Балканский венец

– Забыл ты, брат, что новым воинам нет нужды в женщинах, ибо через них шайтан пришел в мир. Забыл ты, как бабы эти ослабляют воинов, высасывая у них силу. Хочешь с клюкой доползти до стен београдских и упасть, обессилевший, пред лицом неверных? Опозорить нас перед другими ортами, перед самим султаном хочешь? Нет, Якуб, не бывать тому, пока я здесь поставлен над тобой. Возьми мабуна[206] на ночь, уйми плоть свою.

Глянул на Урхан-агу Якуб, усмехнулся, но по глазам его видно было, что девку эту с золотыми косами не забыл он. Забудешь их таких! Просто написать в Кануне, да непросто исполнить. Строжайше запрещено было новым воинам ложиться с женщинами, были ли они правоверными, или из гяуров, или вовсе невесть откуда. Бекташи учили, что через женщин шайтан пришел в мир, и через них же он неслышно прокрадывается в души воинов и порабощает их. Потому к женщинам нельзя было прикасаться. За такое могли изгнать из нового войска, а то и лишить жизни, ежели виноватый упорствовал. Для усмирения плоти шли с ортой мальчики-бачи, или мабуны, которые заодно за конями присматривали, чистили одежду да воду носили. Но это были далеко не прекрасные розы из садов падишаха. Урхан-ага брал их не чаще других, да и то – лишь потому, что иное было под запретом. Когда же новые воины врывались в осажденные города, никто не судил их за то, что делали они с женщинами прямо на улицах, – бекташи учили, что, если этих женщин убить сразу после этого, они не успеют никого околдовать.

И спросил Урхан-ага у Якуба:

– А скажи, что ты станешь делать, если вся орта выстроится к твоей прекрасной розе?

– Так мы ж никому не скажем про то, ага. Тихо придем ночью – никто из наших не узнает.

Усмехнулся на то Урхан-ага. Сокрыть что-либо от братьев своих никому еще не удавалось. А прекрасная роза из садов падишаха не выдержит сотни любимых его овечек, поломается. Посмотрел Урхан-ага в другую сторону и увидал у колодца ту самую девчонку, что выбегала тогда пред ними на дорогу. И направил он коня в ту сторону.

– Красавица, не напоишь коня моего?

– Отчего ж не напоить?

Посмотрел на нее Урхан-ага и увидал, что нет в ней страха, как в других. Он мог убить ее, не сходя с коня, а она не боялась его. Изумился Урхан-ага. Смелая девчонка! Так и надо. Запах страха, разлитый повсюду, был неприятен, но приходилось терпеть его. А тут…

Пока пил конь его, сказал он девчонке тихо, чтоб никто не слышал:

– Слушай и передай своим. Если им хоть немного дорога девка со светлыми косами в красном платке, пусть она не ночует дома – придут за ней. И пусть уберут всех баб с площади, чтоб глаза не мозолили. Поняла?

Кивнула она. Это было хорошо. Урхану-аге нужны были подвиги его воинов под стенами Београда, а не в этой позабытой Всемогущим творцом неба и земли дыре, да еще и вдобавок из-за какой-то юбки.

* * *

Все стало так, как предполагал Урхан-ага: ночью Якуб и еще четверо братьев пожаловали в дом, где жила красавица с волосами цвета меда, но не застали ее там. Родня же ее твердила, что ничего про нее не знает, хотя, конечно же, знала – гяуры всегда лгут. Якуб с братьями разнесли грязную лачугу, но ушли ни с чем.

