Балканский венец

Ведал про то Урхан-ага, но помедлил миг пред тем, как отхлебнуть из бутыли. Нынче нужно было ему снадобье хоть какое, а иных у него нет. Да и сто раз нарушали на глазах его новые воины правила Кануна, и земля не разверзалась у них под ногами. Не разверзнется и на сей раз. Нельзя жить по одному только Кануну – Всемогущий творец неба и земли высоко, всесильный султан далеко, а добиваться своего нужно каждый день. Новым воинам нет нужды в питии гяурском, но в ад Урхан-ага покамест не собирался, потому и глотнул смело из бутыли.

Воистину, это и впрямь было адское зелье! От него внутренности горели, как зирвак на сильном огне, дыхание прервалось на миг и слезы чуть не полились из глаз. И тут вновь померещилось Урхан-аге, что земля переворачивается под ним и меняется местами с небом, а тело становится легким, как перышко цапли, и парит над скалами. И тогда отступила боль, тепло разлилось по телу. Всего один миг длилось это, но он не мог не вспомнить, что это случилось с ним уже в третий раз за последнее время. Неужто ему и впрямь нужно бежать к бекташам?

* * *

Нет Бога, кроме Всемогущего творца неба и земли…

Новые воины воюют против гяуров…

Великий Султан блюдет волю Всемогущего творца

неба и земли…

Новые воины – рабы Великого Султана…

Новые воины свято чтут все заповеди братства их…

Новые воины не пашут и не сеют…

Новым воинам нет нужды в женах и детях…

Новым воинам нет нужды в женщинах…

Новым воинам нет нужды в пище гяурской…

Когда Урхан-ага проснулся, запад уже начал алеть, но боль уменьшилась. Девчонка же сидела подле.

– Ты не ушла еще?

Мотнула она головой:

– Оставить тебя такого?

– Так мы ж звери по-вашему…

– Звери. Но вас такими сделали. А когда-то были вы такими же людьми, как и все. Бабушка сказывала, что когда-то давно и к ним в дом захаживали сборщики девширме. Тогда забрали у нее сына, хотя пырнула она руку его ножом, чтобы выглядел он калекой…

Пара глотков из бутыли снова подкрепили силы Урхан-аги.

– Как пьете вы дрянь эдакую?

– Лекарство не должно быть сладким. Дай перевяжу тебя, ты совсем слаб.

Она придвинулась ближе, и он почуял ее запах, запах женщины. Этот запах состоял из парного молока и свежего хлеба, из пряных трав и каких-то лесных ягод, и еще что-то было в нем настолько дивное и неведомое, что заставляло принюхиваться, раздувая ноздри. А она меж тем приподняла свою верхнюю расшитую юбку, взялась за край нижней и оборвала его. С треском поддалось белое полотно ловким ручкам. Подумалось Урхан-аге, что если она оторвет еще несколько кусков, то останется совсем без нижней юбки, и это будет хорошо, но тут же оборвал себя, ибо мысли такие были недостойными для воина. Девчонка меж тем смочила тряпку шливовицей и приложила ее к подранному медвежьими когтями боку. Сморщился Урхан-ага, ибо нельзя было показывать боль никому, тем более бабе, но жгла эта шливовица бок не хуже раскаленного прута. А девчонка еще и приговаривала заклинание:

– Виле, виле, дођите, убите мртво[214].

Густо тряпка окрасилась кровью, а бок Урхан-аги будто посыпали солью. Покачала девчонка головой:

– Боюсь я, недостаточно этого. У медведя вон какие когти, борозды от них – как от плуга, завтра они загноятся, и начнется жар. Нужно лечить их водой.

Глаза полезли на лоб у Урхан-аги:

– Много понимаешь ты, девчонка! Да кто ж лечит раны водой?

– Уж понимаю что могу. У нас тут вода не простая. Есть живая, есть мертвая. Лечит многие хвори. Вилы Чертова города поделятся ею с нами.

