Балканский венец

На другой день с первыми петухами потянулись по тропам люди со скарбом своим и вереницами скотины. Уходили от верной смерти селяне из окрестных деревень, никто не хотел себе и семье своей участи тех, кто жил в Радачевичах. Собирались наспех, брали только самое ценное и нужное, что сами могли донести да на лошадей с ослами навьючить, ибо закрыты были для них дороги, идти пришлось горными тропами, где не проехать телеге. Столько было страшных вестей за последние дни, что люди ни о чем другом и думать не могли, как только о брошенном хозяйстве да об опасности, что подстерегала их со всех сторон. Потому про то, что творилось в тот день в Чертовом городе или Зубах шайтана, как называли эту гору проклятые нехристи, никто доподлинно не знал. Лазутчики засели на соседних склонах, но и они видели не все, а потому и рассказывали по-разному. Но даже то, что дошло до людей, быстро стало легендой, ибо было оно жутко и чудесно.

Говорят, что следующим утром въехали передовые турецкие всадники в разоренные Радачевичи, и открывшаяся картина тоже не очень порадовала их. На выезде же из деревни, на той дороге, что вела к Чертову городу, возвышалось три кола, и на них насажено было по янычару. Устремились турки по этой дороге и увидали далее еще три таких же кола. Очень быстро добрались они до того места, где дорога, петляя, взбирается на склон горы, и там открылась их взору та же картина. Тогда разозлились турки, спешились и полезли на гору. Более живыми их никто не видал.

Но то были только лазутчики. Вскоре подъехали и другие всадники, много всадников. Они спешились и тоже полезли на гору. Встретили их оттуда залпы из ручниц, тела остались лежать на склоне. Остальные же отползли подальше, ибо не знали, сколько врагов ждет их на вершине. Думали они, что это хайдуки, но точно про это знать не могли, ибо все янычары из деревни убиты были янычарским оружием и такими ударами, которые наносят сами янычары. Да и слух о бунте в семнадцатой орте уже, видать, достиг ушей их. Наконец решили они выслать отряд наверх, только шел он по лощине да хоронился в кустах. Но выше по склону они были встречены тем, кого сложно назвать человеком. Зазвенела сталь. Делал он один шаг к вершине – и за каждый такой шаг один из его врагов падал мертвым, зарубленный, до вершины же оставалось еще много шагов. Та же судьба постигла и второй отряд. Они никогда не были хорошими воинами. Солнце раскалило камни, густо политые кровью. Никто из тех, кто ушел наверх, не вернулся.

Тогда решили всадники действовать по-иному. Собрались они обогнуть гору по дороге и зайти к «шайтану» – так они его прозвали – в тыл. Однако и в сем не преуспели они, ибо по наказу старейшины завалили мужики дорогу за гору, и не было там проезда, кучу же из больших камней и стволов вековых буков разбирать было до вечера. Сунулись было всадники по окрестным деревням, только те были пусты. Тогда снова спешились они и решили обойти гору пешим ходом. Дошли до другого склона, но тут земля провалилась у них под ногами, клубы ядовитого дыма вырвались из недр и поглотили пришельцев. Не было им хода на вершину – кроме того, на котором ждал их он.

Тут уж и турки смекнули, что перед ними дело не для простых воинов и что тут надо призвать тех, кто только и мог справиться с собственным порождением. Двадцать четвертая орта стояла далее на дороге. Но узкая дорога на подходах к деревне запружена была подводами с большими пушками и бочками с порохом. Когда же сердары собрались развести затор, с окрестного склона вдруг неожиданно раздались выстрелы, которыми убито было несколько лошадей. Выстрелы прекратились так же внезапно, как и начались, нападавшие быстро исчезли со склона, но цели своей достигли – лошади понесли, и несколько повозок упало с обрыва прямо в озеро, иные же животные в страхе начали напирать на других, давя всех на пути своем, повозки сцепились и опрокинулись, порох в одной из них от удара о камни взорвался. Ржание и крики, усиленные эхом, слышны были далеко в ущелье. Стала дорога непроходима до вечера.

Но сердары призвали-таки янычар. Лезли те вдоль запруженной дороги по обрыву отвесному, новым воинам не привыкать, ибо взбирались они и на стены неприступных маджарских крепостей без лестниц. Когда тени стали длиннее, добрались они до склона Чертова города и сразу полезли наверх, как жуки. И несладко пришлось тому, кто ждал их наверху. Они уже знали, с кем имеют дело, и был засевший на горе кафир[234] нужен живым: султану – чтобы покарать его так жестоко, как только мог он измыслить, дабы другим неповадно было, и бекташам – чтобы понять, где допустили они ошибку, ведь прежде еще не случалось такого, чтобы оживленные ими из мертвых воины вспоминали вдруг, кто они есть, и поворачивали оружие против своих. Посему и лезли вверх янычары, равные Урхан-аге по мастерству, выносливости и силе мышц своих.

Но то был его день високосный. Не чуял он ни боли, ни усталости, и силы его увеличились неимоверно. Отступал он к вершине и за каждые три шага убивал одного из своих братьев, а путь наверх еще был долог. Иные из шедших на него были не просто зарублены, но и порваны им на части – так возросла сила его, что дана была ему не от Бога. Но от Бога было то, что обернулась она против создателей своих. Тогда пригнали сердары на гору воинов с ручницами и дали залп по рубящемуся с янычарами кафиру, в которого, по общему мнению, вселились злобные джинны. Однако от выстрелов попадали замертво только те, кто рубился с ним, их не жалели глупые пули, взбесившемуся же кафиру они не нанесли вреда. У тех же, кто подходил близко, дабы бить наверняка, не хватало времени на перезарядку, и были они порваны оборотнем, не спасли их хитроумные трубки для стрельбы, неверными придуманные.