Бывалым воином был Урхан-ага. Всегда полагал он, что никто, кроме Всемогущего творца неба и земли, не мог установить такое правило, чтобы было оно на века и на все случаи. Посему на мелкое нарушение Кануна смотрел он, как смотрят сквозь пальцы на солнце – кануны для того и существуют, чтобы нарушать их. Если б не поступал он так – не свершил бы он и воины его тех подвигов, что делали их бессмертными в глазах Всемогущего. Не было ему дела до неверных и женщин их, но не мог он допустить, чтобы воины его, разгоряченные воздержанием, позабыли про то, зачем они здесь. А все эти кануны… Они для ачеми оглан предназначены. Им дольше объяснять, почему это можно, а то – нельзя. Опытные воины понимают, а новобранцев проще напугать и заставить, нежели втолковать.

Бывалым воином был Урхан-ага. Знал он, зачем соблюдать заветы Кануна, потому и спокоен был, когда нарушал их, – и ни разу ни одна кара небесная не постигла его за нарушение, что бы ни твердили про то бекташи. Новым воинам нельзя было разговаривать с гяурами без крайней надобности – а он говорил, и ничего не стряслось с ним, и небо не упало на землю. Хотя… Нет, это ему показалось. Колыбельная песня – это все равно что песчинка. Не будешь же вспоминать каждую, попавшую в сапог?

Было и другое. Уже после той переправы через Дрину, где убило дервиша, проезжали они через деревню, сожженную еще два года назад. Урхан-ага помнил тот поход. Тогда он был еще чорбаши и во славу султана Богохранимой империи вместе с другими братьями гнал босанского короля от одного замка к другому, а тот бежал, поджав уши, как трусливый заяц, к своим маджарским хозяевам, только пятки сверкали. Не убежал. Янычары не ездят на лошадях, но от них нельзя убежать. Многие города и деревни были пожжены в тот год, многие опустели. Та, через которую проезжали они, была одной из таких. Посреди деревни, как и повсюду, стоял храм неверных – запущенный, со сбитыми крестами, но не порушенный до конца. И хотя Канун строго запрещал это, Урхан-ага зашел внутрь – не боялся он этих мертвых лжепророков на стенах. Что могли они сделать ему, славному воину, силу которого помнили на Западе и на Востоке?

Ничего интересного не увидал Урхан-ага в той брошенной церкви, кроме троих башибузуков, которые откуда-то приволокли к алтарю деревенскую девку и пытались совокупиться с ней, а та кусалась и истошно визжала. Урхан-агу оскорбила эта возня. Что эти псы, место которых при нужниках, позволяли себе в его присутствии? На поле боя дрожат, как трусливые собаки, их не увидишь перед строем закованных в железо рыцарей и на стенах маджарских городов. Зато по дороге, проложенной кровью новых воинов, всегда крутятся, как шакалы. Падальщики. Это воры, а не воины. Они умеют только лапать баб и тащить гяурское барахло, брать же приступом крепости и опрокидывать конницу Гуниада на полном скаку они не могут. Падаль. Только распугали всех крестьян, и недосчитался султан хараджа[207] через это. А все потому, что там, где прошли башибузуки, сборщикам налогов делать уже нечего. Да что сборщикам – много лет там не звучит голос петуха. Новым же воинам нет нужды в гяурском золоте и ином добре, ибо Великий Султан кормит их и заботится о них, как о детях своих. Роскошь же делает тело изнеженным, а дух – слабым.

Подошел Урхан-ага к башибузукам ближе:

– Кха! Доблестные воины! Может, помочь вам? А то, гляжу, втроем вам бабу не одолеть.

Сказал – и громко смеялся при этом. Оскалились башибузуки, бросили девку и обернулись к Урхан-аге. Злы они были так, что и не передать словами:

– Ты пришел учить нас, как нам обращаться с женщинами? Много знаешь об этом?

– Достаточно, чтобы видеть, что вы даже бабу не осилите, не то что неверных, что ждут вас в Београде.

Налились глаза у башибузуков кровью:

– Теперь уже и те, которым нельзя ложиться с женщинами, будут учить нас. Смилуйся, о Всемогущий творец неба и земли!

– Да оставь ты этого мертвяка, – подал голос другой. – Не знаешь, что ли, гулямов[208] этих?