– Что-то вилы ваши неприветливыми оказались. Не знают, как гостей принимать.

– Вы чужаки. Явились сюда без спроса и ведете себя хуже козлов в огороде. С чего им любить вашего брата? А меня они знают и не тронут.

И повела его девчонка к чесме[215], из которой, по словам ее, текла мертвая вода. Брел Урхан-ага, славный воин, как древний старик, трясся при каждом шаге, и если бы девчонка эта не поддерживала его, верно, упал бы в пропасть да сломал себе шею. Туда ему и дорога – добавили бы старики из деревни Медже. Но, видать, срок его еще не пришел, да могли старики-то и ошибиться.

Текла из мертвой чесмы вода, и все вокруг источника было будто мертвым – ни травинки, ни кустика. А камни на дне чесмы были красными, будто кто-то посыпал их киноварью, которую персы не зря прозвали драконьей кровью. Опустилась девчонка на колени пред чесмой, погрузила пальцы в воду и прошептала:

– Виле, виле, дођите, убите мртво, ослободите пут живом[216].

Потом омыла она окровавленную тряпку в источнике да вновь приложила ее на раны. Обожгла мертвая вода плоть человеческую, но не испепелила. И тогда повела девчонка из деревни Крничи Урхан-агу далее – к чесме, из которой текла живая вода. Все вокруг нее тоже было будто мертвым, камни же на дне были белесыми, словно скованными льдом. Так же опустилась девчонка на колени пред чесмой, погрузила пальцы в воду и прошептала:

– Виле, виле, дођите, ослободите пут живом, излечите ране[217].

Потом омыла она окровавленную тряпку в источнике да опять приложила ее на раны. Смягчила живая вода боль плоти человеческой. И сказал Урхан-ага:

– Кха! Если раны назавтра и вправду затянутся, ты точно ведьма. Если же нет – просто дуришь меня. В обоих случаях от тебя надо держаться подальше – вон, и так уже орту сглазила.

Говорил он это с усмешкой. Не сдержала улыбку и она:

– Вот завтра и увидим. Я приду к тебе снова. Не уходи с этого места далеко, иначе искать тебя придется. Если захочешь пить – не бери воды с этого склона, только с того, что обращен на юг. Там пить можно, но только не из тех источников, что окрашены в желтый цвет. И не шуми – вилы не любят чужаков.

– Это я уже знаю.

Когда солнце скрылось за горами, окрасив небо красками, кои не сыщешь на рынке пряностей в Истанбуле, девочка из деревни Крничи ушла. Урхан-ага смотрел ей вслед и не мог понять, что с ним. И трясло славного воина, как будто был он преисполненным благодати дервишем в миг молитвенного бдения. Всю ночь ползал он среди скал, не зная направления, а со стороны шайтановых зубьев раздавалось такое уханье и леденящие душу крики, что и впрямь можно было поверить – живут, живут здесь вилы, и зазывают они к себе в гости духов адских, дабы совокупляться с ними. Только к утру сон, подобный забытью, смежил веки Урхан-аге. И снились славному воину странные сны. Не бесчисленные сражения и победы его, не трупы поверженных им врагов и не то, как водружает он знамя османов с конским хвостом на башне покоренного Београда. Снилось, что склоны Чертовой горы поросли зелеными травами и золотистыми цветами, а он ходит по ним босиком и косит их косой, как будто крестьянин он, а не воин Великого Султана. На склоне же рядом сидит девчонка из деревни Крничи, название которой непроизносимо для османов, посему дали ей и другое название – Маляны. Сидит, плетет венок из тех самых золотистых цветов и поет:

Смиље брала Смиљана девојка,Смиље брала, па у смиљу заспала,Од мириса заболе је глава[218].

И так хорошо ему, славному воину, так спокойно, как будто так и должно быть, но твердо знает он, что так не бывает. А девчонка надела свой венок и запела другую песню:

Смиљ Смиљана покрај воде брала.Набрала је недра и рукаве,Извила је зелени венац,Зелен венац низ воду пуштала.

