Балканский венец

Он стоял среди прочих солдат вокруг Храма. Когда пред ним появились албанцы, муторно стало ему от омерзения. До чего ж отвратные морды! Дикари! Вот такие понатворили дел по всему миру, взрывают и крушат, заложников берут – и все во имя веры своей, которая ничему такому их на самом деле не учит. Лица перекошены от злобы и ненависти, да еще и к людям, которые ничего плохого им не сделали. Или же к святыням чужим. Как можно ненавидеть храмы? По всему Косово видел он развалины церквей – порушенные, сожженные, оскверненные. Камня на камне не оставили эти варвары от многих. Так неужто и Грачаницу порушат? Эту жемчужину? Как же так? Ведь Она там, за его спиной! Неужели будет приказ отступить?

Но приказа не было. Он пятился вместе с другими солдатами в голубых касках, прижимавшими к себе оружие в страхе великом, и никто не знал, что делать. И когда они дошли до самых дверей Храма, стало ясно им, что отступать дальше некуда. Албанцы уже лезли через ограду, в стены летели камни и бутылки, откуда-то повалил уже густой черный дым. И тут показалось ему, что слышит он голос Ее подле себя: «Додај камен – и добићеш назад десет, а заклониш собом – би ће ти спасење»[153], — и не только слышит, но и понимает чужой язык. И в тот миг, когда не действуют приказы, когда слова не значат ничего, когда молчат небо и земля, затаив дыхание, а ты выходишь один на один со злом – древним, как сам род человеческий, – в тот миг и решается все. Так было во все века, так случилось и ныне. Передернула затвор рука, палец нажал на курок – и не отпускал, доколе смерть вырывалась из дула.

Потом рассказывали, что когда косовары начали напирать и бросать камни и бутылки с «коктейлем Молотова» в стены монастыря, один из солдат оцепления дал по толпе очередь из автомата – то ли случайно нажал на курок, то ли просто нервы сдали. Никто не успел остановить его, а когда на стрельбу прибежало руководство поста, все было уже кончено. Косовары оказались далеко не такими храбрецами – как только они поняли что к чему, тут же побросали все и разбежались. Тела остались валяться на дороге. Через десять минут возле храма было пусто. Руководству KFOR пришлось потратить немало сил и средств, чтобы замять эту историю – хорошо еще, пресловутые журналюги не успели набежать. Пострадавшим были выплачены компенсации, виновный в происшествии до дальнейшего разбирательства был помещен под арест, в новостных выпусках инцидент в Грачанице никак не освещался. Вскорости пост итальянских миротворческих сил был демонтирован, на его место пришли канадцы.

Через пару дней после демонтажа поста где-то возле самой македонской границы упал и загорелся военный вертолет, перевозивший тех самых итальянских миротворцев на базу многонациональных сил в Косово. В район катастрофы была направлена спасательная группа, однако найти удалось только одного пассажира, выжившего каким-то чудом. Тела остальных пассажиров и членов экипажа, а также обломки вертолета собирали потом по всей округе. Причины катастрофы назывались самые банальные – сложные метеорологические условия, сильный ветер, дождь и низкая облачность. Однако такие вертолеты в такую погоду летали над Косово ежедневно десятки, а то и сотни раз, – только разбился всего один.

Выживший пассажир вертолета – солдат итальянского миротворческого контингента, чье имя не разглашалось, – ничего не мог сообщить следствию по причине шокового состояния. Он был доставлен в госпиталь на базе многонациональных сил, где из бессмысленного набора слов, которые он произносил в бреду, одна из медсестер, понимавшая сербский, услышала что-то про камни, фрески и про спасение, а еще – про каких-то людей с выколотыми глазами, но смысл этих слов остался для следствия темен. Дело об инциденте в Грачанице и потерпевшем авиакатастрофу вертолете не стали раздувать, выжившего солдата комиссовали по состоянию здоровья, и более ничего о судьбе его известно не было.

Она видела все – не зря Ее прозвали Всевидящей. Построенное когда-то мужем Ее не кануло в Лету. Это была не прихоть и не игрушка, этим спасался потом народ его, потеряв прочее. Ослепленные видят куда больше, чем зрячие, а зрячие ведут себя так, будто слепы от рождения. И снова назревало что-то в этих краях, Она в таком не ошибалась никогда. Нечто такое, что изменит сущее навсегда. Выросла на могиле святого Симеона в Хиландаре лоза чудотворная, – иноки прозвали ее лозой Неманичей, – а никто не сажал ее там, сама принялась. Разрослась, закустилась, и плоды на ней вызрели, гроздья виноградные – кто вкушал их, у того рождались дети, даже если их и быть не могло вовсе. Было то знамением. Ибо решится все скоро и в тот самый миг, когда не действуют приказы, когда слова не значат ничего, когда небо и земля молчат, затаив дыхание, а из глубин души надвигается зло – древнее, как сам род человеческий. Так было во все века, так будет и ныне. А о забытом напомнят ослепленные короли.