Закипела горячая кровь, заходили желваки. Кха! Не успел подлый башибузук повести бровью, как взметнулась острая сабля, взметнулась – и пала сбоку от головы его, отсекая ухо. Было оно ему без надобности – все равно не слышал он, что говорили ему. Брызнула кровь, окропила алтарь. Заверещал безухий, как свинья, а другие в страхе попятились к выходу, хотя и было их трое против одного. Только знали они, что может с ними случиться, потому и пятились. Грязные псы. Не им тягаться с настоящим воином, кха!

И тут снова наваждение обуяло Урхан-агу. Все это случалось с ним впервые – но как будто было уже когда-то прежде. Остановился суровый воин, обратил взгляд на окропленный кровью алтарь, на выглядывающую из-за него перепуганную девку, потом на купол, сквозь который через зияющие дыры падали лучи закатного солнца. С него глядели на Урхан-агу пророк Иса и мать его Марьям… И показалось ему, что все изменилось вокруг, но опять не мог понять он, каким образом.

Новые воины не заходят в храмы гяуров, ибо это мерзость.

В храмы неверных нельзя было заходить, были они отвратительны для тех, кто исповедовал истинную веру, но он стоял, вдыхая еле слышный сладковатый запах, а земля и небо как будто поменялись своими местами, черное стало белым, а белое – черным. И будто он был не он, Урхан-ага, бесстрашный воин, прошедший с ятаганом половину подлунного мира, а кто-то совсем иной, не проливавший никогда чужую кровь и чистый, как небо после грозы. Разрушенная церковь, каких сотни на пути от Истанбула до Београда… Что может быть с того, что зашел он сюда? Разве могут эти старые размалеванные камни свернуть его с пути истинной веры? Было в этом какое-то колдовство, не иначе.

Новые воины не заходят в храмы гяуров…

Очнулся воин от наваждения, вытер саблю свою о повалившегося наземь башибузука да убрал ее:

– Пшли вон отсюда, свиньи. Кха! Еще раз увижу – натяну ваши кишки на барабан!

И глаза из-за алтаря смотрели на него с ужасом и надеждой.

* * *

Нет Бога, кроме Всемогущего творца неба и земли…

Новые воины воюют против гяуров…

Великий Султан блюдет волю Всемогущего творца

неба и земли…

Новые воины – рабы Великого Султана…

Новые воины свято чтут все заповеди братства их…

Новые воины не пашут и не сеют…

Новым воинам нет нужды в женах и детях…

Новым воинам нет нужды в женщинах…

Новым воинам нет нужды в пище гяурской…

Новым воинам нет нужды в питии гяурском…

Приятен для ноздрей воинов запах поспевающего зирвака в котлах. Подошел к Урхан-аге ашчи-баши[209] Муса и сказал:

– Ага, две новые заботы появились у нас.

– Говори.

– Наши парни ходили в лес за дровами и видели на соседнем склоне гяуров. Без сомнения, то были хайдуки, прибери их шайтан! Они ходят вокруг деревни. Это опасно.

Кха! Усмехнулся про себя Урхан-ага. Ашчи-баши нельзя показывать своих мыслей – они затем и существуют, эти ашчи-баши, чтобы докладывать об этом сердарам. И еще тому усмехнулся, что крестьяне по велению его натаскали в лагерь дров столько, что хватило бы на половину зимы даже в этом суровом краю, где выпадает снег. Истина была в том, что доблестные воины повадились на озеро подсматривать за купающимися девками. И ответствовал Урхан-ага:

– Пускай ходят. Они не тронут нас.

– Но эти гяуры… Им нельзя верить…

– При чем тут вера? Они побоятся: за любого из братьев я разнесу эту вонючую деревню по камушку, и они знают про то. Будь спокоен. Что-то еще тебя тревожит, достопочтенный Муса?