* * *

Когда проснулся Урхан-ага, солнце стояло высоко, а подле него сидела та самая девчонка, плела венок из золотистых цветов и впрямь пела:

Плови, венче, плови, плови,Мој зелени венче, до Јовина двора,Па запитај Јованову мајкуОће л’ ме Јова оженити.

Хотел Урхан-ага встать – да едва не упал с камня, на котором лежал. Не слушалось его тело, для которого прежде не было ничего невозможного. Вскинулась девчонка. Хотела подойти к нему – но остановил он ее:

– Зачем ты опять пришла? Мы враги, забыла? Уходи!

– Как же? Ты как ребенок, слабый еще. Нельзя оставлять одного тебя в горах. Не по-божески это.

Усмехнулся Урхан-ага:

– Кха! Куда смотрит ваш бог, раз дозволяет вам помогать недругам вашим?

– Он не только дозволяет. Он учит нас делать так…

– О Всемогущий творец неба и земли! Как можно не стать волком среди эдаких баранов?

Но девчонка этого будто не заметила:

– Я принесла тебе еды, – она показала котомку. – Дай я гляну на твои раны. И есть у меня еще лекарство для тебя.

Она достала откуда-то из передника своего несколько кусков коры.

– Это что еще такое?!

– Кора оморики – вон целый лес растет. Не бойся, в ней нет яда. Из нее делают живицу, которая лечит тело и душу. Святые отцы кладут ее в ладан…

Усмехнулся Урхан-ага. Хитрая девчонка. Да только что ему, славному воину, колдовство всякое? Пусть колдует.

Разведен был небольшой костер и на нем в котелке вскипячена была вода с кусками коры. И запах стоял от нее странный. Урхан-аге показался он очень знакомым, хотя точно помнил он, что ни деревьев этих прежде никогда не видел, ни кору с них не варил. Сперва показался тот запах слишком резким, ударил в нос, но после оказалось, что он приятен. Девчонка меж тем открыла его раны. Кровь уже не сочилась из борозд, оставленных медвежьими когтями, и гноя в них не было. Вилы, должно быть, и впрямь решили помочь чужаку. Раны смочены были жидкостью из котелка, а остаток ее пошел орта-баши на питье, оказавшееся горьким на вкус. И хотя Урхан-ага был слаб еще, не мог не признать он, что сил у него прибавилось, а девчонка, видать, и впрямь знала толк в знахарстве.

Раскрыла она свою котомку – и он почуял запах чужой пищи. Крепко помнил Урхан-ага, что новым воинам нельзя прикасаться к еде неверных. Если девчонка ведьма, то тем более ничего нельзя было брать из рук ее. Но ему надо было подкрепить силы свои, и вряд ли небесный огонь испепелил бы его за хлеб с сыром, вяленое мясо («Это козлятина, – сказала она, – я знаю, что свинины вы не едите») да кусок урманицы[219]. И за пару глотков шливовицы тоже. Но прежде чем потянулась рука его к хлебу, горящими буквами зажглось в голове его правило из Кануна Мурада:

Новым воинам нет нужды в пище гяурской, ибо это огрубевший народ, и взятое от них не пойдет на пользу.

Но он не внял тому, что прежде было законом. Девчонка же подначивала:

– Ешь. Это хороший хлеб. Мать пекла его на Славу[220] и освятила в церкви.

Хлеб сперва показался Урхан-аге грубым, но проглотив его, понял воин, что это лучший хлеб из всех, какие он когда-либо ел, а ел он совсем неплохо – заботился султан об овечках своих. Каждый день полагался Урхан-аге как орта-баши золотой алтын, а уж пышных белых лепешек, наваристого пилафа и баклавы давал им султан столько, сколько могли они съесть: были новые воины самыми лучшими рабами его, и давалось им сразу все, в чем нуждались они. Но все это не шло ни в какое сравнение с тем простым хлебом, что ел Урхан-ага нынче. Поражался он, насколько вкус принесенной ему пищи был хорош и знаком ему, хотя не помнил он, чтобы вкушал ее прежде. Особенно пирог – у турок его пекли повсюду, но нынче был он совсем другим, таким, каким он должен быть, а кому и зачем должен – как знать? И шливовица более не обжигала нёбо, а ласкала ароматом спелых слив. Мир был не таким, каким он привык его видеть, и Урхан-ага ничего не мог поделать с этими переменами.