Сказание о новых воинах

И другой правильной дороги к этому нет иначе, как через братское согласие, единство и любовь всех христиан, дабы они были вызволены из рук поганых[154].

Мальчики жались у стены. От них исходил резкий запах страха, неприятный для ноздрей Али. Какие это воины? Это овцы, детеныши овец! Что хотят бекташи – чтобы он из грязи делал им зюмрюды[155]? Он не факир и не джинн. Да что же эти дервиши так надрываются? От их воя у Али закладывало уши. Нестерпимо воняло гашишем. Из этих посиневших трясущихся щенков не получится воинов Великого Султана, попирающих смерть пятами своими. Они просто не выживут, сдохнут. Иные сразу, иные – месяц спустя. Никто из них не проживет и года. Хотя…

Чуть поодаль стоял еще один мальчик. Он был гол, как и все. Ему так же непривычны были завывания дервишей и вонь гашиша. Но он не боялся. В глазах его не было страха, и это было хорошо. Значит, этот день для Али не пройдет даром. А может, и месяц. Он подошел к мальчику, приподнял его голову за подбородок и для верности еще раз заглянул в глаза. Нет, он не ошибся – страха там не было. Зато было что-то иное. Ненависть? Это хорошо. Щенки должны быть злыми. Только из злых щенков вырастают волки. Рука у мальчика обвязана была грязной тряпкой. Ох уж эти матери! Они еще могут родить хороших воинов – но не могут понять, что нужно сыновьям их для того, чтобы подняться над другими хоть на голову. Мальчик, судя по виду, был родом из рацей. Оно и понятно. Из них выходили отличные бойцы. Эти дервиши когда-нибудь умолкнут?

Будто кто-то услышал его, и стало тихо. Взял Али со стола свой верный инструмент – молоток. «Этого, – толстый палец с длинным загнутым ногтем указал на мальчика, стоящего поодаль, – первым ко мне. Потом этих двух. Ну и еще того, сзади, с волосами цвета пшеницы – он красив, сойдет для дворцовой службы. Остальных уберите – пусть их продадут на рынке, будет хороший торг».

Али был доволен. Теперь начиналась его работа. Подручные уже докрасна накалили гвозди на углях жаровни. Не был он ни джинном, ни факиром, но зато умел то, чего не умели другие. За это и прозвали его Большой Али, а вовсе не за громадный рост и толстый живот. Другие только портили материал. Если вбить гвоздь слишком слабо, он клюнет череп и соскользнет вбок, мальчик останется жить. Если вбить гвоздь слишком сильно или на волос мимо того места, куда надо, – мальчик тут же умрет. А Великому Султану и Большому Али следом за ним не нужны были ни живые, ни мертвые – их в Богохранимой империи и так было слишком много. Потребны были умершие, но возродившиеся к жизни вновь. Живые мертвецы. Ибо никто лучше них не нес по свету знамя истинной веры. И этого можно было добиться, умертвив живых одним только способом – вбив раскаленное железо в темя, но в одну-единственную точку и на известную только Али глубину. Он не измерял ее, да и была она для всех разной. Али ее чуял и почти никогда не ошибался. Остальное было делом магии бекташей.

Вечером, когда Али отдавал подручным свой инструмент, дабы почистили его на завтра, и снимал окровавленный фартук, мог он быть доволен собой. Нынче хорошо потрудился он во славу Великого Султана.

* * *

Нет Бога, кроме Всемогущего творца неба и земли, вера Его превыше иных вер, а воля Его – закон для рабов Его, заблудших же и отрекшихся новые воины преследуют, где только можно, днем и ночью.

Новые воины воюют против гяуров[156], и это угодно Всемогущему творцу неба и земли, давшему им сабли, дабы они уничтожали гяуров, ибо они заблудшие и отрекшиеся.

Великий Султан блюдет волю Всемогущего творца неба и земли, и слова его – закон для новых воинов, воспротивившийся заслужил смерть.

Новые воины – рабы Великого Султана, и нет такого, чего бы не смогли они сделать по воле его.

Новые воины свято чтут все заповеди братства их, воля Аги[157], сердаров[158] и бекташей[159] – закон для них.

Новые воины не пашут и не сеют, но лишь пожинают славу и могущество Великого Султана.

Новым воинам нет нужды в женах и детях, ничего не оставляют они после себя на земле, кроме побед над неверными, душам же их после смерти обещан Рай.

