Пепел острога

– Это я сделаю, – согласился ярл.

Торольф с отвращением посмотрел своим единственным глазом на милые сердцу Гунналуга книги. На пылью и чуть ли не плесенью покрытые толстые страницы…

* * *

Книг у колдуна было всего шесть, и Гунналуг никогда с ними не расставался. Куда бы ни ехал или плыл, всегда брал их с собой, и даже когда переезжал из Дома Синего Ворона, где жил, пока отсутствовал глава Дома, в свою лежащую рядом черную каменную башню, где проводил большую часть своего времени, или отправлялся ненадолго обратно, книги возил с собой. А с Торольфом Одноглазым колдун уже разговаривал о книгах, когда только собирался в этот набег на дальний острог русов. Он тогда пригласил Одноглазого к себе и объяснял ярлу необходимость набега, который совершить сам, с имеющимися в его распоряжении силами, не мог, поскольку верховный ярл Дома Синего Ворона отправился в далекое плавание вокруг Европы и забрал много испытанных бойцов. Остальные были разбросаны по многим морям и рекам вместе со своими драккарами или оставались на охране самого Дома и его земель, и охрану тоже снять было нельзя, потому что Дом Синего Ворона поддерживал Дом шведских конунгов Свеаландов в борьбе с Домом Еталандов, претендующих на титул, и Еталанды, имеющие множество сильных союзников, всегда могли нагрянуть войной. А время не терпело, и колдун решил воспользоваться помощью ярла Торольфа Одноглазого, сильного норвежского родственника Дома Синего Ворона, которому тоже нужна была поддержка…

– Каждая из книг, – рассказывал тогда Гунналуг ярлу, – когда-то они звались не книгами, а скрижалями – это ступень в познании и в мастерстве магии, и колдовства. Только ступень, и не более, но такая ступень, шагнув на которую и твердо на ней остановившись, человек уже приобретает очень много. Каждая из скрижалей – медленный, многолетний урок. Повторяю, лишь ступень, но невозможно перескочить с одной на другую, миновав ступень посредине, и подниматься по лестнице дальше – все потеряешь, что успел приобрести, едва вздумаешь воспользоваться могущественными заклинаниями. Не станешь колдуном. Разве что, знахарем… Сможешь только мелочью заниматься. Никчемной мелочью. И приходится идти долго и медленно, шаг за шагом все познавая и обучаясь даже тому, чем заниматься никогда не собираешься и что вообще презираешь, но что является составной частью большого магического мастерства.

Первая скрижаль, говоря по правде, почти пустая, и меня только смешит, хотя когда-то я относился к ней всерьез и с великим почтением, да и сейчас, наверное, несмотря на все свое умение, должен отвесить ей вежливый поклон. Все с чего-то начинают. Она учит давать людям любовь или, наоборот, лишать их любви, то есть это профессия женщин, которые подбирают женихов завалявшимся невестам, свое счастье уже проспавшим, но при этом скрижаль никогда не даст любви тебе…

– Почему? – больше для продолжения разговора, чем из любопытства, спросил ярл.

– В этом важный смысл скрижалей. Они исключают корысть… Могущество не имеет права быть корыстным – это однозначно и не подлежит сомнению.

Но смотрел при этих словах колдун очень даже лукаво, что Торольф не мог не заметить даже своим единственным глазом.

– Я бы назвал тебя могущественным, но при этом не рискнул бы назвать тебя бескорыстным, не побоявшись обмануть Одина… – усмехнулся ярл. – По крайней мере многие твои поступки говорят об обратном.

– Но я же владею не только наукой скрижалей… – откровенно засмеялся Гунналуг. – Я изучил многие виды магии, в том числе и магию накопительства, но это совсем другое дело… Есть грань, которую ни в коем случае нельзя переступать новичкам. Со временем, вместе с накопленным опытом, многие ограничения снимаются сами собой или легко обходятся. А когда у меня будет последняя скрижаль, мне не интересны будут никакие ограничения. Я просто не буду замечать их или буду легко устранять. Но это все потом. Когда я добуду седьмую скрижаль. Итак, продолжу… Вторая скрижаль чуть сложнее первой. Не намного, но сложнее. Она учит делать погоду по заказу, посылать ветер или ставить ветру стену, чтобы дать пройти своему драккару, и разрушает волшебную стену, чтобы помешать идти драккару чужому, преследующему тебя…

– Если тебя преследуют, принимай бой, – категорично высказал свое мнение Торольф Одноглазый, и, судя по тону, мнение это было непоколебимым.

Ярл все воспринимал так, как воспринимают простые воины, воспитанные в традициях народа. Но Гунналуг-то знал, что ярлу, а тем более конунгу, обладателю титула, к которому Одноглазый стремится, следует быть совсем другим, следует во многих вопросах проявлять гибкость и понимание, а не идти напролом, как простой невоспитанный гребец с драккара, взявший в руки меч и копье. При этом колдун подозревал, что его собеседник хитрит и говорит так, создавая о себе определенное впечатление, а в действительности является человеком гораздо более гибким и хитрым. Но это была игра, обыкновенная национальная скандинавская игра, которую все понимали и все поддерживали, зная старый принцип: не мешай соседу делать свое дело, и он не будет мешать тебе делать твое.