– Якуб. Чорбаши Якуб, ага. Он не берет в рот мяса и не спит, только сидит на камне и глядит в сторону деревни. Эта женщина с золотыми косами – ведьма, она околдовала его.

– Кха! Если бы чорбаши почаще вспоминал, кто он и зачем он здесь, ничего такого с ним не приключилось бы. Нынче утром, когда все упражнялись в стрельбе, он десять раз стрелял и ни разу не попал в цель. Если бы он больше совершенствовал свое мастерство и меньше таскался за юбками, стал бы уже давно агой янычар!

– И все же…

– Понимаю, ашчи-баши, ты озабочен тем, что видел. Ты правильно поступил, что поведал мне о своих опасениях. Но у них одна причина: воины должны воевать, когда же они сидят и ничем не заняты – это плохо, это развращает и ослабляет. Не приезжал ли мубашир[210]? Не приносил ли вестей?

– Нет, ага. Никаких.

– Раз никаких, тогда следует нам занять орту каким-то делом. Пускай стреляют в чапар со ста шагов. Что скажешь ты об этом?

– Я скажу, ага, что это умно. Только поберечь бы нам порох…

– Тогда пусть борются друг с другом. Голыми руками, без оружия. Попарно. Кто одолеет остальных, тому будут от орта-баши золотые монеты в дар.

Замолчал было ашчи-баши, но воскликнул вдруг:

– Какое же несчастье, что бекташа нашего убило! Никогда не думал, что могу сожалеть о нем, но нынче только он смог бы помочь нам.

Кха! Бекташ… У него всегда находился ответ на любой вопрос. У него всегда припрятаны были порошки и снадобья, пригодные для любого случая. Урхан-ага спас ничтожную долю скарба дервиша из реки, но он не знал, как это применять в деле. Да и не любил он всей этой магии. Все это было от шайтана. Эдак выходило, что новые воины свершают подвиги свои во имя Всемогущего творца неба и земли не потому, что они хорошие и храбрые воины, а потому, что бекташи навели на них колдовство, делающее их сильными. Такие мысли неприятны воинам, которые в глазах дервишей были вовсе и не воинами, а детскими игрушками: подсыпал чародейский порошок – одержали они победу, а не подсыпал – так и бегут, как зайцы, уши поджав. Все было не так. Урхан-ага знал это, но не мог объяснить, почему он прав. Да и некому было особо объяснять. Другие воины тоже недолюбливали бекташей, и не надо было быть улемом[211], чтобы понять почему.

– Пусть воины займутся своим делом. Я же возьму четверых и отправлюсь поглядеть, что там за дичь завелась в лесу.

– Будь осторожен, ага, – у этой дичи острые клювы и железные когти.

– Если бы новые воины боялись железа, они не прошли бы половину подлунного мира.

– Их видели в той стороне, где гора с зубами шайтана – помнишь ее, ага?

Он помнил. Эту гору нельзя было забыть. Она уже снилась ему во сне – понять бы еще, к чему.

* * *

Все стало так, как сказал Урхан-ага: орта под присмотром ашчи-баши отправилась на поле возле деревни тренировать ловкость мышц своих, сам же Урхан-ага, взяв с собой четверых воинов, отправился на гору, которую в орте прозвали Зубами шайтана, а гяуры нарекли Чертовым городом. Высоко в небо поднимались ее склоны, острые скалы нависали над головой, закрывая солнце, смолистые сосны цеплялись за их откосы скрюченными корнями своими. Сияющая где-то внизу гладь зеленого озера делала это место хотя и зловещим, но прекрасным.

Странная это была гора. На вершину ее вела всего одна тропка, петлявшая по отвесным склонам – но кому и зачем было ходить туда? Встретились Урхан-аге и его воинам несколько источников, но вода в них была то желтой, то красной, то пурпурной, а то и вовсе дымилась, так что не стали они ни пить, ни омывать в ней руки, даже когда видели прозрачные ручьи. И все вокруг было безжизненным, ветер же выл в скальных зубьях как будто человечьими голосами. Местные говорили, что в Чертовом городе живут вилы, и в это легко было поверить. Но Урхан-ага вил не боялся. Негоже было славному воину уподобляться деревенским бабам.

– Тут нет никого, – молвил один из воинов. – Пойдем назад.

– Кха! Испугались?! – рассмеялся Урхан-ага. – Девчонки из местных сел ходят и не боятся. А вы что – трусливее их?

Застыдил он своих воинов, ибо страх был худшим из всего, что могло только с ними приключиться. Янычары не боялись никого и ничего. Если воин боялся – значит место его было не в их рядах, а на кухне, за тестом и грязными пеленками.

– Тут есть тропа, – сказал Урхан-ага как ни в чем не бывало, – значит, ее кто-то проложил. Возьмем медведя в его логове.

И они стали подниматься выше по склону. Испарения же, поднимавшиеся из трещин, кружили им головы. Когда очутились они у подножия тех самых шайтановых зубов, будь они прокляты, камень вдруг разверзся у них под ногами, и из разверстой дыры повалил зловонный пар. Трое воинов Урхан-аги упали туда, и крики их огласили окрестность. Тянули они руки к нему, но и сам он не удержался на краю трещины и рухнул вниз. Обжег его горячий пар, но успел он крикнуть воину, что шел следом, чтоб тот бежал вниз и сказал про все в орте. Прокричал – и погрузился во тьму.

Когда очнулся Урхан-ага, отовсюду шел дым. Он жег кожу и выходил кашлем из легких. Удалось орта-баши все-таки в последний миг вылезти из дымной расселины. Ободрали камни одежду, кровавыми полосами прошлись по телу. И оружие, видать, упало в трещину – только кинжал остался, за голенищем припрятанный. Никого более не было вокруг: трое упали в расселину, а тот, что сзади, побежал вниз. И услышал вдруг Урхан-ага странный звук – не зря нарекли это место именем Проклятого. Это был вроде как рык звериный, но не совсем. Будто земля ворочалась и ревела, недовольная, что чужаки ступают по ней. И была злоба ее слепа, но не бессильна. И исторгла она из себя зверя, достойного своей злобы. Гляди, Урхан-ага! Шел ты медведя завалить в его логове – как бы сам теперь не стал добычей. Крупен был явившийся из ниоткуда медведь темной масти. Свиреп и преисполнен злости. Шерсть стояла на нем дыбом, а когти были как ножи. И откуда он тут взялся? Не иначе сам шайтан привел его сюда в назидание сыну человечьему, дабы не гордился тот силой своей. Или духи горы этой встречали так чужаков?

Но не таков был Урхан-ага, славный воин, прошедший с Запада на Восток и с Севера на Юг, чтоб испугаться зверя. Не ведал он страха смерти. Когда навис над ним медведь и протянул к нему свою когтистую лапу, ударил по ней Урхан-ага кинжалом. Взревел адский зверь, отдернул лапу, полоснув обидчика когтями по боку. Но так хотел завалить его Урхан-ага, что даже боли не почуял, только заскрипел зубами. Встал зверь на задние лапы и пошел на него, и смерть была в его налитых кровью глазах. Но поднялся навстречу ему Урхан-ага, и схватились они крепко – так крепко, что не расцепишь. Загнал Урхан-ага кинжал медведю в шею по самую рукоять. Ревел медведь, драл плоть человечью, но смертельной была и хватка Урхан-аги, не отпустил он рукояти. Кровь залила ему глаза, своя и звериная, затуманился взор его, и запомнил он только, как повалились они на камни и шел от разверстой пасти медвежьей нестерпимый запах. Досадно было славному воину, что жизнь его прервется бесславно не на поле брани, а от лап какого-то зверя. Не попасть теперь ему в сады, где текут полноводные реки, не совокупиться с семьюдесятью двумя луноликими гуриями, на бедрах которых подрагивают пояса, украшенные фирузой и сардисом[212].

* * *

Не помнил Урхан-ага, как очнулся. Только вот видит – лежит он на горячих камнях, весь ободранный и залитый кровью, а подле него лежит зверь, принявший по воле злых духов облик медведя. И скалы вокруг них курятся тонкими струйками. Сквозь дым и узрел Урхан-ага девчонку с черными косами. Ту самую. Она будто парила над камнями, а юбка ее колыхалась в струях теплого воздуха, как будто это был цветок тюльпана. И подумалось ему, что он, должно быть, заснул, а все это снится ему. Или это шайтан опять решил водить агу семнадцатой орты за нос. А раз так, то он не собирался сдаваться. Закрыл глаза Урхан-ага и прочел про себя молитву. Однако шайтан упорствовал: открыв глаза, опять узрел Урхан-ага ту самую девчонку, только теперь сидела она подле и трогала его за плечо. И тогда понял Урхан-ага, что жив пока и что шайтан, конечно, виновен во всем, но расселины в скале и медведь могли случиться и без непосредственного его в том участия.

Девчонка меж тем содрала с плеча его клок прилипшей к коже рубахи.

– Что делаешь ты? – зашипел на нее Урхан-ага, ибо это было неслыханно. – Кто ты?

– Я из деревни неподалеку, она зовется Крничи, но ее называют еще и Маляны…

Ну что это за страна! У этих неверных все деревни имеют по десять названий, а женщины их бродят везде, где им вздумается, и никто не надзирает за ними.

– Дай я перевяжу тебя, – сказала девчонка и, застыдившись, опустила глаза.

Пугали ее арабские заклинания, что накололи бекташи на коже его на погибель врагам Великого Султана.

– Ты разве не знаешь – я враг вам?

– Отчего ж не знаю? Янычары – это звери, хуже зверей. Это зло, посланное людям в наказание за грехи их. Вы пьете кровь…

Много понимает она, эта девчонка! Капля крови врага – это как глоток живительной влаги в пустыне египетской. Но она продолжала:

– …Так говорят у нас в деревне. Но ты спас мою сестру…

Кха! Усмехнулся Урхан-ага. Эти крестьяне во зле разбирались примерно так же, как и в добре, даром что и добра-то у них этого почти не осталось, и взять с них было нечего. Однако тут же ощутил он боль – ему больно было смеяться, хотя никому он в этом не признался бы. Сделал-таки этот шайтанов медведь свое дело, хорошо подрал он агу семнадцатой орты.

– Какую сестру? Я не спасал никакой сестры.

– Ну как же? Ту, с золотыми косами, в алой косынке…

– Ах эту!

– Это моя родица[213] Беляна. Ты спас ее, я помогаю тебе.

Все это никуда не годилось, но солнце уже склонялось к западу, а Зубы шайтана отбрасывали длинные тени. Урхан-аге нужна была помощь. «Смелая, однако, девчонка, – подумалось ему. – Не побоялась пойти в гору одна, да и меня не боится». Не успел он ответить ей, как к губам его поднесено было горлышко бутыли, сделанной из засушенной тыквы.

– Пей, – молвила девчонка, – тебе станет легче.

– Ты, наверное, ведьма? Поишь меня зельем, заколдовать хочешь? Сперва медведя этого на меня наслала…

– Да ты и так заколдован, ведьмам и не снилось такое. А медведя на тебя напустили вилы с этой горы – они просто не любят чужаков. Пей!

Усмехнулся Урхан-ага, но глотнул пойло из рук ее – и тут же дернулся, ибо оно обжигало ему внутренности.

– Что это?!

– Не бойся, пей! Это обычная шливовица, никакое не зелье. У нас все ею лечатся, принимают внутрь и прикладывают наружу – и облегчает она страдания болящим.

Новым воинам нет нужды в питии гяурском, ибо если они пьют вино и будут убиты, то попадут в ад.