Новым воинам нет нужды в женщинах, ибо через них шайтан пришел в мир, и к тому же они делают воинов слабыми.

Новым воинам нет нужды в пище гяурской, ибо это огрубевший народ, и взятое от них не пойдет на пользу.

Новым воинам нет нужды в питии гяурском, ибо если они пьют вино и будут убиты, то попадут в Ад.

Новые воины не заходят в храмы гяуров, ибо это мерзость.

Новым воинам нет нужды слушать речи гяуров, ибо они все лживы и богохульны.

Так повторял про себя Урхан-ага заветы Кануна Мурада[160], пока орта[161] его, семнадцатая по счету, шла в деревню Медже, которую местные гяуры называли Радачевичи, и слово это непроизносимо было для османов. Пусть жители Эдирны и Истанбула по пять раз на дню расстилают серджаду[162], дабы предаться намазу, – у новых воинов нет на то времени. Иным служат они Всемогущему творцу неба и земли, и не менее приятственно Ему служение их, нежели бдения простых людей, ибо поднимают они ятаганы свои и проливают кровь во славу Его.

Славный воин был Урхан-ага. Про таких сказал Хаджи Бекташ[163], – да продлится слава его наравне со славою пророка Исы и матери его Марьям[164]! – что всегда блистательно мужество их, заострена сабля и победоносны руки. От диких босанских[165] гор до полноводного Евфрата, от египетских песков до серых маджарских[166] крепостей нес он имя Всемогущего творца неба и земли и волю Великого Султана, наместника Его на земле, и ни разу не был побежден. Приступом брал он стены Истанбула, освобождая его от подлых ромеев, и резал мамлюков, насмерть бился с Янкулом Гуниадом[167] – да приберет шайтан его душу! – и гнал Узун-Хасана по крутым горным перевалам. От простого ачеми оглана[168] дослужился он до орта-баши[169], но не родством и золотом проложил он дорогу себе, как делалось это в дворцовых ортах, и не завитыми локонами и податливым задом, что тоже случалось иной раз, а кровью оплатил он победы свои, и мало нашлось бы равных ему что среди братьев его, что среди гяурских отродий. Ногами своими прошел он с севера на юг и с запада на восток, ни разу не опозорив братство новых воинов, – да будут всегда сабли их острее зубов льва! – прежде чем сел на коня и надел алую доларму[170].

Сильны сипахи[171], как нож режет сыр, так и они рассекают толпы врагов султана. Акынджи[172] стремительны, налетают они на врагов быстрее, чем сокол на цаплю. Но янычары[173] сильнее и быстрее их. Руки их будто из железа – ими они крошат стены крепостей гяурских. Ноги их – будто дубы вековые, крепко стоят они на земле и никто еще не смог сдвинуть их с места. Ятаганы их подобны сабле Зульфикари[174], дивной остроты и такой твердости, что куда бы ни обрушивали ее, будь то камень или сталь, все пред ней было, как паутина. Как будто сама Фатима, великая чародейка, волшебством своим придавала такую остроту ятаганам их, подобно тому, как сделала она это с саблей мужа своего Али.

Если Великая империя османов – это мост, то новые воины – столбы, на коих стоит он; если дом – то камни, на которых держится он; если же уподобить Великую империю османов бурному морю, то новые воины – это волны, разбивающие берег и несущие воду на равнину. Более всех любимы они султаном, да продлятся бесконечно дни его! Всегда стоят они в битве подле него, прикрывая от стрел и копий неверных, за то зовет он их своими милыми овечками и щедро одаривает золотом и дарами ценными. Ничего не жаль падишаху для овечек своих. Крепко помнят они об этом и никогда не отступают. Ибо есть у них еще одна заповедь – наиглавнейшая, но в Канун не вошедшая. Новые воины не боятся смерти, попирают они ее стопами своими – посему и бежит от них грязная старуха куда глаза глядят. Не родился еще тот, кто мог бы сказать, что одолел янычар. Да и тот не родился, кто видел бы спину их. Не возвращались они никогда с поля брани без победы. Единожды только, в страшной битве под Ангорой[175], растоптал их посланец шайтана, Черный Тимур, закованными в железо боевыми слонами. Тогда все новые воины пали, не будучи побежденными. Но не было больше Железного Хромца, а Ворону[176] до него было как до звезды небесной.

И ныне семнадцатая орта не просто так прохлаждалась в поросших густыми лесами босанских горах. Затеял Великий Султан большой поход против неверных, стягивал воинов своих со всех сторон к крепости Београд, где засели поганые маджары и рацы[177], направившие мечи свои в спину султану, невзирая на всю его доброту к этим недостойным. И командовал ими Джирджис[178], подлый изменник, да покарает Всемогущий творец неба и земли весь род его до скончания времен! Скоро, ох скоро поднимутся железные волны воинства османского, ударят в стены крепостные – и рухнут те. Скоро, ох скоро недосчитаются многие гяуры голов своих, не поможет им собирающий воинство свое в Будуне[179] Гуниад, надорвется поди.