– Всякие обстоятельства случаются, но мы сейчас не будем отклоняться от темы. Она, вторая скрижаль, конечно, тоже для новичков и простачков, которым большего просто не дано. Но, как я уже сказал, не познав первого и второго, невозможно шагнуть на следующую ступеньку, причем познавать следует основательно, потому что много уроков заложено не в содержании, а в понимании. Когда научишься понимать, начинаешь осознавать, что внутри книги гораздо больше, чем в строках. Это не словами выражается, а образами. Образ в голову попал, по твоей воле изменился, нашел себе новое применение, и уже простейшая магия готова для использования другого. И потому второй скрижали я с полным уважением готов отвесить два почтительных поклона.

– Спина не заболит кланяться? – спросил Одноглазый, как всякий ярл, кланяться не желающий никому, даже самому колдуну Гунналугу.

– Спина болит у того, кто почтения ни к кому и ни к чему не имеет. Такое отношение лишает его почтения к себе самому. У каждого человека обязательно должен быть предмет почтения, иначе человек превращается в червя. У червя нет спины, и потому он ползает, извивается, ни к кому почтения не испытывая и к себе почтения не вызывая. А кто не пользуется своей спиной, тому она тоже не нужна… – сказал колдун резко и нравоучительно, хотя понимал, что все его мимоходом сказанные уроки не останутся в голове ярла и придется долго еще иметь с ним дело, чтобы превратить его в конунга, в настоящего и нужного правителя. – Третья скрижаль для серьезного человека, занятого решением важных вопросов, тоже не слишком значима, хотя порой помогает понять чей-то характер и принять против человека меры. Она учит предсказывать судьбу и события по звездам, линиям руки и рунам. Но у этого предсказания есть несколько особенностей. Про главное я тебе говорил много раз. Перед человеком всегда есть выбор нескольких дорог, и все последующее зависит от того, что он совершил до этого. Однажды в молодости я просмотрел по звездам судьбу мальчика из знатного рода. Попросили, я сделал… По всем показателям он должен водить полки в набеги и быть удачливым воином. Но он, еще будучи ребенком, упал с лошади, искалечился и стал немощным уродцем. Кто-то, или его родители, или сам он, не по той дороге пошел. И вот результат. Есть и другие тонкости… Именно тонкости, а не постулаты… Предсказание может касаться только самых простых, обычных людей, таких, скажем, как ты и твои воины…

Одноглазый ярл угрюмо наклонил голову. Он не хотел считать себя простым человеком, но Гунналуг умышленно ставил ярла на место, выше которого ему, малограмотному, взлетать и не следовало.

– Простые люди во всем просты и легко просматриваются, и пути, которые они могут выбрать, более предсказуемы. Однако предсказание никогда ничего не скажет точно о тех, кто живет по другим, высшим законам, данным богами или большой властью, которую, как известно, тоже только боги даруют. Люди, подчиняющиеся богам, например, нищие на начале тропы священной рощи[70], живут по заветам, а люди, наделенные властью, живут по целесообразности. И те, и другие не подчиняются звездам, хотя звезды кое-что и говорят об их характере, и это тоже может быть важным. Зная, чего ждать от властителя, на него можно надавить с нужной стороны. Но точно предсказать его судьбу или результаты его дел невозможно.

– С какой стороны можно давить на меня? – спросил Торольф, словно бы испытывая колдуна вопросом.

– А зачем на тебя давить? Ты еще и не властитель… Ты только пытаешься им стать… А что у тебя получится, мы увидим. Но в одном можешь не сомневаться – я постараюсь тебе помочь, и имею при этом собственные интересы. Вернее, интересы своего Дома. С помощью всех, мне доступных, скрижалей, и без них тоже, – колдун все же в очередной раз показал свою значимость в предприятии Торольфа Одноглазого. – Без меня тебе не справиться, и это я знаю абсолютно точно. Ты просто не сможешь ничего, ты не сможешь противостоять обстоятельствам, если не я буду обстоятельства создавать, а случайность. При формировании случайностей действуют свои законы, и мне они известны. Поэтому управлять случайностью я тоже при случае смогу. И смогу из случая вытащить выгоду.

Тогда Торольф пожал плечами в недоумении, но уточнять ничего не стал, хотя подумал, что колдун берет на себя слишком много и слишком мало ценит его самого, одного из сильнейших ярлов Норвегии. Это позже он начнет понимать всю силу Гунналуга, но не будет знать ее предела. Одновременно он будет знать и слабость колдуна, не зная при этом, когда подступит слабость, а когда взамен слабости вернется сила.

Гунналуг продолжил разговор. Ему этот разговор нравился. Он во время своей речи любовался собой и унижал ярла. Это могло бы и не понравиться самому ярлу, но Одноглазому приходилось мириться с языком колдуна, потому что он понимал прекрасно всю ограниченность только собственных возможностей. Даже без колдовства, даже присылкой воинов Дома Синего Ворона Гунналуг мог бы обеспечить Торольфу победу в борьбе за власть.

– Четвертая скрижаль внешне очень проста, и, когда первый раз в нее заглядываешь, кажется, что она учит только лечить. Конечно, польза от колдуна-лекаря, владеющего всеми заговорами, в походе есть, но в целом – это удел старух, живущих на подачки больных. Однако, не познав эту книгу, невозможно изучить шестую, которая для всех нас, жителей полуночных стран, важна. Но к шестой мы вернемся потом, своим чередом, а сначала еще раз поговорим о четвертой и просмотрим пятую…

Гунналуг прекрасно видел, как мало интересует ярла вся книжная грамота, всегда для него недоступная, тем не менее, продолжал говорить, приводя в порядок собственные мысли. Зная только в общих чертах то, что содержит седьмая скрижаль, он себя убеждал этим перечислением, что прибегнуть к помощи Торольфа Одноглазого он должен в любом случае. Следовательно, должен и ему помочь стать конунгом.