– Я была на том месте, где нашла тебя вчера, – сказала девчонка и протянула Урхан-аге его баул, – и принесла твои вещи. Они не упали в расселину, и звери их не тронули. А ваши там были. Я видела их на склоне, они несли тела твоих воинов и тушу медвежью. Тебя они тоже искали.

Шайтан тебя подери! Они скажут сердарам, что Урхан-ага погиб, место орта-баши займет Якуб, и как потом доказать, что ты живой? Урхан-ага вскочил – но тут же скривился от боли и унижения. Ходить ему было еще рано.

– Останься здесь до завтра, – сказала девчонка, – без тебя там ничего не случится.

И была в словах сих тоже правда – нынче орта будет хоронить воинов до захода солнца, а потом до вечера справлять будет поминальный пир, о нем же вспомнят только на третий день. Да будет так! Он останется здесь еще на одну ночь, да и негоже приползать к братьям своим на карачках, подобно овце, подранной волками. Вот смеху-то будет! Орта-баши, славного воина, чуть не задрал медведь! Нет, он придет к ним твердым шагом. И тверда будет рука его, если чорбаши позволит себе лишнее.

– Только не уходи больше с того места, на котором я тебя оставила, – молвила девчонка. – Можешь мне верить – я не приведу к тебе ни хайдуков, ни мужчин из деревни. Если б я желала тебе смерти, не стала б лечить раны твои, сам бы кровью истек.

Была и в этих словах правда. Кха! Давно ли Урхан-ага начал слушать неверных, да еще и женщин, и находить в этом правду?

Еще раз промыла девчонка его раны – сперва красной водой, потом – белой. И отступила снова боль, а члены наливались силой. Встала девчонка, мотнула подолом и засобиралась домой. Как отошла она на десяток шагов, промолвил он:

– А ты и вправду ведьма!

– Славный воин уверовал в вил из Чертова города?

– Славный воин благодарен тебе.

– Разве такие, как ты, могут быть благодарными?

– Могут, и скоро ты об этом узнаешь.

Когда ушла она, лежал Урхан-ага на спине и жевал кусок хлеба. И было ему так легко и спокойно, как никогда прежде. От этой легкости веки его смежились. И снились славному воину дивные сны. Не бесчисленные сражения и победы его, не трупы поверженных им врагов и не то, как водружает он знамя османов на башне покоренного Београда. Снова снилось ему, что склоны Чертовой горы поросли зелеными травами и золотистыми цветами. Он опять косит их, а рядом на склоне стоит девочка из деревни Крничи, название которой непроизносимо для османов, посему дали ей и другое имя – Маляны. Стоит, плетет венок из тех же золотистых цветов и поет:

Смиље брала Смиљана девојка,Смиље брала, па у смиљу заспала,Од мириса заболе је глава.

Ветер колышет ее подол, а солнце светит сзади так, что становится он прозрачным как дюльбенд или дорогая тончайшая чатма[221]. А вокруг них бегают и дурачатся два мальчика и крохотная девочка в белых рубашках, а на головах у них такие же венки. И знает Урхан-ага, что это не просто деревенские дети, а дети его, Урхан-аги. И так хорошо ему, славному воину, смотреть на это, так спокойно, как будто так и должно быть, но твердо знает он, что так не бывает. А девушка из деревни Крничи надевает свой венок и поет другую песню:

Смиљ Смиљана покрај воде брала.Набрала је недра и рукаве,Извила је зелени венац,Зелен венац низ воду пуштала.

И тут понял Урхан-ага, что знает, как называются эти цветы, как будто всегда знал. То были самые красивые цветы в этих местах. Называли их еще бессмертником, потому что, даже засохнув, всю зиму сохраняли они такой вид и запах, как будто только что сорвали их на лугу.

* * *

Нет Бога, кроме Всемогущего творца неба и земли…

Новые воины воюют против гяуров…

Великий Султан блюдет волю Всемогущего творца

неба и земли…

Новые воины – рабы Великого Султана…

Новые воины свято чтут все заповеди братства их…

Новые воины не пашут и не сеют…

Новым воинам нет нужды в женах и детях…

Новым воинам нет нужды в женщинах…

Проснулся Урхан-ага уже после заката, однако небо еще не стало темным, как глаза луноликой красавицы, что снилась ему. Сел он, допил то пойло из котелка, что дала ему девчонка, потом шливовицу и сжал голову руками, ибо начал понимать, что не только мир вокруг него изменился, но и сам он меняется. Плохо, когда воины между сражениями не заняты делом, а предоставлены сами себе, – они начинают искать то, что искать им нельзя, а иные и получают это всеми правдами и неправдами. Не придворными мубаширами измыслены были правила Кануна, не были они глупыми запретами, которых так много на каждом шагу и которые чем больше нарушаешь, тем лучше. Таился в них смысл, но Урхан-ага покамест не мог ухватить его за хвост.

И тогда решил он, что пора положить конец сомнениям сим. «Сомневающийся не победит», – так учил Хаджи Бекташ, да продлится слава его выше неба! Воины перед сражением не должны думать о луноликих девах и бутыли со шливовицей. Слабым гяурам это к лицу, даром что проиграли они все битвы, и сколько Урхан-ага помнил себя, видел он только их спины. Но не хотел он, чтобы и гяуры увидели его со спины. Посему пришло время для излечения. Взял он баул свой и извлек оттуда сосуд бурого стекла и два сафьяновых мешочка – те самые, что спасены были из тонувших тюков бекташи на переправе через Дрину. Лежали они в тиши и покое и ждали, когда протянется за ними рука чья-нибудь, – и дождались.

Не жаловался Урхан-ага прежде на память, да и ныне не подвела она его. Помнил он, как когда-то, на пустынных берегах Евфрата, тащил на себе он еще одного дервиша и таки дотащил его живым до своих. А могло для него тогда все обернуться иначе, ибо преследовало войско султанское в том походе Узун-Хасана и подлых карманийских беков, – да укоротит их дни Всемогущий творец неба и земли! – предавших Великого Султана и поменявших неистощимые милости его на лживые посулы грязного кочевника. То была чужая для янычар страна, и несладко пришлось им в той погоне – из-за каждой скалы летели в них стрелы, а источники были отравлены. И все вокруг было непригодно для жизни – не то что в стране рацев, где реки текут посреди садов, а неверные так глупы, что живут в раю и даже не понимают этого. В Кармании все было не так – солнце испепелило скалы, сменявшиеся то выжженной степью, а то и каменной пустыней.

Конники Узун-Хасана налетели на них, когда новые воины карабкались на гору, таща пушки для осады карманийских крепостей. Внезапность была их главным оружием, ибо враг, столкнувшийся с новыми воинами, не смел надеяться на то, что увидит следующий восход солнца. Но конников было много, целая тьма, – а новых воинов мало, одна орта, остальные же были из тех, кто занят пушками, погонщики верблюдов да немного акынджи – они-то и попали первыми на сабли кочевников и под стрелы их. Янычары же встали в строй, выставили вперед чапары – стрелы уже не могли нанести им вреда – и дали залп из ручниц, разметавший кочевников, ибо не ведали те, что это, а луки были пределом их мечтаний, хотя нельзя не признать, что ими владели кочевники отменно. Потом орта двинулась вперед, топча все на пути своем, и те кочевники, что не успели укрыться за скалами, были сброшены с обрыва, где коршуны выклевали поганые глаза их.

