и прочно засела там. Не в силах более смотреть на жуткую картину разорения и опасась за жизнь свою, поспешил посланец прочь из деревни. Скоро, очень скоро дойдет весть сия до Аги и до самого султана, опечалит она их, да только разве ж такое сокроешь?

* * *

Едва рассвело, пришли мужчины в деревню Радачевичи, которую турки прозвали также Медже. Страшная картина открылась им, но нельзя было сидеть сложа руки. Посему тела искали они повсюду и складывали в храме, а когда он уже не вмещал их – на расчищенное подле него место. Потом складывали тела на телеги и везли на погост, где копались уже большие ямы. Не было ни стенаний, ни слез: мужчины были суровы, а женщин в разоренную деревню не пустили. Поганых же никто не хоронил – свалили их в кучу на площади, пусть звери едят. По мощам и елей.

Много еще было дел – надо было пройти по домам, свести оттуда скотину и забрать все ценное, ибо жить в деревне этой было уже нельзя, считалась она проклятой. И недоумевали все – как же так вышло? Где тот, кто сделал это, неужто это и правда свой? Вопросов было много, но ответов на них никто не давал. Чуть позже отыскался и виновник случившегося. Сидел он на склоне горы, как будто ничего не случилось. Нарубив молодых осин, вытачивал он из них топором колья, и выглядело это так, будто иной селянин собрался сделать новую ограду вокруг дома своего.

Навстречу тому, кого и не знали, как величать – то ли поколичем, духом адским, то ли заступником, – вышли старейшина Драган из семьи Тримановичей, приходившийся оборотню, как ни крути, дедом, сын его Живко и еще один парень из деревни. Остальным Драган строго-настрого наказал носа из лесу не казать: с поколичем этим ни десять, ни двадцать человек не помогут, ежели осерчает да начнет кидаться, так что зазря глаза-то мозолить? Подошли к оборотню ближе посланцы не скрываясь, без оружия. И тут видно стало, что они и впрямь из одной семьи, все как на подбор высокие и поджарые, с широкими плечами, даром что одному перевалило уже за восьмой десяток, а другому не было и двадцати лет от роду. Кровь и правда не вода. А оборотень будто и не замечает их, знай себе топором колья вытачивает.

– Ну здрав будь, Велибор! – обратился старик к пришельцу, и встрепенулся тот. – Хорошо, что помнишь ты имя свое.

– Вчера вспомнил.

Он вспомнил свое имя вместе с прочим, но никто к нему не обращался так уже много лет, посему звучание его имени было для него внове. Пришло ему такоже в голову, что его настоящее и данное бекташами имена суть одно и то же[233]. Но более не сказал он ничего – слова отчего-то давались ему с трудом. Пришедшие не знали, что делать, неуверенность сковывала их.

– Как поступить надумал? – начал опять Драган.

Но на сей вопрос не последовало ответа. Молчал страшный пришелец, бывший некогда мальчишкой из их села, так же, как они, когда-то собиравший сливу в корзины по осени и уминавший жито в сочельник. Молчали селяне. И тут вдруг ответил он им, и голос его звучал, как из могилы:

– Уходите. Уходите отсюда. Совсем уходите. Чтоб завтра ни в одном из сел окрест не было ни души.

Недоуменно взирали на него пришедшие.

– Скоро, очень скоро вышлют турки сюда много воинов. Не дадут они вам жить, а деревни все ваши станут как Медже. Берите только то, что сможете унести, и уходите.

Опустил старейшина голову в знак того, что понял сказанное.

– Куда пойдете? – вдруг спросил пришелец.

– На север, а потом на запад. В Срем пойдем, к венграм.

Усмехнулся пришелец:

– Османов решили поменять на маджар? Думаете, лучше они?

– Наши туда уже ходили. Говорят, вроде венгры всех принимают, им нужны воины, много воинов.

– Если и воевать, то только под знаменами Джирджиса, таков мой вам совет. Османы забирают душу вместе с жизнью, а маджары – только душу.

Снова старейшина склонил голову в знак того, что слышал и это.

– Ты-то сам что будешь делать, Велибор?