И помогали обуреваемому джиннами отступнику вилы Чертова города – трижды проваливалась земля под нападавшими, и падали они в раскаленный дым, сродни адскому. Вышел из леса даже медведь размера огромного да бросился на них, самого же Урхан-агу он не тронул. Еле завалили зверя бешеного. Сама земля, казалось, противилась тому, чтобы ступали по ней душегубы. Испившие же в горячке боя воды из источников падали замертво, ибо не знали они, что нельзя ее пить, и некому было сказать им об этом. Раз за разом накатывались на Чертов город янычары, и раз за разом отползали оттуда те, кто остался жив, и вид их был жалок. Не видели всего лазутчики, засевшие на склонах окрестных, но слышали они сабельный звон и примечали мелькавшие то и дело среди камней и кустов фигуры, и был там тот, кто перешел с темной стороны на светлую, весь в крови, своей и чужой, но живой на вид и непобежденный, и руки его работали не хуже, чем обычно, истребляя ненавистную ему плоть, а сабля если и тупилась, то брал он новую у поверженных им. А чтобы подкрепить силы, пил он кровь врагов своих и от того становился совсем безумным. И подвывал то и дело, подобно волку из лесу. Кричали ему снизу, чтоб сдался он, сохранив себе жизнь, ибо напрасным было противостояние, но он лишь хохотал в ответ, и зловещий смех его эхом отражался от скал, ибо и впрямь было ему смешно и непонятно, как можно предлагать сохранить жизнь тому, кто давно уже мертв.

Лишь к вечеру, когда солнце склонилось к закату, окрасив Зубы шайтана кровавым светом, стих звон на горе. Бой был кончен, выносили турки оттуда тела убитых, ибо не в их обычаях было оставлять их без погребения. Утверждали лазутчики, что убили-таки янычары оборотня, ибо живым он с горы не сходил. Кто-то видал даже, как тащили голову его, дабы поднести ее султану в знак того, что кафир понес достойную его проступка кару. Но иные говорили, что тело его вовсе не нашли, а голову для султана отняли у другого воина, предварительно изуродовав ее. Также говорили, что только благодаря магии бекташей удалось одолеть взбесившегося штригоя. Научили-де они других янычар слизать кровь с того клинка, коим был он ранен. От этой крови скоро и сами они стали такими же бешеными, как он, и смогли одолеть его, но поелику жажда крови уже сделала их буйными, не могли они взять его живым, а только растерзали на месте, после чего и сами были убиты по приказу бекташей ударом в спину. А еще пошла легенда, что как только упал оборотень замертво почти у самой вершины, явилась там старуха, вся в черном, накрыла своим платом истерзанное тело его и забрала с собой, и такова была ее сила – не от мира сего! – что даже янычары не посмели перечить ей. Всякое говорят, и каждый верит тому, что ему больше по нраву. Но в одном все лазутчики сходились – виновник событий сих в миг своей смерти испытал большое облегчение.

Во тьме вернулись турки к наскоро разбитым шатрам своим, что были поставлены недалеко от разоренной деревни Медже, – в самой деревне, населенной нынче злыми духами, даже турки боялись селиться. И не могли они немедля тронуться в путь, ибо не захоронены были еще тела правоверных, а горные дороги были трудны и завалены камнями и стволами деревьев, в горах же лютовали хайдуки и оборотни, и неизвестно еще, что было хуже. Так что выход отложен был на утро.

И летели весь день Аге янычар и султану послания, которые, будучи переданы через множество придворных мубаширов, искажались так, что противоречили сами себе, и сложно было разобрать, что ж такое на самом деле стряслось у этой проклятой деревни. Сперва доложили султану, что на семнадцатую орту напали хайдуки и убили всех воинов. Потом доложили, что семнадцатая орта взбунтовалась, воины-де потребовали больше золота, булгура и специй на пилаф, а когда им было в том отказано, порешили не идти на Београд, и тогда одна часть воинов передралась с другой и все погибли. Потом же донесли, что в агу семнадцатой орты вселился шайтан, спустившийся с местных гор, где он, как известно, всецело властвует, тот стал упырем и перегрыз шеи всем воинам из своей орты.

Посланцев, пришедших с первой вестью, приняли и накормили. Посланцам, пришедшим со второй вестью, всыпали по десять ударов палкой каждому и отправили отлеживаться в грязный сарай. Третьих же вообще приказал султан лишить жизни, ибо мнилось ему, что подданные его издеваются над ним и не хотят верно служить Богохранимой империи, предпочитая вместо этого выдумывать байки про упырей и прочую чепуху. Ему нужны были его янычары, его пушки и его всадники здесь и сейчас, под стенами Београда, где стоял он против объединившихся супротив него маджар Гуниада и рацей Джирджиса, причем стороны равны были по силам и ни одна не могла взять верх. Он ждал своих возлюбленных овечек – а ему рассказывали басни про джиннов и оборотней. Давно не был Великий Султан так зол.

И полетели головы. А заодно полетели обратно в Боснию послания султана, которые, будучи переданы через множество придворных мубаширов, искажались так, что противоречили сами себе, и сложно было разобрать сердарам застрявшего там воинства, чего хочет султан от своих верных слуг. Сперва пришло указание переловить всех хайдуков да набить на колья вдоль дороги. Потом взмыленный всадник принес иную весть – переловить всех янычар из семнадцатой орты и набить уже их на колья вдоль дороги. Третий гонец сообщил, что султану нужен орта-баши семнадцатой орты, причем живой, а не мертвый, и сразу же после того пришел еще один грозный наказ – под страхом смерти всем войскам надлежит срочно двинуться по дороге на Београд.