– Что такое вообще болезнь? – спросил колдун.

– Это когда что-то болит… – очень точно ответил Торольф, и дальше этого простого понятия его знания не распространялись.

– А вот и не правильно. Сама болезнь гораздо глубже. То, что болит, – это на поверхности. Если это лечить, то никогда никого не вылечишь. Лечить всегда следует только причину. Попала в тебя стрела. Стрелу вытащили, а наконечник в теле остался. И загнивает, и ноет, и спать не дает. Вот что такое любая болезнь. И четвертая скрижаль учит видеть причины, учит искать их во всем, не только в человеческом теле, и находить. А чтобы правильно это делать, надо быть хотя бы чуть-чуть ясновидящим. А если есть желание, ясновидение можно развивать активнее, но для этого всего себя необходимо только ясновидению и посвятить, отбросив все остальное. Это уже отдельная профессия колдуна, и эта профессия тоже пользуется спросом и дает возможность заработать на хлеб. Если колдуну хватает этого, он может стать ясновидящим. Если ему этого мало, он идет дальше. Но даже малая толика этого дара уже дает многое. Четвертая скрижаль подспудно учит просматривать все потоки воздуха и тянущиеся по ним нити к предмету, тебя интересующему. То есть тому, кто осилил эти знания, можно жить в мире, зная, что и где происходит, и загодя предпринимать меры, если тебе что-то грозит. Главное, правда, в том, чтобы заранее знать сторону, с которой можно ожидать угрозу, тогда легче ориентироваться. Но те, кто себя одному ясновидению предпосылает, на мелочи не отвлекаются и потому часто видят само возможное будущее, а потом уже от него идут и к причинам, и к самому действию. Но тебе это, вижу, сложно понять и потому слушать не интересно. И потому я пойду дальше, к тому, что тебя интересует.

Пятая скрижаль – это скрижаль колдунов-воинов. Она обучает боевой магии, учит наносить и отражать удары не только рукой, но и мыслью, а в дополнение еще и рукой управлять, и чувствовать, что замыслил твой противник еще до того, как он сам осознал это. Любимые тобой берсерки учатся только по нескольким известным им строчкам из пятой скрижали. А каковы были бы они, сумей прочитать ее всю…

– А я могу прочитать? – спросил Торольф, явно заинтересованный пятой скрижалью.

Гунналуг улыбнулся.

– Я смогу тебе прочитать что-то, а не ты сам. Ты же не только читать не умеешь. Ты языка, которым книги написаны, не знаешь. Так что твое чтение должно ограничиваться моими словами. Но это тоже потом, если появится необходимость. Пока же тебе достаточно собственного характера и силы собственной руки. Но если тебе придется столкнуться с трудностями, я буду всегда готов помочь тебе. Все осилить ты, конечно, не сможешь и за пять лет. К тому же тебе пришлось бы предварительно выучить все уроки предыдущих скрижалей, а это не для твоей головы. Но отдельные моменты из пятой скрижали могут быть тебе полезными. И я обучу тебя… Но в целом пятая скрижаль скучная и однообразная. Она меня, не воина, интересует постольку-поскольку. Следующие книги гораздо более содержательны.

Шестая скрижаль, последняя, что у меня есть и что лежит сейчас передо мной раскрытая, сложна чрезвычайно и рассказывает о том, как жить в этом мире, где все принадлежит сильным, и самому быть сильным, как влиять на людей вопреки их воле и заставлять делать то, что тебе нужно. Но сколько я ни бьюсь над методами, изучив их досконально, у меня мало что получается. А все потому, что самая последняя, седьмая гиперборейская скрижаль мне недоступна, а она содержит среди всего другого, коротко изложенного в первых шести, основные заклинания и самые главные печати, которые большинству из колдунов не просто недоступны, но даже опасны, потому что общаться с этими печатями следует чрезвычайно осторожно…

– Что это такое? – не понял Торольф.

– Это то, что делает любой акт магии завершенным и, в противовес, запечатывает все действия, направленные против тебя, или вообще какие-то действия. Если колдун, изучивший седьмую скрижаль, вступает в противоборство с каким-то другим колдуном, он накладывает печать на все его действия, и тот становится бессилен. Можно накладывать печать на определенные действия, лишая противника только чего-то конкретного. Можно вообще наложить печать на знания, и противник становится дураком. Отдельные печати есть в других книгах. Но только отдельные и не главные. Без этой последней и завершающей курс скрижали мне будет очень сложно помочь тебе, хотя и без нее у меня сил и знаний тоже немало. Одно плохо, что, пустив какие-то силы в действие, не запечатав их печатью, я не всегда могу полностью управлять ими, и сам рискую стать жертвой этих могущественных сил. Как и ты, впрочем, как и все, кто будет иметь к этому делу отношение или вообще просто окажется рядом в неподходящий момент. Я захочу нанести уничтожающий удар твоему противнику и нанесу его, но вместе с противником могу и тебя уничтожить, и себя под удар поставить. И потому не могу пока пользоваться самыми мощными заклинаниями. Без седьмой скрижали…

– А как же так получилось, что ты потерял седьмую книгу? – поинтересовался ярл, не представляя, как можно потерять свое могущество.