– Здесь останусь, на горе этой. Турок подожду. Есть у меня до них дело.

– Как же ты? Против своих…

– Свои они мне или не свои – это пусть там решают, – указал пришелец пальцем вверх. – Или там, – указал он вниз. – Я только должен устроить им встречу.

И увидал тут старейшина, что ногти у оборотня длинные и острые, не как у человека, а как у зверя, которому тот был подобен, а глаза светятся зловещим красным огнем, изнутри идущим. И стало старейшине не по себе, а и видел он за долгую жизнь свою всякое. И понял, что не с человеком говорил он ныне.

– С нами не пойдешь? – спросил он, хотя и не был уверен, что нужно это спрашивать.

Покачал головой нелюдь:

– Мертвые с мертвыми, живые с живыми. Не по пути нам. Да и сильно вам я сдался. Тут посижу, подожду.

– Лазутчики доносят – дорога войском запружена, все идут на Београд. Жарко там будет.

– Скоро ли ожидать их тут?

– Да завтра и ожидать.

– А не знаешь ли, дед, кто там идет?

– Да чего ж не знать-то? Первыми едут конники ваши…

Стремительны акынджи, налетают они на врагов быстрее, чем сокол на цаплю… Кха! Только знал Урхан-ага, что толку никакого нет от них на поле брани. Все выигранные сражения выиграны были янычарами и пушками, все проигранные – проиграны конницей. Только и хороши башибузуки, что баб портить да крестьян грабить. У Якуба было сердце башибузука, как попал он в янычары? Всадников Урхан-ага не боялся.

– А следом за ними?

– Следом пушки везут, большие пушки…

Пушки… Они царили на полях сражений. Урхан-ага видел, как крошили они в песок стены Истанбула, как будто были то не мощные камни, а черствая урманица. Но в горах пушки были бессильны, а на дорогах таких становились они обузой. Их он тоже не боялся.

– Дальше кто?

– Следом идет ваш брат-янычар…

Кха! А вот с этими мы и поговорим…

– У вас будет время уйти подальше, но не более одного дня и одной ночи. Больше не обещаю. Управитесь?

– Есть ли у нас иной выход?

И опять наступило молчание.

– Останешься тут? Один? Может, помощь нужна?

– Да уж как-нибудь сам управлюсь. Идите.

– Как же ты на гору их заманишь? Мимо не пройдут?

– Не пройдут, кха! Раз уж помочь вызвались, принесите мне сюда девять тел янычарских из деревни, пять ручниц и пороха на десять выстрелов из каждой. Больше не надо. Остальное возьмите себе, пригодится.

– Сделаем. Может, броню какую тебе принести?

Усмехнулся Урхан-ага:

– Нынче железо мне без надобности. А вот хорошо бы дорогу завалить при съезде с горы – всадников это остановит на время. А когда следом за ними на дорогу вывезут пушки, хорошо бы подстрелить пару лошадей – пусть упадут пушки с обрыва, хуже не будет.

Кивнул старейшина. А сам нелюдь отвернулся, ибо сказал уже все слова. Но перед тем как уйти, все же обернулся старик Драган:

– И, это… Ты прости нас, Велибор, но Смиляну мы тебе отдать не можем.

Встрепенулся тот, но ничего не ответил, хотя и видно было, что слышит.

– Ее теперь замуж все равно никто не возьмет… После того как она с тобой была… Подпортил ты нам девку. Но мы не виним тебя, хотя это и против законов Божьих – она дочь сестры твоей. Это судьба. А уж как она радовалась, что первой узнала тебя…

Обернулся Урхан-ага, и увидали они наконец, что лицо его может отличаться от камня.

– Держите ее крепче! Свяжите, если нужно. И не пускайте никуда. Увезите с собой далеко, чтобы не смогла вернуться. Да скажите, чтоб забыла про меня.

– Мы выполним просьбу твою, Велибор из рода Тримановичей. Да поможет тебе Бог и… сам черт, если вы с ним побратимы.

Опустился пришелец на колени, и старик перекрестил его да поцеловал в лоб. Больше говорить было не о чем, да и ни к чему. Каждый шел своей дорогой.