Урхан-ага тогда был простым чорбаши, отряд его стоял с самого краю, по нему пришелся главный удар. Урхан-ага был ранен стрелой, но удалось ему залечь в расщелину между камнями так, что промчавшиеся мимо кочевники не приметили его. Сражение продолжалось до захода солнца. Наутро же войско султана продолжило преследовать орду. Урхан-ага, вынувший стрелу из бока, покинул тогда свое убежище и пошел догонять войско османское. Едва вышел он на поле брани, кишевшее коршунами, как окликнули его:

– Многоуважаемый господин! Не будете ли вы так любезны помочь мне встать?

Это был, вероятно, бекташ из их орты. Никто никогда не помнил их в лицо. Они часто менялись и в то же время оставались неизменными: неопределенного оттенка доларма и шаровары, простая белая чалма, длинная борода, безумный взгляд. А еще все бекташи как на подбор были мелкими и тщедушными. На поле брани от колдовства дервишей проку не было, старались они и не попадать туда. Но зато в кратких промежутках между схватками могли они многое и были далеко не так просты, как хотели казаться. Относились к ним воины не сказать чтоб дружелюбно. Можно было бросить этого бекташа в поле, никто бы не узнал об этом, ибо был он ранен и сам бы оттуда не выбрался. Но Урхан-ага принял решение, хотя и сам передвигался с трудом. Он протянул дервишу руку и вытащил его из груды грязных тел.

– Тешеккюр едерим[222], многоуважаемый…

– Урхан, эфенди[223].

– …многоуважаемый Урхан. Я тут немного ранен, – бекташ развел руками. – Эти дикари налетели так внезапно. Хвала Всемогущему творцу неба и земли, твои братья дрались как львы и показали этим грязным шакалам, да изгложет адское пламя их кости, что такое настоящая доблесть! Но что делать нам теперь – ума не приложу.

– Выбираться отсюда скорее и догонять своих.

– Но мы оба ранены, нам не нагнать их. И к тому же – мы одни в этой дикой стране, где живут только шакалы да коршуны: первые с удовольствием перегрызут нам глотки, а вторые – выклюют глаза.

Была в словах дервиша правда. Горы вокруг кишели недобитыми кочевниками Узун-Хасана, да и просто дикарями, которые, по слухам, ели людей, попадавшихся им на пути, а кости их складывали в своих жилищах. Но отступать было некуда.

– Я поднимался на этот кряж и видел, что войско султана, да продлятся бесконечно дни его, гонит шакалов Узун-Хасана на север, вдоль восточного склона. Хребет же разрезает ущелье реки. Если мы пойдем по нему, мы опередим наше воинство и встретим его на севере. Я дойду.

На лице дервиша отразилось сомнение, но выбор его был небогат, как лавки македонских купцов: либо идти с каким-то янычаром куда-то на север, либо оставаться тут и столкнуться лицом к лицу с падальщиками.

Они тронулись в путь по каменной пустоши, обожженной солнцем и продуваемой всеми ветрами. Русло реки оказалось сухим, наполненным грязью, и им приходилось беречь воду. Бекташ проковылял недолго и упал на горячие камни. Урхан-ага мог бы бросить его там, коршуны быстро распорядились бы этим мешком плоти, но он почему-то посадил бекташа себе на спину и потащил. И баул даже прихватил. Урхан-ага никогда не менял своих решений и двигался вперед подобно быку, бегущему с горного склона. Если начинал он что-то делать, остановить его было невозможно.

– Почему ты тащишь меня, многоуважаемый Урхан? – вопросил бекташ. – Я знаю, многие твои братья не любят дервишей из Ордена…

– Новые воины не бросают своих на поле брани.

– Что ж – похвально! Если мы останемся живы, я не забуду этого.

Урхан-ага промолчал в ответ. Новые воины никогда ничего не просят. Если что-то потребно им, они просто берут это. Но у новых воинов нет ничего своего. Все, что нужно, дает им Великий Султан.