Недолго ждать осталось славного дня сего, а покамест орта Урхан-аги шла в деревню Медже, которую местные гяуры называли Радачевичи, и слово это непроизносимо было для османов. Надлежало орте разбить в оной деревне шатры свои и дожидаться здесь других воинов Богохранимой империи, которые спешили с других концов аялета[180]. Ярким было солнце, высокими горы, стекали с них реки и росли деревья и цветы такой красоты, как в райском саду. Не было ничего удивительного в том, что гяуры зубами держались за землю эту – разве кто-то отказывается от рая по воле своей? Но рай один, а страждущих поселиться в нем – как звезд на небе, не разойтись им с миром. Посему остаться в райском саду надлежит тем, кто сильнее и храбрее, чья вера крепче, и грядущее сражение да укажет достойных! Много тех, кто бьет себя в грудь – но железо справедливо, оно не ошибается в выборе сильнейшего.

На подходах к деревне открылась орте дивная картина: дорога шла по краю глубокого, подобного чаше ущелья, на дне которого плескалось озеро – большое, как залив в море, и чистое, как девственница. И в нем, как в зеркале, отражалась гора, вершина которой увенчана была острыми черными скалами странного вида.

– Гляньте, это зубы! Зубы шайтана! – раздались голоса.

И впрямь походили эти скалы на обгорелые зубы джинна. И сказал тогда чорбаши[181] Якуб:

– Местные рацы называют их Чертов город. Вроде как живут там злые джинны, которые нападают на путников и сбрасывают их с тропы на скалы.

– И ты, стало быть, боишься этих джиннов?

Расхохотался Якуб, ажно живот его заходил ходуном:

– Джиннам впору бояться нас, ага!

– Не знаю, боятся ли нас джинны, – ответствовал Урхан-ага, – но вот ежели на тропах этих обрушат они свои камни, целая армия не пройдет, застрянет.

Веселы были воины. Шли они по чужой земле так, будто была она своей. Вошла дорога в узкую седловину, склоны которой густо поросли деревьями диковинного вида. Местные называли их оморикой[182], было древо то высоким, едва не небо подпирало, и узким, как игла, да к тому ж еще и колючим. Такие деревья видел Урхан-ага только в этих краях. И сгодились бы они по высоте и крепости своей не только на султанские галеры, но даже и на огромные мачты кораблей рыцарей италийских, что видал он в Золотом Роге, когда брали они Истанбул.

Пока предавался орта-баши этим размышлениям, на дорогу перед конем его что-то будто выкатилось из кустов придорожных. Проделки духов гор, не иначе. Встал конь Урхан-аги на дыбы, заржал. Следом встала вся орта, но пешим это было проще – был он единственным, кто мог позволить себе сидеть в седле, ибо янычары ходят пешими, лишь орта-баши и высокие сердары ездят верхом, право это даровано им самим султаном, да распространится власть его на весь подлунный мир! И когда справился Урхан-ага с конем своим, узрел наконец, кого послал им на сей раз Всемогущий творец неба и земли.

Урхан-ага верил в приметы, ибо не без оснований полагал он, что Всемогущий всегда дает знаки рабам Своим о том, что ждет их впереди. Если дорогу воинам перебегала корова или коза – это было хорошей приметой, если кошка или собака – могло выйти и так и сяк, а вот если женщина… Баба на дороге – хуже не придумаешь. Если дорогу воинам переходит баба – жди беды и всяческих безобразий, ибо женщины – это первейшие слуги шайтана, который, как известно, любит вводить во грех сынов человеческих, через это он и расстраивает их планы, и губит их. И все бабы на свете были в том одинаковы.

Говорят, когда маджарский король Ласло[183] с войском своим, которое дал ему Папа из Рима, шел в поход на Падишаха Богохранимой империи, дорогу ему перебежала какая-то цыганка, которая вызвалась предсказать судьбу короля по руке его. И вместо того чтобы убить цыганку на месте, король выслушал ее и даже одарил маджарией[184]. И напрасно, ибо не прожил король после этого и трех дней – порезано было воинство гяурское под Варной, как мясо барана крошат в кебаб, сам же король головы недосчитался. Урхан-ага помнил ту битву, она была горячей. Не сразу удача улыбнулась янычарам, но дело неверных было заранее проиграно. В Эдирне[185] знатно отпраздновали ту победу – не поскупился султан на дары богатые, взятые у гяуров. А голову короля начинили кореньями ароматическими и таскали по улицам на копье. Поскольку же при жизни носил он редкостные шаровары: одна штанина у них была черная, а другая – красная, то все войско рядилось в такие в веселии большом, а пилаф[186] варился на улицах в огромных котлах, и любой мог подойти и взять себе столько, сколько хотел. Не довела короля до добра зловредная баба.