Сердары кинулись выполнять все и сразу. Но было это не так-то просто, ибо, исполняя одно, не могли они одновременно исполнить другое. В округе не осталось не только никаких хайдуков – этих еще найди да поймай! – но и вовсе никаких неверных, которых можно было бы убить и выдать за бандитов, даже трупов их – и тех не было. С янычарами было проще: уже закопанные тела – те, что не были подъедены свиньями, – были откопаны и набиты на колья. Однако потом было сказано, что семнадцатая орта ни в чем не провинилась, а виноват только орта-баши, тела посему пришлось снять и снова закопать. Проклятого орта-баши, в которого вселились джинны, – пусть будет ему пусто на том свете! – не удалось взять живым, да и мертвым опознать его не могли из-за неразберихи, что царила на этой шайтановой горе, когда пали на нее сумерки. Но удалось добыть похожие голову и тело, которые могли быть выданы за нужные, и измыслено было донесение, согласно которому оборотень сам лишил себя жизни, впав в черное безумие и осознав, что ожидает его немилость Великого Султана. Поскольку же воинов, убивших его, не осталось в живых – а были они благоразумно убиты своими же – опровергнуть сие донесение было некому.

За этими, без сомнения, важными делами сердары не могли выполнить последнего повеления султана – срочно выступать к Београду, не нарушив всех других, никем не отмененных. А ночью ни один из воинов ни за какие посулы, даже под страхом смерти не отважился выступать, ибо сами горы грозились поглотить смельчаков, да и близка была память о рыщущем по округе штригое. Выступить удалось только на третий день, после полудня.

Два дня потеряло воинство османское на пути к стенам београдским. Неслись потом воины во весь опор, сбивая ноги в кровь и загоняя лошадей. И удалось османам отыграть целый день. Но оставшийся решил судьбу их. Войско покинуло Боснию, а на другой день осажденные в Београде венгры и сербы большой кровью отбили турецкий штурм. Когда же войско османское спешило миновать Шумадию, проклятые гяуры во время дерзкой вылазки пожгли корабли султана на Дунае, захватили пушки его, а потом и вовсе разгромили лагерь султанский. Самого же наместника Всесильного творца неба на земле успели янычары унести с поля битвы со стрелой из самострела, в ноге застрявшей. Не бывало никогда прежде еще позора такого на султанскую голову.

Случилось небывалое – дрогнули непобедимые прежде османы. А ведь когда выезжали Янош Хуньяди да Георгий Бранкович с людьми своими из осажденного города на отчаянную вылазку, не было у них надежды на спасение, и был то для них последний бой. Каково же было удивление их, когда стали османы спасаться бегством. Не знали вожди христианского воинства, почему так случилось и какая беда стряслась вдруг с турками, что они в спешке побросали свои укрепления. Это потом уже сказали им – не дождался султан возлюбленных овечек своих, лучших из лучших, остался он без войска своего, застрявшего в пути, на босанских горных дорогах. Не разбила семнадцатая орта, прозванная чергеджи за славные дела свои, шатры напротив шатров султанских. Всего один день выиграл Урхан-ага для тех, в ком текла кровь его – но этот день решил судьбу их. Шутка ли – первое поражение турок после столетия побед! Казаны турецкие брали неверные под стенами Београда сотнями.

А потом в наказание за грехи людские в обезумевший от войны край пришла Чума. Черным посохом била она по земле, собирая обильную жатву. Всех косила без разбора – и ревнителей веры латинской, и магометан, и православных. И те, кто не погиб в бесконечных сражениях, настигнуты были Чумой. Никого не щадила она. И видали ее то тут, то там в облике старухи, одетой в черное, за которой по пятам шли грязные козы.

Почти семь десятков лет после того страшного года не дерзали турки заходить в пределы королевства Венгерского и союзной ему Сремы[235]. И никто из них не знал толком, отчего вышло так, что в решающий день остался султан Богохранимой империи без подкреплений. Виновниками поражения назначены были хайдуки, взбунтовавшаяся семнадцатая орта, оборотни, ведьмы и сам Папа Римский, уж непонятно каким боком в сей перечень затесавшийся. И поелику покарать их не представлялось возможным, под страхом смерти запрещено было упоминать о поражении под Београдом. Семнадцатая же орта исключена была изо всех списков, казан ее разбит, а имя Урхан-аги стерли даже из тайных книг бекташей. Осталось оно лишь в памяти тех, кто знал его.

* * *

Когда ушли турки из Чертова города, но пыль от воинства их клубилась еще на дороге, пали на скалы длинные тени. И хотя турки не ушли еще далеко, отважились лазутчики из соседних деревень подняться на гору. Ничего они там сперва не нашли, обычные следы схватки – побуревшая кровь на камнях, обрывки одежды да веревок. Тел турки на горе не оставили. И когда собрались лазутчики уходить, услышали вдруг, как собаки их подтявкивают откуда-то с самой вершины. Поспешили они туда и увидали то, чего могли ожидать и чего боялись.

Лежала Смиляна на плоском камне, нависшем над обрывом. Не удержали ее родные, не связали, решили – одумается девка, простого слова будет ей достаточно. И как стали сниматься с места да осталась она без присмотра – только ее и видали, убежала в горы. Приворожил ее этот оборотень, и без него не было ей жизни. Потому и пришла она на вершину горы и провела конец краткой жизни своей с тем, кого сама выбрала, хотя это было и против законов Божьих.