Гунналуг негромко то ли промычал, то ли простонал. Ему тоже, наверное, было больно находиться рядом с неограниченным могуществом, но не иметь возможности этим могуществом пользоваться, хотя и желание, и даже необходимость возникают часто.

– У меня ее никогда не было. Я принадлежал к ордену темных колдунов… Иногда нас называли темнолицыми колдунами, потому что мы любили прятать лицо в тени и действовать, оставаясь невидимыми. Это философия нашего ордена, и сейчас, бывает, я влияю на события, а люди и не знают, что подчиняются моей воле…

– Принадлежал… Уже не принадлежишь?

– Сейчас – нет, потому что принадлежать не к чему… Был когда-то такой орден. Сейчас он не существует, и я последний наследник великих некогда традиций. Когда-то мои предшественники поссорились с правителями земли Туле, называемой впоследствии Гипербореей, и те изгнали орден со своих земель. Мы смогли унести с собой только шесть книг. Седьмую нам просто не дали, чтобы ограничить наше могущество. А несколько веков спустя, когда земля Туле была обречена, как мои предшественники и предсказывали, и все народы стали уходить с затапливаемого океаном материка, в том числе и твой народ, и кельты, и славяне, и германцы, и другие – тогда оставшиеся книги разошлись по всему свету. Ты, конечно, даже не знаешь, что есть такие страны, как Индия и Китай. Они далеко-далеко от нас. Нет драккара, который туда доберется. Между этими странами есть великий горный массив, называемый Тибетом. Большинство книг там. Не только семь скрижалей, но и много других полезных книг. Остальные, в основном, неизвестно где – разбросаны по отдельности, и потому не стало всемогущих колдунов, и каждый пользуется своей скрижалью, извлекая на свет только ее знания, потому что не имеет доступа к остальным. И при этом использовать можно только самые слабые из заклинаний, потому что предварительно не было возможности изучить предыдущие скрижали. Я же тебе говорил, что только постепенное приобретение знаний дает силу. Наш орден сберег шесть книг. И долгое время мы посвятили поиску седьмой. Пытались добыть ее у Мерлина, но он последний из известных всемогущих, он все знал, все предвидел и уничтожил тех, кто к нему отправился, еще по пути, наслав беды, с которыми они справиться не смогли, несмотря на свою немалую силу. И вот я сумел отследить однажды пойманную нить, которая могла быть только мыслью из седьмой скрижали. Много лет я потратил на поиски и нашел главную книгу в Бьярмии у женщины из племени русов, которой она, по большому счету, совершенно не нужна, поскольку эта женщина чурается того, что хочется иметь нам с тобой – власти над людьми. Но женщина никогда эту книгу не отдаст, потому что у нее есть небольшой дар ведающей, и она не захочет сделать меня всемогущим, не знающим преград. И забрать книгу можно только силой. Именно потому нам необходимо туда отправиться как можно скорее, чтобы успеть вернуться до выборов конунга. С этой скрижалью в руках я смету с твоего пути всех соперников, в том числе и молодого сына Кьотви, и заставлю бондов поступить так, как нам с тобой будет необходимо, хотя они будут думать, что поступают так по собственной воле. Ты мне – книгу, я тебе – титул… Это равный обмен…

– Это хороший обмен, – согласился Одноглазый. – Но беда в другом – я не готов к такому скорому походу. У меня и войск пока собрано недостаточно. Мне нужно хотя бы две недели, чтобы подготовиться. А в этом случае мы опоздаем на выборы.

– Возьми с собой сына. Его жадность поведет его куда угодно… И я смогу забрать из своего Дома сотню воинов, но не больше, чтобы не оставить Дом беззащитным…

– Снорри Великан… – почесал бороду ярл. – Мой сын и для меня опасен.

– Я сумею тебя защитить. По крайней мере от сына твоего защитить сумею.

– Тогда, вместе с твоей сотней, мы сможем набрать около трех сотен бойцов.

Колдун согласно закивал.

– Этого должно хватить. Куделькин острог охраняет всего одна сотня, которая сейчас отправилась на ежегодный сбор дани мехом и серебром. Добыча для Снорри Великана будет хорошая. Ты сможешь взять себе пленников. Скоро в Норвегию должен прибыть караван из Хазарии. Ты, в дополнение к титулу, еще и хорошо заработаешь. Мне же достанется книга, которая и сделает тебя конунгом…

– Решено. Мы – плывем… Я сейчас же еду к сыну, – решительно объявил Торольф.

Норвегию они покинули уже утром следующего дня…

* * *

Торольф посмотрел своим единственным глазом на книги. Седьмую скрижаль добыть они не смогли, и всемогущество, о котором мечтал Гунналуг, он не приобрел, хотя надежды еще не потерял. Они вынуждены были отправиться в обратный путь без книги, потому что время торопило, и оставили на месте Снорри Великана дожидаться сотню русов с грузом годовой дани. Перед Снорри стоял выбор: или вместе с отцом отправиться домой и тоже предпринять попытку по захвату титула конунга силой, в том числе выступая и против отца, или дождаться верной добычи, которая должна сама прийти в руки. Что касается титула, то после смерти отца, а этого, возможно, ждать не долго, да и приблизить такой исход можно, он так и так бы перешел к сыну, а бороться с отцом, имея примерно равные силы, было и не совсем разумно, потому что тогда пришлось бы бороться и против многих остальных. И потому Снорри Великан, после недолгих раздумий и беседы наедине с Гунналугом, сделал свой выбор и остался на месте, спрятавшись в лесу в стороне от сожженного Куделькиного острога. Но ему Гунналуг не дал никаких поручений относительно поисков книги. Колдун справедливо Великану не доверял. И не столько не доверял его характеру, сколько не доверял его уму. Там, где требовалось с напряжением головой думать, Великан был мало приспособлен для использования. Впрочем, о Торольфе колдун был не намного более высокого мнения. Отец в тонких делах тоже был не лучшим компаньоном.