Даже самые лучшие из женщин, вроде Фатимы, жены Али, и те были опасными чародейками. И ведь вот как назло – знали эти бабы, что от них столько разорения, так ведь нарочно лезли туда, куда не надо, будто было им там медом намазано, а они слетались на него, как мухи, вместо того чтобы дома сидеть и печь баклаву[187] для мужа своего. И вот ныне, по воле самого шайтана, не иначе, на дороге стояла баба, и это не сулило орте ничего хорошего. Тьфу! И что еще хуже, была это не какая-нибудь старая и почтенная женщина, а совсем еще девчонка, большеглазая, со светлой как молоко кожей, черными бровями и длинными тяжелыми косами – темными, как ночь над Золотым Рогом. Сбилась с головы косынка, разметались косы по плечам…

Выбежала она на дорогу, не замечая их, смеясь и крича – наверняка что-то глупое, что ж ей еще кричать? – куда-то в сторону, где, как было понятно по голосам, находились еще такие же, как она. Одна женщина – это уже смерть, а две – много хуже: умершие за веру попадут в рай, умершие из-за бабских шашней – прямо к шайтану в казан. Но тут девчонка обернулась и заметила их. И ужасом наполнились глаза ее, от чего стали они подобны перезрелым маслинам. Такие украсили бы гарем какого-нибудь субаши[188].

Сжавшие рукояти ятаганов ослабили хватку, ибо она не представляла для них угрозы, но даже против того – манила, особливо задранным горным ветерком подолом юбки. Так и встали они друг против друга – деревенская девчонка и полторы сотни мужчин, за мгновение ставших подобными разгоряченным жеребцам на весеннем лугу. Длилось это всего один миг, но хватило его. Крутнулась нежданная гостья и с визгом скрылась в кустах придорожных. Грянул ей вослед смех из янычарских глоток – да такой, что мог и мертвых поднять. И спросил чорбаши Якуб, скосив и без того кривой глаз свой:

– Может, изловим эту козочку? Какие у нее глазки, какая кожа! Такой персик нельзя не отведать.

– И готов ты прыгать по скалам подобно козлу? А потом обрасти шерстью и получить украшение в виде рогов?

Заржал Якуб как настоящий жеребец:

– За ночь с такой козочкой не жаль и рога потаскать. Мне не жаль, ага!

Приподнялся в стременах Урхан-ага, поднял вверх правую руку, и голос его прогремел в ущелье:

– Братья, кха! Возьмем в руки чапары[189], наденем на головы колпаки! Музыканты – бейте в барабаны, стучите в бубны! Мы войдем в эту грязную деревню не как бродяги, ищущие кров, но как хозяева! Пусть гяуры знают, кто идет к ним, пусть готовят достойную встречу!

Громкие крики да стук оружия встретили эти слова. Так новые воины изъявляли свою радость – они были хозяевами на этой земле, они были сильны, а если смерть и забирала их, то в райских кущах ждали их толпы гурий, готовых к соитию. Они шли и выкрикивали слова песни, которая была неверным хуже ножа под сердце:

Минареты – наши клинки.Купола – наши шлемы.Правоверные – наши воины.Это войско ждет призыва.Хвала Всегомущему творцу неба и земли!

Так вошла семнадцатая орта в деревню Медже, которую местные гяуры называли Радачевичи. Непростая то была орта. Чергеджи называлась она, и означало сие, что шатры ее разбивались напротив шатров султанских, когда стоял тот военным лагерем, и то была высокая честь, дарованная орте за славные дела ее. И вел ее Урхан-ага, славный воин. От диких босанских гор до полноводного Евфрата, от египетских песков до серых маджарских крепостей нес он имя Всемогущего творца неба и земли и волю Великого Султана, наместника Его на земле, и ни разу не был побежден. Но перебежала им дорогу простая девчонка, и не к добру это было. А когда вошли они в деревню, не увидели там ни души, неверные все попрятались по домам. Только собаки их завыли за заборами да заволновались в стойлах лошади – так всегда встречали новых воинов, куда бы ни шли они, как будто не люди это были из плоти и крови, а покойники. А неверные, за стенами домов своих сидючи, тихо перешептывались: «Поколичи, поколичи пришли!»[190] – крестясь при том.