Безмолвно обступили ее лазутчики. Лежала она на горячем камне, на спине, как будто только уснула, а лицо ее светилось счастьем, так что казалось – вот-вот откроет она глаза и улыбнется из-под пушистых ресниц. Тлен не затронул ту, которую назвали в честь цветка бессмертника. И тело ее не было ни осквернено, ни истерзано. Видно было, что не прикасались к ней руки нехристей. Одежда цела была – рубашка беленого полотна, юбка алая… Только ножки были босыми, но подле на камне стояли ее опанки. Легли вокруг головы распущенные черные волосы прядями, а на челе красовался золотистый венок из смилье, неувядающих цветов, и те же цветы вложены были ей в руки, что держала она на груди. И была она вся будто невеста, ждущая жениха своего, который придет и разбудит ее, а не как несчастная истерзанная беглянка. Невеста оборотня…

С левой же стороны груди заметна была капля крови, пролившаяся на рубашку, – одним ударом кинжала убил ее нелюдь, сразу в сердце, пока спала она, да так, что она, видать, того и не приметила. Забрал-таки с собой. Не захотел оставить. То ли жадность обуяла, то ли жалость – не желал он ей судьбы Беляны. Разберешь его, этого оборотня, что там в голове у него. А теперь уже и разбирать без надобности. Тело обернули в ковер и забрали с собой, дабы отдать родным для погребения. Все равно не было бы ей жизни среди своих. Кто ж такую, поколичем порченную, замуж возьмет? Одна ей дорога была – в монастырь, грехи замаливать. А оборотень, не погребенный по обычаю христианскому, все равно не оставил бы ее в покое, начал бы являться и голову морочить. Так что на все была Божья воля.

И не судьба была кому-то прознать, отчего же на самом деле непобедимое прежде войско османское потерпело поражение под стенами Београда: ни Яношу Хуньяди из славного рода Корвинов, королю венгерскому, ни деспоту сербскому, внуку святого царя Лазаря Георгию Бранковичу, ни тем более султану Мехмету, прозванному Завоевателем, брату его двоюродному и зятю. Заняты были они судьбами народов, люди же мало занимали их, таков удел властителей земных. И никто даже подумать не мог, что причиной столь поразивших всех событий была простая деревенская девчонка по имени Смиляна, которая волей судьбы перебежала дорогу семнадцатой орте, вел которую Урхан-ага, славный воин, взятый некогда из этих мест мальчиком и умерщвленный бекташами, а потом превращенный их ворожбой в живого мертвеца, беспрекословного исполнителя воли султанской. Выбились тогда косы из-под косынки, раскинулись по плечам, и судьба битвы была предрешена.

Бывает так, что мелкие камни вызывают большой обвал в горах, а незначительные события предопределяют ход судьбоносных. Бывают такие стены, которые люди рушат веками – и не могут разрушить, а потом приходит младенец, тычет кулачком в стену – и падает она. В такие неспокойные времена за день рушатся вековые царства и на месте их воздвигаются новые. Тогда ход событий может решить любой, достаточно оказаться ему в нужном месте и в нужное время. В такие мгновения случайный взгляд и меткое слово могут стать оружием пострашнее ятагана. Пусть благословенны будут те, кто жил в эти времена и пережил их, помогая пережить другим. А такоже те, кто осмелился еще и любить во времена эти, зная, что кратка будет любовь, не длиннее жизни. Ибо жизнь должна продолжаться во что бы то ни стало.

* * *

Мальчики по обыкновению жались у стены. От воя дервишей у Большого Али, как всегда, заложило уши. Воняло гашишем. Перед ним стояли братья. Младший зажмурил глаза, весь трясся и едва не пятился назад. Он был напуган. Обычное дело. Таково большинство из них. А вот старший стоял крепко и держал брата за руку – только благодаря этому тот не падал. В глазах старшего не видно было страха, и это было хорошо. Значит, этот день для Али не пройдет даром. А может, и месяц. Он подошел к мальчику, приподнял его голову за подбородок и для верности еще раз заглянул в глаза. Зло сверкнули они на Али, подобно коварным зюмрюдам. Нет, не ошибся он – страха там не было. Но было что-то иное. Ненависть? Это хорошо. Щенки должны быть злыми. Только из злых щенков вырастают волки.

Затея сия Али сперва не понравилась, но просьба самого султана… Выполнять ее надлежало с большим рвением, нежели приказ. Владыке Богохранимой империи зачем-то понадобилось умертвить, а потом оживить, заставив выполнять свою волю, этих двух мальчиков. Но не для того чтобы сделать их воинами, а для каких-то иных целей, о которых Али не знал, да и не должен был знать. Говорили, будто это сыновья какого-то валашского князька, вассала султана, платившего ему харадж. Но вот беда – как только султан оборачивался к нему спиной, норовил тот изменить ему, подстрекаемый маджарами. И дабы оградить не совсем еще заблудшую душу от греха предательства, забрал султан сыновей его в заложники, дабы не метался неверный, а лучше думал о том, кто истинный его союзник, а кто – лишь выгоду решил извлечь из смуты.

Привык Али сам выбирать тех, кого умерщвлял он, потому сперва затея сия пришлась ему не по сердцу. Но увидев мальчиков, понял он, что напрасно злился. Младший из братьев был хотя и слаб, но красив лицом и телом, он вполне мог сойти на что-то путное. А вот старший… Настоящий волчонок. Али нравились такие, хотя бекташи относились к ним с недоверием. Считали они, что слишком злые дети плохо подчиняются потом, что ими сложно управлять. Много они понимают, эти иссушенные гашишем и своими безумными бдениями старцы!