Сам же Гунналуг считал себя человеком мудрым. И с высоты этой мудрости не мог поверить, что Всеведа, как звали женщину, не унесла книгу из пожарища, потому что это, по мнению колдуна, была самая драгоценная вещь не только в ее доме, но и во всем сгоревшем остроге, во всей земле русов, да, может быть, и во всех населенных людьми землях. От жилища ведуньи ничего, кроме углей, не осталось, и Гунналуг, ведомый своим наитием, сам в разгар пожарища, не боясь опалить волосы, пришел к дому, чтобы посмотреть. Дом полыхал так, что в этом пламени невозможно было уцелеть никакой скрижали. В этом пламени металлу невозможно было уцелеть. Но женщина почувствовала что-то и бежала заранее, гораздо раньше, чем к дому успели подступить специально посланные колдуном воины, путь которым показывали созданные Гунналугом рукотворные вороны со стальными клювами и стальными когтями. И ведунья, конечно, почувствовала, зачем сюда приплыли полуночные соседи. Женщина знала, что ищут ее, и спасала своих дочерей, выводя их не туда, где за воротами ждали воины, а к тем воротам, которые уже доброе десятилетие никто не открывал и где засов Гунналуг сам постарался запечатать своей мыслью, как печатью. На создание полновесной печати ему времени отпущено не было. А заранее он не подготовился, считая, что Всеведа побежит к ближним воротам, где ее и схватят. Вороны должны были указать на нее. Вороны, которые давно уже за ней наблюдали. Но она пошла к другим воротам… Другие люди, что жили рядом, тоже бросились к этим воротам. Но открыть их не смогли. И только Всеведа своей мыслью создала удар и разрушила, в пыль и пепел превратила запечатывающую мысль Гунналуга. И ворота раскрылись. Вот этого он никак не ожидал. Он ожидал встретиться с захолустной знахаркой, которая не сможет оказать ему сопротивления. Но никакая знахарка не могла бы сбить его отвердевшую запеченную мысль и открыть ворота. Это было сложно, если не невозможно, даже любому другому колдуну из тех, кого знал Гунналуг. А женщина сделала это просто, словно бы походя, и с первой, судя по всему, попытки. Это ударило его с расстояния в центр головы, в самый мозг, и ударило так больно, что он не сразу пришел в себя. Сработала отдача. Тогда только Гунналуг понял, что дело ему предстоит не такое простое, как казалось вначале, и он там, где никак не ожидал, встретил серьезного противника.

Книга не нашлась, это была неприятность, однако ничего катастрофического и в этом пока не просматривалось, и вернуться сюда, в Бьярмию, через какое-то время, вполне вероятно, Гунналугу все равно удалось бы, потому что резонно было предположить, что Всеведа где-то спрятала седьмую гиперборейскую скрижаль, когда бежала с детьми от пожара. И это место было где-то в стороне, на не слишком большом отрезке пути от острожного тына до поляны, на которой Гунналуг набросил на нее сеть, запечатанную уже не его собственной печатью, которая не представляла, как оказалось, преграды для ведуньи, а печатью Аполлония, одного из сильнейших магов древней земли Туле. С этой печатью ведунья Всеведа, как и ожидалось, не смогла справиться. С ней никто справиться не смог бы, даже сам Гунналуг, если бы она была наложена не им. Только седьмая скрижаль в состоянии помочь распечь печать и освободиться от сети. Печать Аполлония колдун создавал долго, почти все плавание от Норвегии до бьярминского острога, создавал на случай и держал ее в голове. Печать отняла много сил, но работал он не зря, и случай представился…

Сеть же колдуну пришлось делать на бегу, во время преследования, когда в ответ на его мысленные удары, призванные остановить ее и уронить на землю, Всеведа сама ответила такими же, если не более сильными ударами, и даже едва не сбила его с ног. Будь ее удар брошен не на бегу, имей она возможность хорошо прицелиться и сосредоточиться, колдуну не устоять бы на ногах. Это было бы позором, и уронило бы его авторитет среди воинов, которые были рядом. Женщина… Такого сильного колдуна… Взглядом через плечо… И потому пришлось делать сеть. Но печать к этой сети уже была готова в голове, и оставалось малое – печать наложить.

Нет, седьмая скрижаль могла сделать могущественным любого! Если уж какую-то ничтожную женщину, непонятно как сумевшую прочитать древний язык, наградила умением, то что может с ней сотворить сам Гунналуг! И добыть книгу было необходимо! Любыми средствами, любыми методами, любой ценой! Никак не верилось, что книга могла сгореть в пламени, что женщина могла бездумно оставить ее там… Это выглядело совершенно невозможным при взгляде с любой стороны, хоть со стороны темнолицего колдуна, хоть со стороны самой женщины Всеведы. Скорее всего, она или спрятала это сокровище в каком-то тайнике в лесу, или передала другим женщинам, что смогли убежать от воинов, чтобы женщины потом вернули ей скрижаль. Но времени плутать по лесу в поисках не оставалось. Торольф Одноглазый ждать не стал бы, поскольку и без этого постоянно нервничал, опасаясь опоздать на народное собрание.