* * *

Задымился пилаф в походных казанах, распространяя по округе запахи, ласкающие ноздри. Непростой то был пилаф, только настоящий воин мог съесть плошку такого и не свалиться замертво от заворота кишок. Топился в казане курдюк до тех пор, пока не становился он золотистым на вид и не таял во рту. Потом жарили в том жиру куски молодого ягненка. Когда же аромат мяса становился совсем нестерпимым и влекущим, заливали в казан воду и тушили зирвак[191], куда сыпали булгур[192] да специи индийские, кои жаловал султан своим милым овечкам, хотя и ценились те специи на вес золота.

Ягнятину же на пилаф воины всегда добывали себе сами. Нет, не крали они ее у крестьян – воровство среди воинов не в чести было. Просто брали то, что принадлежало им по праву, убивая всех, кто имел что-то против. Потому и стали глупые крестьяне все меньше разводить ягнят и все больше – нечистых животных. Вот что делает с людьми нежелание делиться добром своим с ближними! И все чаще стали неверные подкладывать свинью воинам веры истинной. Бывало, придут они в иную деревню на праздник рождения пророка Исы, зная, что в тот день принято у неверных зажаривать туши ягнят. Идут и уже чуют ласкающий ноздри запах жареного мяса. Но что видят они по приходе? На месте ягненка – свинья на вертеле крутится, и жир от нее скворчит да стекает на угли. Нечистые – они и есть нечистые.

Дымился пилаф в походных казанах, кои были для янычар все равно что знамена – дорожили они казанами своими, как неверные дорожили кусками материи с крестами на них, и брали их с собой даже на поле брани, защищая ото всех врагов, ибо не было хуже позора для орты, чем оставить казан свой у неприятеля.

Крепко встала семнадцатая орта в деревне Медже, которую местные гяуры называли Радачевичи, и слово это непроизносимо было для османов. Но Урхан-ага выговаривал его с легкостью. Давно уже приметил он, что понимает язык рацей[193], бывший в ходу среди гяуров на крайнем западе Богохранимой империи. У этого могло быть только одно объяснение – видать, был он родом откуда-то из этих мест, но, как и всякий янычар, не мог помнить про то. Взятые по девширме[194] мальчики колдовством бекташей лишались памяти, и первое, что знали они в жизни, – это пробуждение в ачеми оглан[195] с окровавленными тряпками на головах, в жару и бреду. Многое об этом могли бы поведать дервиши – но разве ж от них услышишь лишнее слово?

Урхан-ага не помнил ни детства своего, ни родства, как и все братья его. Отцом янычар был сам султан, а матерью – война. Иные родичи были им без надобности. На память о прежней жизни остались у него, как и у прочих братьев, только разумение языка неверных да шрам на темени – теперь уже совсем не видный даже на гладко выбритой коже головы, а пук волос, что оставляли себе воины по обычаю, и вовсе скрывал следы посвящения. И странно было Урхан-аге представить, что было бы, если б в девширме взяли тогда кого-то другого и остался бы он, Урхан-ага, славный воин, не утверждать среди гяуров со всех концов света веру истинную, а рыться в свином навозе да ходить за коровами. Но судьба его была иной, и он был рад тому.

Воин выше крестьянина, ятаган сильнее сохи. Не будь нового войска – не увидал бы Урхан-ага блистательного Истанбула, не проливал бы кровь неверных на его стенах, не подчинялись бы воле его закованные в железо маджарские рыцари и надменные мамлюки[196]. Кабы не фирман султанский[197], так и остался бы Урхан-ага в своей деревне убогой, копался бы в земле да дрожал пред господами своими. Янычаром же не боялся он никого, ибо не было у него иного господина, кроме Великого Султана, да продлятся бесконечно дни его и да покорятся ему все владыки Запада и Востока! А что люди обходили его стороной, дети плакали, едва завидев, а собаки выли – так невелика была в том беда, меньше под ногами крутиться будут. Коней же, норовивших сбросить, можно было объездить, а если артачились – так наказать.

Славный воин был Урхан-ага, но предчувствие подобно туче накрыло чело его, когда въезжали они в эту проклятую деревню. Неладен был весь их поход с самого начала, едва вышли они из Визегада[198]. Сперва захромал конь его – молодой, здоровый скакун, пожалованный султаном рабу своему. Да так захромал, что пришлось брать себе другого. При переправе через Дрину на орту напали хайдуки[199], полетели в воинов стрелы с другого берега. Пока заряжали янычары ручницы[200], неверных и след простыл, а гонять их по горам, как козлов, приказа не было. Если бы поймали их – сразу набили бы на колья, но надлежало орте идти вперед.