Нынче Али был доволен. Начиналась его работа. Подручные уже докрасна накалили гвозди на углях жаровни. Не был он ни джинном, ни факиром. Но он умел то, чего не умели другие. За это его прозвали Большой Али, а вовсе не за громадный рост и толстый живот. Сегодня из-под молотка его выйдет совершенное творение, наподобие тех великолепных статуй, что выходят из-под резцов мастеров из числа неверных, только те высекают их в мраморе или плавят из бронзы – Али же мог позволить себе живую плоть и кровь.

Вечером, когда Али отдавал подручным инструмент свой, дабы почистили его на завтра, и снимал окровавленный фартук, он мог быть доволен собой. Нынче хорошо потрудился он во славу Великого Султана. Творения его оставят след в памяти людской.

Сказание о македонцах и духе нечистом

Тогда проклял бог Амирани и… обрушил на него покрытые снегом и льдами Гергети и гору Казбек, чтобы Амирани больше не видел неба и земли, лишился света и радости. С тех пор Амирани прикован там… Вот-вот, кажется, цепь готова прорваться; радостно вздрагивает сердце Амирани, появляется надежда на освобождение, но в это время, в великий четверг, проклятый кузнец ударяет молотом по наковальне, и готовая прорваться цепь снова толстеет, становится страшной, отделяет Амирани от жизни и смерти, превращается в границу света и тьмы.

Сказание об Амирани

Нет покоя царю Египта. Ничто не радует его. Ни Александрия, прекрасный город его, названный в честь сына бога. Ни столь поражающий воображение чужеземцев со всего подлунного мира Мусейон. Ни новый дворец из мрамора со множеством колонн и тенистым садом, террасами спускающимся к морю, где благоухают дивные цветы, привезенные со всех концов света. Угрюм и нелюдим, бродит царь по дворцу своему, по саду – но нет ему там покоя. Целыми днями стоит он на берегу морском и смотрит в сторону Греции – туда, где далеко на севере раскинулась милая сердцу его Македония, как будто желая приблизить ее силою мысли своей.

Слуги несут ему столы из слоновой кости, полные изысканных яств. Подносы из чистого серебра ломятся от запеченных на углях журавлей и перепелов, винограда, инжира, плодов сикомора и побегов молодого папируса. Подают царю истекающий жиром нежный сыр, пышные пшеничные лепешки на меду и кубки из горного хрусталя, полные пенящимся финиковым пивом и сладостным гранатовым вином, цветом своим похожим на кровь. Украшают слуги столы цветами лотоса, окуривают благовониями, каких не сыщешь более нигде в подлунном мире, ибо какое пиршество без благовоний! Но не притрагивается царь к яствам сим. Идет в покои свои и вкушает там в одиночестве кусок вяленого мяса, сухой козий сыр и лепешку из грубой серой муки, запивая все это кислым вином, привезенным из Греции. Такое к лицу беднякам, негоже царю осквернять себя грубой пищей. Впрочем, поговаривают, что подобным образом питаются на родине царя, в далекой Македонии, все, от простых людей до царей. А еще говорят, что первые там не слишком отличны от вторых, но разве можно такому поверить? Не может такого быть, чтобы царь жил так же, как простой человек.

Слуги подносят царю одежды из тончайшего беленого льна, шитые золотой нитью, и сандалии из мягкой кожи ягнят, но тот отбрасывает их. И диадему отвергает, хотя и сделана она, как и прочие украшения царские, из чистого золота с драгоценными камнями, достойными властителя Египта. Редко надевает он их. Встает царь на рассвете, когда весь дворец еще спит, без помощи слуг облачается в хитон из грубой ткани и идет на берег морской. И никому – ни царице, ни сыновьям царя, ни приближенным царедворцам – не ведомо, что гложет царя и не дает ему покоя ни при свете солнца, ни в сиянии луны. Только порой, когда удаляется он в гробницу Царя царей, великого своего господина, сына бога, красивее и богаче которой нет на земле, и остается там наедине с гробом его до рассвета, слышат приближенные бормотание царя, эхом отражающееся от порфировых колонн: «Неарх… Пердикка… Пифон… Селевк… Гефестион…» Похоже это на чьи-то имена, скорее всего – македонские, но что это за люди, слуги царские доподлинно не знают.

Водятся за царем Египта и другие странности. Ведомо царедворцам, что не спешит он ко встрече с правителями царств иных, хотя и пользительно это, и все властители поступают так, скрепляя дружбу соседскую возлияниями обильными. Намедни зачитали ему писцы послание от Кассандра, правителя Македонии, что-де будет проплывать он на кораблях своих мимо берегов египетских и хотел бы встретиться с царем державы великой и прижать его к сердцу, как брата и союзника. При словах сих побелело лицо царя, вскочил он и закричал: «Нет! Нет! Никогда! Пишите ему что хотите – умер я, болен, меня нет, отбыл к истокам Нила, что хотите! – но видеть его я не желаю». Смутились писцы, ибо ведомо им было, что пребывали в крепком союзе Египет и Македония при правителе Кассандре, и негоже было господину их, пусть и величайшему из царей после того, кто лежал в гробнице в самом сердце Александрии, отталкивать руку союзника.

Но воля царя закон. А еще любит царь сидеть в кузне, что для властителя дело и вовсе неподобающее. Может он целый день сидеть, смотреть на огонь и слушать звон молота о наковальню, шепча что-то по обыкновению своему.

Немолод царь, хотя крепок телом и духом. Но червь беспокойства точит его изнутри. Есть у царя еще одна страсть. Когда отступает дневная жара, садится он с писцами на террасе сада своего, что выходит к морю, и наговаривает им то, что помнит про свою долгую жизнь, а они записывают все и сводят потом записанное в одну книгу. Посвящена книга сия Царю царей, богу и сыну бога. За занятием сим червь сомнений перестает глодать душу царя Египта и засыпает он, бормоча во сне. Писцы же, отложив свои папирусы, опять слышат знакомый им шепот: «Неарх… Пердикка… Пифон… Селевк… Гефестион…», – но они уже не записывают это.

Чаще всех других повторяет царь одно имя. Будь на то воля царя, вся книга состояла бы только из него одного, хотя вряд ли бы тогда ее кто-нибудь понял. А царю нужно, чтобы поняли, и поняли хорошо, те, к кому обращается он. И время его, как он знает, на исходе.

Александр…

Книга посвящена ему, Царю царей и сыну Зевса. И начинается она такими словами:

«Возлюбленные дети мои!

Пока всесильные боги не позвали меня в темные бездны Аида, я, Птолемей, сын Лага, царь Верхнего и Нижнего Египта, правитель Мемфиса и Александрии, хотел бы поведать вам об Александре, великом воине и мудром царе, властителе мира и сыне бога. Злые языки на Востоке и Западе многое говорили про него такого, чего никогда не было, и непросто теперь отличить правду от вымысла и злокозненной лжи. Его называли пьяницей, развратником и тираном. Все это неправда. То был не Александр. Я поведаю вам то, что видел сам и чему был свидетелем, покуда боги не затмили мой разум. Время не ждет. Зло, пришедшее в наш мир и безнаказанно творящее в нем столь сильные разрушения, должно быть повержено, иначе со временем оно сокрушит нас и все то, что нам дорого и что мы создавали в таких трудах, ибо силы его велики и непостижимы».

Александр…

Когда царь произносил это имя, сердце его наполнялось невыразимой радостью и невыразимой скорбью. Радостью – потому что он, этот бог, спустился с небес к людям и осветил их безнадежный путь во тьме. Скорбью – оттого, что покинул он мир сей так рано. Слишком рано. Гораздо раньше, чем его умащенное благовониями тело нашло упокоение в гробнице, равной которой не было нигде. Тоска по нему и поныне снедала душу царя Египта. Но ему надлежало не предаваться воспоминаниям, а довершать свой труд. Боялся он, что зло, поселившееся в нем, возьмет-таки верх над его волей и разумом, потому и спешил. А злу этому нельзя было поддаваться, ибо с каждой новой жертвой становилось оно все сильнее и сильнее.

Уже немолод был царь, хотя по-прежнему хитер, как лис, и отважен, подобно льву, – врагам не раз приходилось проверять это на своей шкуре. Но живущий в нем дух нечистый был много сильнее его, сильнее и старше, оттого и укусы его были смертельны. И страшно было представить царю, что случится, когда во власти этого зла окажется весь мир. Кто помешает ему, ежели жертвами его пали уже сильные? Такоже ведомо было царю, что в грядущие времена об Александре напишут много всякого, но не будет среди написанного лишь одного – правды. Ее и тщился донести царь египетский – если не до всех, то хотя бы до детей своих и потомков, ибо им суждено было принять на себя после смерти его тот груз, что нес он денно и нощно уже много лет.

Александр…

Царь, казалось, очнулся, но потом опять устало закрыл глаза, и голова его пала на грудь. Писцы молча переглянулись. Они уже привыкли к немощи царя. Воины Александра Великого никогда не отступали ни перед чем, но время все-таки простирало над ними длань свою. Как могли писцы знать о том, как тяжко было царю под пятой духа нечистого! Однако же царь не винил их в том. Они не знали, кем был Александр, хотя и писали о нем со слов царя от заката до рассвета. Впрочем, царю сейчас не было дела до них. Он уходил все дальше и дальше в глубины своей памяти, которые были глубже самого глубокого ущелья Кавказских гор.

Для тех, кто шел за ним, Александр был полубогом. Подобно солнцу озарял он угрюмые пределы мира. Сами же боги щедро одарили его всевозможными совершенствами и добродетелями: Зевс даровал своему сыну редкую силу и царственную мудрость, Аполлон – красоту и умение привлекать к себе сердца людские, Посейдон – способность управлять стихиями и мистические прозрения, Афина Алкидема, под эгидой которой прошел он всю Азию, – стойкость и острый ум, Арес – волю, сокрушавшую все на пути своем. С одним только богом Александр был не в ладах. Дионису чересчур ревностно поклонялась царица Олимпиада, мать его. Поговаривали даже, что на самом деле именно он отец Александра, но как в это можно было верить? Бог молодого вина был коварен, очень коварен. Ему поклонялись еще и как богу безумия.

Бог, сын бога…

Все любили его. Все македонское войско, от гетайров до простых пехотинцев. Сердца бились сильнее, крепче сжимали воины оружие свое, стоило завидеть им два белых пера и алый конский хвост между ними, что были на шлеме царском, среди сарисс фаланги. Тогда даже самая безнадежная битва сулила победу. Александр проносился по полям сражений с горящими глазами, меч его разил врагов, и никто не мог противостоять ему.

Он был совершенен. Он мог все и даже более того. С легкостью делал он то, чего не могли даже древние герои, Ахилл и Геракл. Да что там герои – боги должны были завидовать ему! Должно быть, из-за этой зависти все и случилось. Но это было потом – Александр с безумным взором, опухшим бурым лицом и словно бурдюками под глазами, не просыхавший от заката до рассвета, кромсавший всех, кто попадался ему на глаза, окруживший себя подобранным по всей Азии отребьем, не узнававший близких и друзей своих, умудрившийся заблудиться в каналах вавилонских, как в трех оливах… Таким запомнили его многие. Но не Птолемей, сын Лага. Тот помнил его другим, совсем другим.

Александр…

Улыбка разгладила чело спящего царя. Золотой мальчик… Таким он запомнил Александра. Тогда, в Миезе, мир был совсем иным, и Александр был иным тоже. От него будто бы шло сияние, а глаза его были ясны, как Посейдонова бездна тихим летним утром. Уже одним этим боги давали понять, что у Македонии просто не могло быть иного царя. Там, в Левкадии, на склонах Бермия, они были молоды. Детские игры давали им упражнения для тела и ума, а мечты о будущем будили воображение невероятными и соблазнительными картинами. Как и все мальчишки, давали они друг другу клятвы вечной дружбы до тех пор, пока Аид не разорвет связавшие их узы.

Царь любил вспоминать свое отрочество. Царедворцы не понимали его. Что там можно было любить в этой холодной и дикой стране? Теперь у царя были мраморные дворцы, где было прохладно даже в самый лютый зной, и спускающиеся к морю сады, в которых были устроены водоемы, полные цветущих лотосов. В Македонии же дворцы властителей походили более на дома простых горожан Александрии: из камня – и то хорошо. А уж о садах и говорить не приходилось – сосны, прицепившиеся узловатыми корнями к скалам, вот и все сады. Не могли понять царедворцы, что очарование родных мест царя можно постичь, только побывав там.

Склоны Бермия не были крутыми, поросли они соснами и кедрами, и сквозь смолистые ветви их всегда можно было видеть, как синеет прорезанная горами даль. Солнце добела раскаляло древние камни. Хвоя же сосен, особенно в полдень, источала ароматы, с которыми не могли сравниться лучшие благовония царства Египетского. Этим запахом было пропитано все вокруг – трава и воздух, волосы и губы. В бескрайних пространствах Азии запах этот выветрился, царь почти позабыл его.

Там, среди горячих камней и смолистых сосен, будущие властители мира познавали то, чем предстояло им править. Пили они этот мир жадно, большими глотками и никак не могли напиться. Это было лучшее время в жизни царя Египта. После прогулок по тенистым дубравам с Аристотелем и горячих споров о первоначалах, о душе, диалектическом и аподиктическом познании, впоследствии вошедших в знаменитые труды Аристотеля – «Метафизику» и «Никомахову этику», после атлетических и воинских упражнений в изнеможении падали они в прохладный бассейн, а по ночам, когда на бездонное небо высыпали казавшиеся такими близкими звезды, у костра они делились друг с другом самым сокровенным.

В те поры Птолемей, сын Лага, был еще отроком, и среди других таких же отпрысков именитых македонских семей проходил он обучение премудростям жизни в нимфейской школе вместе с будущим царем Македонии. Александр всегда был у них заводилой. Но не только потому, что был сыном царя Филиппа. Он рожден был царствовать над телами, умами и сердцами людскими, и тела, умы и сердца подчинялись ему добровольно. Иных привилегий в Миезе царский сын не имел. Был он первым среди равных – и это при том, что даже не все ученики школы были из благородных семей! В Македонии испокон веков все решал не знатный род и не заслуги предков. Сила, честность, смелость, стойкость, верность – этого было достаточно, чтобы находиться подле будущего царя, даже если ты родился сыном пастуха. В Египте такое было немыслимо. Царские сановники даже представить себе не могли, чтобы будущий царь днем учился метать дротик, а ночи коротал у костра в обществе детей пастухов, поедая украденные кем-то с кухни пресные лепешки. Впрочем, Птолемей, сын Лага, даже по египетским меркам был ровня царскому сыну, ибо приходился тому родичем.

С радостью Александру подчинялись все – Гефестион, Кассандр, Неарх, Филот, Евмен, Онесикрит, Кратер, Лаомедонт… Какие имена! Какие люди! Царь Египта завидовал сам себе, ибо был тогда среди них – юных, красивых, полных сил и желания побеждать. Все они готовились к нелегкой, но великой миссии – быть властителями мира. Лисимах, Пифон, Селевк, Гарпал, Эригий, Протей, Гефестион…

В Миезе самые счастливые годы жизни прошли, как один день. Невыспавшиеся, утомленные риторикой, борьбой и метанием копий, при звуках отбоя мчались они в кедровник на склоне горы и спешили излить друг другу накопившееся за день. С легкой руки Александра сын Лага вошел в этот сонм полубогов, как будто так и было предначертано. Сам же он стал называть Птолемея не иначе как братом. Это было очень лестно – всем было ведомо, что в жилах Александра текла не человеческая кровь, а божественный ихор, делавший бессмертными всех, кто к нему прикасался.

В те поры они были молоды и бесстрашны, впереди их ждал целый мир, небо было безоблачным, мечи крепко сидели в ножнах, и впереди шел, ведя их за собой, настоящий бог, спустившийся ради этого со своих олимпийских высот. Чего можно было еще желать? Под конец лета они пропадали в кедровнике на склонах Бермия целыми ночами, пытаясь отдохнуть там от палящего дневного зноя. Ночное небо в ту пору будто переливалось мириадами жемчужин, и казалось, что до Млечного Пути можно дотянуться руками. С неба на головы юным полубогам падали звезды, и они успевали загадать желание, прежде чем те тонули где-то за горизонтом, в объятиях далекого Океана.

В одну из таких ночей, утомленные изнурительными упражнениями и дневными проделками, но счастливые, устроились они в можжевеловых зарослях у прохладного горного источника. Сладко пахли сосны, надрывались цикады. В изнеможении повалились они на подстилку из сухой травы и хвои, кто-то разжег костер. Разговор как-то сам собой зашел о грядущем. Все наперебой стали говорить о том, что давно бы уже пора показать этим разжиревшим персам, что такое настоящие воины.