Но были и другие пути поиска, были способы воздействовать на Всеведу, и к тому же скрижаль не обязательно нужна была именно сегодня. Она нужна была Гунналугу вообще, нужна в принципе. Поскольку он сумел захватить в плен саму женщину и одну из ее дочерей и приобрел влияние на ведунью через вторую дочь, человеческая жизнь которой теперь оказалась в полной власти колдуна, то Всеведа, как всякая мать, в конце концов, сломается и скажет, где находится скрижаль. Если не добром, то силой решить эту задачу можно, и он готов ее решать, готов воздействовать на Всеведу всеми доступными ему способами. Конечно, есть сложность в том, что она сама может слишком много, неожиданно много. И на всякое его действие тут же в состоянии найти противодействие. И это главная причина, по которой нельзя снять со Всеведы сеть с печатью Аполлония. Без сети она опасна. А через сеть сам Гунналуг не может на нее воздействовать магическими величинами, и приходится обходиться только тем, что могут и все другие люди. А вот это делать Гунналуг давно уже разучился. Ему даже разговаривать просто, без приказного тона, было с людьми сложно. Ладно еще, с ярлами. С этими приходится общаться. Но со всеми другими он привык общаться иначе, минимумом слов и короткими жестами отдавая приказания, которые сразу и со страхом выполняются. С пленницей такой разговор результата не давал.

Но ничего… Не зря все свое свободное время Гунналуг проводит теперь за шестью первыми скрижалями. Там наверняка найдется что-то, что сможет помочь. Надо в первую очередь отточить поиск нитей-мыслей, что витают в воздухе. Тогда можно будет отследить и мысли Всеведы, и мысли других людей, с ней связанных…

И скрижаль найдется…

* * *

Ярл Торольф Одноглазый видел, что мешает задумавшемуся колдуну своим присутствием в тесном закутке под кормовым настилом. И Гунналуг сам уделял ему так мало внимания, что Торольфу было просто неприятно сидеть рядом. И он, отодвинув полог, вышел в лодку, так и не спросив, что случилось с теми, кто был вне лодок. Два сокращенных колдуном дня – коснулись они всех людей или только трех драккаров. Просто забыл спросить, потому что разговор пошел о другом. А возвращаться без причины не хотелось.

Ярл осмотрелся. И причину сразу же нашел.

– Передай гребцам и воинам, – шепотом сказал он кормчему, – что колдун сильно на них сердится. Они сожгли дом, ради которого он сюда отправился, и там сгорела важная для него вещь. Пусть не шумят сильно, пока Гунналуг не отойдет, не то, да не допустит такого О́дин, Гунналуг нашлет на всех какую-нибудь медвежью болезнь…

Кормчий по имени Красный Нильс сам относился к Гунналугу с бо́льшим почтением, чем к своему ярлу. Нильс молча кивнул, закрепил весло в петле и прокосолапил к ближайшей низенькой скамье с гребцами. На лодке не обязательно было говорить что-то всем, если только не отдаешь команду. Можно было шепнуть ближним гребцам, они передадут дальше, и так весть пройдет от кормы до носового дракона.

Но теперь, после того, как весть была пущена по драккару, и ярл увидел, как настороженно притихли гребцы и воины, была причина снова заглянуть к колдуну и задать свой вопрос. Впрочем, заходить в закуток Торольф не стал, он просто отодвинул край полога и сунул за него голову.

– Я сказал команде, как ты просил… Можешь питаться их страхом…

– Я благодарен тебе. Я его уже чувствую и пью. Такие напитки, признаюсь, мне по вкусу. Я от них даже слегка хмелею.

– А мне вот что скажи… Ты сократил время…

– Да, на два дня. Так мы будем иметь запас времени, чтобы подготовиться к выборам. Они будут, судя по всему, нелегкими даже для меня.

– А что другие? Те, кто на берегу? Для них время…

– Для них время идет своим чередом.

– А команда? Моя команда?

– Что – команда?

– Они тоже ничего не ощутили?

– Они не могли не ощутить. Прорыв в два дня был заметным для любого. Это трудно было сделать, и отняло у меня много сил. И они ощутили это точно так же, как ты.

– Тогда почему никто, даже кормчий, не задал мне вопроса?

– Ты не понял? Они боятся… И меня боятся, а теперь и тебя боятся, потому что ты со мной. Для них это слишком большое чудо и утверждение моего могущества… Я постарался сделать так, чтобы они заметили, но молчали. Но молчат они только при мне. И у тебя только за спиной, я сам слышал, шепчутся. Потом, когда высадимся на землю, когда нас рядом не окажется, они будут рассказывать другим, и других тоже охватит страх. Все бонды на выборах будут об этом знать, и все будут бояться… И меня, и, опять же, тебя, потому что ты идешь со мной… Я буду обретать от их страха силу, ты будешь обретать от их страха власть… Так вот власть и сила делаются…

– Хорошенькое дельце… – одновременно и с восторгом, и с осуждением сказал ярл, и непонятно было, чего в его словах больше.