Знал Урхан-ага, как поступать в таких случаях, пусть и получил он орту в те годы, когда другие только-только чорбаши становились. Приказал он сжечь ближайшую деревню. Тех, кто будет сопротивляться, – убить, покорившихся же – продать торговцам по сходной цене, ибо новые воины не брали себе рабов из неверных. Так поступали все сердары, когда не имели возможности бегать по горам да ловить хайдуков, чтоб муки их в аду превзошли муки воров и прелюбодеев! И хотя потери в орте были невелики, один воин да бекташ, оставлять без ответа такое было не принято. Эти свиньи должны были знать, кто тут хозяин, и научить их покорности было долгом орта-баши.

Деревня была сожжена, но на том дурные предзнаменования не закончились. В другой деревне, где орта остановилась пополнить запасы воды, скопилось много неверных. Они сидели повсюду, как цыгане, на своих телегах, с узлами и грязным скарбом – даже башибузукам[201] нечем было здесь поживиться. Гяуры бежали из своих домов, боясь войны, и на воинов Урхан-аги взирали с положенным страхом в глазах. И это было хорошо. Плохо было то, что у колодца какая-то женщина, укачивая своего ребенка, запела, когда поил орта-баши коня своего. Песня ее зазвучала для его уха так странно, что казалось, на миг позабыл Урхан-ага, кто он и где находится. Пела та женщина:

Ни-на на-на у џиџану бешу,Спавај, спавај сине,Сан те преваријо, сан ти добар бијо,Сан у бешу, уроци далеко,Сан у бешу, уроци далеко.

Пела женщина, хныкал ребенок ее – а Урхан-ага угадывал, что будет далее:

Уроке ти вода однјела,Теби лепе снове донјела[202].

Слова этой песни слышал он впервые – но как будто знал заранее. Остановился суровый воин, вслушался – и показалось ему, что все изменилось вокруг, но не мог понять он почему.

Новым воинам нет нужды слушать речи гяуров, ибо они все лживы и богохульны.

Неверных нельзя было слушать, все они были лживы, и слова их были лживы, но слышал их Урхан-ага, и как будто земля и небо менялись местами своими, черное становилось белым, а белое – черным. И будто он был не он, Урхан-ага, славный воин, прошедший с ятаганом половину подлунного мира, а кто-то совсем другой. Простая песня, лишенная смысла, как и все, ей подобные. Что с того, что он ее слушает? Разве может эта глупая женщина обмануть его или еще как-то навредить?

Новым воинам нет нужды слушать речи гяуров…

Было в этом какое-то колдовство, не иначе. Но очнулся воин от наваждения и обнажил саблю:

– Эй, женщина!

Прервалась песня, и полные ужаса глаза посмотрели на него, как будто он был зверь, вышедший из лесу, а с клыков его капала кровь. Попятилась женщина, пытаясь закрыть ребенка своего от изогнутого клинка. Она понимала слова его, ибо сказаны они были на ее языке, которого он не должен был знать:

– Стой, женщина! Ты ведьма? Что ты пела? Отвечай!

Неверные вокруг них застыли в великом ужасе, и только какой-то старик заступил ему дорогу. Он низко склонил голову свою и припал к стремени Урхан-аги:

– Не гневайся, господин! Это глупая женщина, не ведьма она. Она просто пела колыбельную своему ребенку. Мы все склоняем головы пред величием султана и силой посланцев его. Не гневайся, господин.

Новым воинам нельзя было слушать речи гяуров, ибо были они все лживы и богохульны. Нельзя. Но он слушал и даже говорил на их поганом языке:

– Что за песню пела она? Это тайное заклинание? Она хотела напустить на меня порчу?

– Что ты, господин! Как можно! Это просто колыбельная, ее здесь все поют – спроси любую бабу на деревне, если не веришь.

Неверным нельзя было верить – так зачем же он говорил с ними?

– Любую бабу, значит?

– Да, господин. Если она родом с Подринья[203]. В других местах эту песню поют по-другому.

Ужас в глазах неверных сменился надеждой, что их не порубят на кебаб здесь, прямо на этом месте. Но это не занимало Урхан-агу. Глупые бабы, слабые людишки… Зачем он тратит на них время? Новым воинам нет нужды воевать с женщинами и детьми, это слишком легко и скучно. В разгар боя пить с клинка кровь врага своего – настоящего, того, который бьется и не боится, – это как глоток чистой воды в пустыне. От этого обретали новые воины силы, взятые ими у побежденных врагов. Но такие враги по нынешним временам – редкость. Все боятся новых воинов, трепещут пред ними, а значит, и кровь их стухла, запах ее неприятен. А эти селяне… Они боятся так сильно, что вонь слышна еще на подъезде к селениям их. Пусть поют свои песни и рассказывают свои байки. Они пусты, и нет в них вреда.