– Показать – это хорошо, – сказал тогда прислонившийся к стволу сосны Птолемей. – Но в этом ли наше предназначение?

– А в чем тогда? – посыпалось со всех сторон. – Разве есть что-то более героическое, нежели загнать этих проклятых персов туда, где им и место? Сколько лет мы терпели их власть! Пора бы уж и показать, что мы не женщины и не бараны. Гнать их обратно в их Азию, в какую-нибудь выжженную солнцем пустыню, где им самое место. Что может быть важнее этого? Царь Леонид…

– Так что Леонид? – спросил вдруг Александр, как будто впервые слышал о сем легендарном царе Спарты.

– Разве он делал не то же, что мы собираемся сделать?

– Полагаете, он именно это делал? – Птолемею было лестно, что Александр в споре перешел на его сторону. – Да он даже персов не победил. Нет, он сделал великое дело, конечно же, но совсем иного рода. Так что же он сделал?

– Он показал, как надо вести себя, когда отступать уже некуда. – Птолемей не был уверен в своей правоте, но у него не было иного ответа. – Он показал, что можно сделать невозможное, если сильно этого захотеть.

В ответ послышался смех.

– Это все хорошо на словах, – вступил в их разговор Кассандр. – Но убьют тебя в первом же бою – вот и будет тебе невозможное…

– Ежели будет на то воля богов… – попытался возразить Птолемей.

– А она известна тебе, эта воля? Может, завтра ты упадешь с этого склона и ударишься головой о камни? Что ты скажешь богам тогда? – прозвучало в ответ.

Снова раздался смех. Но на сей раз громче всех смеялся Александр.

– Отец мой небесный! Какие же вы все глупые! Самое страшное – это не когда нас поубивают в первом же бою, а когда мы победим во всех битвах и завоюем весь мир. Вот тогда и начнется самое страшное, ибо отступать нам будет уже некуда.

Смысл слов сих остался тогда темен для наперсников будущего Царя царей. Вспоминая потом эту ночь, Птолемей не уставал поражаться. Александр все знал! Он все предвидел! И сразу же сына Лага начинал терзать вопрос – раз он все знал, почему не предотвратил грядущее? Что могло помешать богу, сыну бога? На этот вопрос много лет уже не было ответа. Появился он лишь тогда, когда царю Египта открылась истинная природа вещей, а когда это случилось, поздно было уже что-то менять.

Разговор после этого ушел куда-то совсем в другую сторону. Пока отроки предавались глубоко научному диспуту о воле богов и человеческой свободе, Александр взглянул на небо и воскликнул:

– О! Еще одна! Какая яркая!

Он имел в виду упавшую звезду.

– Хороший знак! – сказал кто-то. – Боги благоволят нам в наших начинаниях.

Александр усмехнулся:

– Ой ли! А меня ни на день не оставляет чувство, что боги уготовили мне, да что мне – всем нам особое испытание. Совсем не то, к чему меня готовит отец, и даже не то, к чему готов я сам. Это проверка не силы, не доблести и не добродетели. Это не то, с чем столкнулся царь Леонид и что он так доблестно превозмог. Это зло. Неведомое и невообразимо отвратительное. Его не встретишь на поле боя и под стенами неприятельских городов, в походе и на хмельной пирушке. Но вместе с тем оно повсюду! Оно рыщет по миру в поисках наших душ, и теперь оно совсем близко…

Слова Александра были странны, в них слышался неподдельный страх, столь несвойственный его натуре. Все знали, что он суеверен, частенько слушает прорицателей и пифий, но чтобы этот полубог, совершенный и прекрасный, открывал свое сердце и свой разум страхам, более приличествующим женщинам?

– Брат мой, – обратился к нему Птолемей, – откуда ты знаешь, что кто-то тебя ищет и хочет завладеть твоей душой? Может, это просто сон? Или какой-нибудь прорицатель нагадал тебе это? Покажи мне его – я убью эту скотину!

– Да, это сон, – ответил Александр, улыбнувшись. – Во сне боги говорят со мной. Они поведали…

Разговор утих. Дело принимало серьезный оборот. Кудри будущего Царя царей золотились в мерцающем свете костра, а глаза будто горели. И тогда, в ту ночь, он взял со всех своих друзей обещание.

– Обещайте мне… Вы все, да! Обещайте!

В ответ раздались возгласы:

– Все, что хочешь! Говори! Мы выполним любое твое желание.

– Не шутите, это серьезно. Боги сурово наказывают тех, кто не исполняет обещаний. А еще они очень коварны: одной рукой дают, а другой – забирают. Если ты хочешь получить весь мир, они дадут тебе весь мир, но тут же сделают так, что ты не сможешь его взять. Такова наша судьба. Моя судьба.

– Неужели отец небесный, – спросил Пердикка, – не вступится за сына своего?

– С сына, – последовал на то ответ, – и спрос будет особый. Посему, друзья мои, – Александр в тот миг казался даже слишком серьезным и взрослым, – обещайте мне, что освободите меня от непосильного бремени, данного мне богами, когда нести его станет превыше моих сил.

– Александр! Что ты говоришь?! О чем ты? – раздалось со всех сторон.

– Поклянитесь! – Сын бога не собирался отступать.

– Александр, ну что ты! Мы пообещаем тебе все, что ты захочешь, только…

– Все не надо. Только это. Клянитесь.

– Александр…

– Клянитесь! Именем Зевса и Аполлона… отныне и вовеки веков…