– Ничего особенно хорошего… – спокойно сказал колдун и тут же охладил восторг ярла. – Есть и неприятная сторона вопроса… Может быть, она в состоянии оказаться когда-то чрезвычайно неприятной, а может, наоборот. Но предугадать этого не дано никому. Ты обязательно должен помнить, что время не исчезает просто так и не появляется без причины. Время – это постоянная величина земного мира, одно из составляющих вещей нашего существования в земной жизни. Время не имеет значения только для жизни на небесах. Но мы без него жить не можем. И сейчас два вылетевших дня где-то в пространстве попросту плутают, не понимая ситуацию. Потом они сами разберутся и начнут поиски, чтобы вернуться в свой порядок. Каждого из нас будут искать по отдельности и всех вместе. И когда-то эти два дня, временно, запомни, временно вылетевшие, вернутся к тебе и ко мне, и к каждому на наших трех драккарах. Но нам не дано знать, когда кого это коснется и как скажется на нашей судьбе. Это может оказаться и спасением, и гибелью. Помни, что ты задолжал провидению два дня. Более того, это может случиться даже после смерти, и тогда ты на два дня вернешься на землю от костров Вальгаллы. И как ты поведешь себя, что будешь творить, даже О́дину неизвестно…

– Вот уж спасибо за такой подарок. А если эти два дня вернутся ко мне во время выборов? Если я тогда отстану? Я все потеряю?

– Маловероятно, что все произойдет так скоро. Обычно срок бывает более долгим. Но случается всякое. Здесь мы рискуем, как во всякой битве. Но нам нужно быстрее оказаться на месте, и мы идет на риск. Если мы не пойдем на риск, мы, скорее всего, опаздываем с подготовкой, и тогда нам уже и рисковать смысла нет. А так мы приобретаем шанс успеть, даже если в пути произойдет временная задержка. Но, естественно, задержка короткая.

Ярл Торольф Одноглазый только вздохнул.

– Еще скажи… Если ты все же выбьешь из женщины седьмую скрижаль… Как далеко будет простираться твое могущество?

– Бесконечно…

– Даже на всю Скандинавию?

– Для меня тогда не будет существовать стран и границ. Я смогу по всему миру перемещаться и быть везде одновременно.

– И никто не будет в состоянии с тобой справиться?

Гунналуг несколько секунд помедлил с ответом, потом неохотно сказал:

– Есть такое старое предание, что родится когда-то человек, который сможет править миром только своей мыслью, как правили когда-то своей страной властители Туле. Этому человеку не нужно будет колдовство. Ему чужды будут заклинания… Он будет воплощать все, о чем ни подумает, в жизнь. И все колдуны вынуждены будут служить ему, иначе он их просто уничтожит. Но это только предание, не более. Кроме того, есть мудрецы на Тибете, которые изучили все книги. Я слышал, таких трое. И еще, говорят, жив Великий Мерлин. Очень стар, но еще жив. С ним я даже тягаться не буду. Остальные колдуны будут мне подвластны.

Торольф, неожиданно для самого себя, наклонил голову в поклоне, хотя говорил многократно, что воин не должен кланяться.

– Я не буду тебе мешать. Погода, кажется, начинает портиться, и мне следует к ней присмотреться. Кормчий без меня не справится.

– Хорошо, присматривайся, только не закрывай полог. Ко мне гостья, чувствую, скоро прилетит… Нить в воздухе появилась… Не пугайте чаек… Моя гостья в этот раз будет в образе чайки…

Ярл, растерянно оглянувшись на множество чаек, как всегда, кружащих с криками над драккарами, отошел, оставив полог открытым. Предупреждать он никого не стал, потому что хорошо знал – моряки чаек никогда не пугают. Испугать чайку, а тем более, убить ее в море – скверная примета, а моряки приметам верят свято.

Погода портиться начала еще раньше, и Торольфу не было необходимости к ней присматриваться. Легкие штормовые ветра для этих морей были явлением естественным и привычным, никого никогда не пугали, и моряки умели с ними бороться. Просто ярл сам был достаточно поражен новым утверждением могущества Гунналуга и вообще подавлен разговорами о колдовстве и могуществе. Хотя Торольф знал уже о провале времени в два дня, но, когда это все было вслух повторено самим колдуном и в дополнение прозвучала весть о возврате двух дней неизвестно когда, это прозвучало не просто убедительно, но давяще на психику даже такого закаленного воина, как Одноглазый. Ярл в необузданной гордыне своей не хотел показать собственного смущения никому, но, если бы Торольф умел внимательно к себе присматриваться, он сам бы понял, что ощущал чуть ли не робость перед колдуном, и внутренне боялся, что эта робость видна посторонним. Сам он никогда не признался бы вслух и в другом, но готов был уже признаться самому себе в своем сожалении, что так необдуманно и рискованно прибег к помощи Гунналуга. Конечно, эта помощь существенна, но она начала уже и его самого тяготить и пугать. Кто знает, чего потребует колдун, когда Торольф станет конунгом. А запросы у него могут быть самыми угнетающими и даже неисполнимыми без потери воинской чести, которой Торольф Одноглазый весьма дорожил, поскольку больше ему дорожить было, как он часто сам говорил, нечем. Впрочем, это было неправдой, поскольку гораздо больше он дорожил собственным имуществом и так уже частично утерянным после ссоры с сыном. Сначала думалось, что через некоторое время сына удастся поставить на место и вернуть все, что пришлось отдать. Но прошло уже три с небольшим года, а Снорри ни разу не подставился отцу. И даже в этом походе он набрал себе для охраны только своих проверенных людей и шведов, которые были более склонны к нему, чем к Торольфу. Но дело здесь было вовсе не в том, что сын нечаянно и неожиданно для всех поумнел, просто Снорри Великаном руководила родная мать. Это Одноглазый хорошо знал. Но ее дни сочтены, болезнь скоро совсем прикончит старое злобное создание. И тогда сын станет полностью беззащитным в руках отца. И имущество вернется под управление одной руки. Тем более, если Торольф станет конунгом…

Гунналуг поможет и в этом, потому что сам этого Снорри недолюбливает и считает, как и отец, глупым и недалеким самовлюбленным человеком. Опять Гунналуг… Лучше бы, конечно, поменьше на него полагаться. Но, как думал Торольф, и колдуны не в состоянии предусмотреть, откуда и куда летит выпущенная из кустов стрела. А такие стрелы иногда, случается, из кустов вылетают. Конунгу будет не трудно найти опытных лучников для выполнения такой простой задачи. Человек без кольчуги от стрелы ничем не защищен. А неожиданность такого нападения не позволит ему и колдовские способности применить. Так вот и теряется могущество самых могущественных. Даже Кьотви, такой могущественный конунг, да еще всегда доспехами прикрытый, перед стрелой не устоял. Не устоит и колдун, если пожелает почувствовать себя хозяином нового конунга. Хотя так избавляться от врагов, несмотря на многие темные стороны своей биографии, Одноглазый не привык, и сам несколько тяготился подобными мыслями. Обычно он предпочитал действовать не чужими стрелами, а своим мечом. Но его меч против колдовства бессилен. И потому союз с колдуном был ярлу в тягость.

Но, с другой стороны, без Гунналуга было бы гораздо сложнее во всем, начиная с выяснения семейных отношений и кончая борьбой за титул правителя. Тем не менее и без Гунналуга обойтись было бы возможно, если собрать все силы, что есть в наличии, если не пожалеть денег и потратиться, чтобы нанять дополнительное войско из незнающих законов человеческих и всех прочих прибрежных жителей восходной и полуночной сторон. С такой силой можно было бы и на мнение бондов внимания не обращать, и попросту уничтожить всех претендентов на титул. Но… Но в этом случае претенденты могут собраться вместе, и даже под предводительством того же мальчишки Ансгара, сына Кьотви, если он вернется с мечом, уничтожить и самого Торольфа, и Снорри Великана. Да и неизвестно еще, чью сторону в этом вопросе занял бы Снорри… Конечно, одним своим присутствием на выборах, если не будет никуда высовываться, Снорри со своим войском оказал бы Торольфу большую поддержку. Люди всегда считают, что сын должен вставать на сторону отца. Но они не знают, видимо, что и такие сыновья бывают, как Снорри, которые все, начиная с жизни, готовы у отца отобрать.

Коротко поговорив с кормчим о погоде, Торольф отошел. Но, даже оказавшись на привычном для ярла месте – на носу драккара, над собственным носовым закутком, точно таким же, как кормовой закуток колдуна, он искоса продолжал наблюдать за кормой, чтобы найти еще одно подтверждение могущества Гунналуга или же, как ярл тоже в душе подозревал, его умения обманывать. И подтверждение не пришло, а прилетело. Большая серая чайка с темно-синими крыльями сначала села на мачту, осмотрелась, потом плавно, подруливая против ветра едва заметными движениями оперения, сделала полукруг над драккаром и с криком спикировала под полог к колдуну. Полог сразу опустился, а из-за него раздался интенсивный и продолжительный, на фразы похожий птичий гомон. Минуты не прошло, и Гунналуг полог открыл, как подумалось Одноглазому, выпуская птицу на волю. Но птица не вылетела, только сам колдун высунулся и пальцем поманил ярла, как манят на улице мальчишку-попрошайку. И, несмотря на всю унизительность этого жеста, осознавая эту унизительность и страдая от этого осознания, Торольф пошел под корму, как только что летела туда чайка. Пошел со страхом и, как сам понял, с ненавистью к зовущему из-за этого самого страха. Но чайки за пологом не оказалось, и вообще можно было бы предположить, что прилет птицы померещился, если бы не несколько птичьих перьев, упавших на медвежью шкуру.

– А где?.. – начал было Торольф, единственным своим глазом стараясь заглянуть колдуну за спину. – Птица…

– Она свое дело сделала, – спокойно сказал Гунналуг. – Я ее развоплотил… Это не живая птица – она рукотворная, но не может существовать долго без подкачки человеческой крови. Моей крови. Я своим птицам свою кровь вливаю, и потому они являются частью меня, меня понимают и часто издали говорят то, что мне нужно узнать. Я вижу то есть то, что они видят. Но таких, кому нужна подкачка крови, я сотворяю только для определенного дела. Из рукотворных лишь вороны живут долго, но тоже вдвое меньше обычных воронов.

Он провел рукой над перьями, оставшимися от птицы, и перья тоже растаяли, словно их там никогда не было. И это опять болезненно ударило по воображению Одноглазого, словно развоплотили его, словно его самого превратили в прах и тлен. И даже не в прах и тлен, а в ничто, превратили в воздух, который даже к костру Вальгаллы попасть не сможет. И при этом он понимал, что так может произойти и в действительности, если он когда-то вздумает пойти своим путем, и окажется, что Гунналугу следует двигаться совсем в другую, может быть, даже в противоположную сторону, и если не смогут помочь посланные лучники. И сам колдун, видел Одноглазый ярл, понимает все, что с Торольфом происходит, понимает и наслаждается этим, этим питается, как питается страхом гребцов. Может быть, даже про лучников догадывается.

– Гонец принес нам нехорошую весть, ярл… – между тем сообщил колдун.

– Ансгар…