Вернулась сабля на место свое.

– Ладно. Пусть поет. Только другую песню.

Склонился старик еще ниже. Кха! Урхан-аге не было дела до этих червей, копошащихся в навозе:

– Эй, женщина! Давай пой, услади наш слух красивой песней!

Вышла женщина вперед, сжимая в руках ребенка своего, и запела – ни разу не дрогнул голос ее, хотя на глазах выступили слезы, а ребенок надрывался от крика:

Смиљ Смиљана покрај воде брала.Набрала је недра и рукаве,Извила је зелени венац,Зелен венац низ воду пуштала.Плови, венче, плови, плови,Мој зелени венче, до Јовина двора,Па запитај Јованову мајкуОће л’ ме Јова оженити[204].

И песня эта не прерывалась, пока орта не покинула деревню, слышна она была даже за поворотом дороги. Сила – вот что главное. У кого есть сила, тот получит и остальное. Таков закон Всемогущего творца неба и земли.

После той песни и захромал конь Урхан-аги.

* * *

Нет Бога кроме Всемогущего творца неба и земли…

Новые воины воюют против гяуров…

Великий Султан блюдет волю Всемогущего творца

неба и земли…

Новые воины – рабы Великого Султана…

Новые воины свято чтут все заповеди братства их…

Новые воины не пашут и не сеют…

Новым воинам нет нужды в женах и детях…

Новым воинам нет нужды в женщинах…

Новым воинам нет нужды в пище гяурской…

Новым воинам нет нужды в питии гяурском…

Новые воины не заходят в храмы гяуров…

Так повторял про себя Урхан-ага заветы Кануна Мурада, пока орта его, семнадцатая по счету, разбивала шатры свои в деревне Медже, которую рацы называли также Радачевичи. Все здесь было так же, как и в других местах страны этой, забытой Всевышним творцом неба и земли. Крестьяне сразу попрятались по домам своим, больше похожим на лачуги, ибо никто не хотел давать незиль захиресы, постойный провиант. Так же, как и повсюду, провожал новых воинов страх, сочившийся из плотно закрытых ставен. И старики шептались по углам, думая, что слов их никто не поймет: «Наступит, наступит день, когда зазвонит колокол, проснутся вилы в Чертовом городе, тогда слабый станет сильным, а черный – белым. Тогда падет ярмо».

А тут еще эти бабы по дороге… И бекташ… Урхан-ага донесет о смерти его куда следует при первой же оказии, только нового вряд ли скоро пришлют, разве что под стенами Београда найдется кто-то. Кха! Оно и к лучшему! Разве настоящие воины без этих колдунов – это не настоящие воины? Не дервиши брали Истанбул, хотя и нагнали их туда без счета. Не дервиши громили маджар при Варне. Не дервиши прославились на все стороны света. Так что без дервиша можно было вполне прожить. Невелика потеря. Когда бекташ семнадцатой орты на переправе получил стрелу в брюхо и завалился вместе со своим ослом в воду, посыпалось туда все содержимое мешков его – вонючие порошки, скляницы с эликсирами… Тьфу! Никто из воинов даже не полез в воду вытаскивать их, ибо новые воины не были овцами – это были волки, а волкам ли любить пастырей своих? Подоспевшему Урхан-аге удалось тогда спасти только несколько сафьяновых мешочков с порошками всякими да сосудов с какой-то дрянью, свойств которых доподлинно он не знал. Припрятал он их в свой баул – никогда не знаешь, что пригодится тебе в долгом походе. Дервишу они все равно уже без надобности.

* * *

Красивы были девушки в деревне Медже. Особенно та, что со светлыми, словно выдержанный мед, косами, слегка прикрытыми алым платком. Что там субаши – любой санджак-бег[205] должен был почитать за счастье, заполучив такую в гарем свой. Стояла она с подругами на площади перед храмом неверных, смеялись они чему-то своему, наверняка глупому – и это спустя всего неделю после того, как семнадцатая орта поставила шатры свои в деревне. Кха! Неверные перестали бояться, и это было не по нраву Урхан-аге. Их было много, за всеми не уследить, а страх был лучшим надзирателем. Когда они перестанут бояться – перестанут подчиняться. И снова спросил чорбаши Якуб, скосив и без того кривой глаз свой:

– Может, утянем вечером из дома эту птичку? Какие у нее перышки! Золотые! Этот персик нельзя не отведать.

– И готов ты потом убить всех мужчин этой деревни? А потом самому идти косить сено и пасти баранов?

Рассмеялся Якуб:

– За ночь с такой птичкой я вырежу всю эту вонючую деревню вместе с их овцами. Мне нетрудно, ага!

Покачал на то головой Урхан-ага: