Пепел острога

– Нет, тот гонец прибудет позже. Этот летал по нашему пути, чтобы сказать, где потерялся твой сын, потому что я не смог ему тоже, как и нам, сократить два дня. Я просто не нашел на реке его драккаров, потому что нить к Снорри была порванной.

– И что? Что сказал гонец?

Торольф, казалось, спросил с радостной надеждой. И колдун, разумеется, не мог не заметить этой надежды Одноглазого. Только ему показалось, что надежды эти связаны с ожиданием плохого. Торольф желал плохого.

– Извини, я опечалю тебя. Твой сын убит. Мой гонец наблюдал поединок, в котором сотник русов убил Великана ударом ножа в глаз. У вас с сыном, останься он жив, было бы теперь два глаза на двоих, но нож вошел слишком глубоко. Снорри умер сразу…

– Пусть О́дин встретит его так, как мой сын был того достоин, – чуть не с торжеством произнес Торольф, и даже непрошенная слеза то ли радости, то ли горя соскользнула на загорелую дочерна щеку из единственного его глаза.

– Пусть будет ярким его костер в Вальгалле… – в тон ярлу сказал колдун, понимая, что они с ярлом играют в одну игру и лицемерят друг перед другом.

– А его воины? – сразу же спросил Торольф, не желая забывать о главном. – С ним было полторы сотни. Они догонят нас?

– Они все погибли.

Этот удар был для ярла более огорчительным, и лицо Торольфа никак не смогло скрыть разочарования. Полторы сотни воинов пришлись бы ему перед выборами весьма кстати.

– Там была сотня Снорри из норвегов и свеев. И моя полусотня. Кто же победил их, колдун? Ты же говорил, там только сотня местных воинов… Даже не воинов, а охотников и бродяг, потому что настоящих воинов мы застали в остроге врасплох и всех перебили.

Ответ прозвучал настолько удивительно, что ярл потерял дар речи:

– Там никого больше и не нашлось. Но почти всех перебили десять лучников русов. И только остатки, вместе с твоим сыном, были добиты остальными. Десять лучников… Тебе бы хватило такого десятка, чтобы стать конунгом и без меня.

Колдун рассказывал какие-то сказки, которым ярл Торольф, естественно, не верил. Эти сказки можно детям на ночь рассказывать, но только не человеку, в тринадцать лет впервые взявшему в руки меч и убившему взрослого воина. С тринадцати лет Торольф воюет, и ни одного года не прошло, чтобы он не отправлялся в поход или в набег. И отлично знает, что невозможно десятку лучников уничтожить полторы сотни воинов. Конечно, встречались и ему среди русов и вообще среди славян даже отдаленных от восходных земель какие-то особые лучники, которые стреляли необыкновенно далеко и особенно точно. Это Одноглазый хорошо знал. Но такие лучники были, насколько он помнил, редкостью, и вообще, славяне больше пугали чужестранцев своими лучниками, чем показывали их. Конечно, со славянами Торольф воевал мало, он большую часть своих походов совершал в сторону Европы, где было много богатых поселений, которые грабить было не так трудно, как скрытые лесом славянские города. Да и добыча там была более значимой, а именно добыча в выборе похода всегда определяет направление, в котором движется войско. И Торольф отправлялся только туда, где добыча была наверняка не бедной.

И в своих набегах ярл накопил богатый военный опыт. Потому и не верил колдуну. Хотя, скорее, не следовало верить птице, которая нагородила чепухи. Не могут десять лучников перебить полторы сотни воинов. После первых же стрел воины просто прикроются щитами и пойдут в атаку, и сомнут лучников. Что-то произошло не так, как рассказывает Гунналуг. И что-то не так, возможно, произошло и со Снорри. И не стоит надеяться на его смерть, о которой так уверенно говорит колдун. Если есть ложь в части сказанного, невольно сомневаешься и во всем остальном.

Тем не менее в смерть сына Торольфу верить хотелось…

* * *

Ночное время еще не пришло, но все море вокруг лодок уже укутало непроглядной грязной и рваной темнотой, шумливой и неспокойной, грозящей издали перекатистым, грозно рыкающим шумом. Драккары шли один за другим, легко разрезая высокую волну и, казалось, не замечали непогоды, которая грозила вскоре перерасти в настоящий шторм.

По-прежнему над каждым из драккаров летали целые тучи чаек, многие из которых садились на мачты, реи и борта, и даже на отдыхающие в такую погоду весла. Чайки гомонили громко, предвещая ухудшение погоды, но тем неожиданнее в открытом море прозвучало карканье ворона, птицы вообще-то совершенно не морской, встречающейся на побережье повсеместно, но мало способной к длительным безостановочным перелетам от одного морского берега к другому. А от драккаров до ближайшей земли было уже по любым меркам далековато. И потому ярл Торольф Одноглазый ни на мгновение не усомнился, к кому прилетел этот ворон и какие он имеет клюв и когти. Так и оказалось – на корме отодвинулся полог, на скамьи гребцов упала полоса красного света, и полоса эта на мгновение пересеклась телом крупной птицы. И тут же полог опустился, а громкое карканье, перекрывающее даже неумолчный шум набегающих волн и свист ветра в вантах, раздалось уже из-за полога. В это трудно было поверить, но, судя по всему, ворон что-то рассказывал Гунналугу. Иначе чем речью такое карканье назвать было нельзя, потому что обычно карканье бывает одиночным, а здесь раздавались целые длинные фразы. И это должна была прийти весть о том, что случилось на реке Ловати, где боевой драккар Дома Синего Ворона намеревался остановить средний и мало приспособленный к сражению драккар наглого полугрека ярла Фраварада, не желающего считаться с реальной расстановкой сил в Норвегии.

Ярл Торольф Одноглазый не пожелал ждать нового унизительного приглашения колдуна и сам направился между скамьями гребцов по переваливающемуся с боку на бок драккару к корме. Однако ходить по неустойчивой лодке Одноглазый умел хорошо, не зря большую часть своей жизни он провел в набегах, и ни разу ему не потребовалось наклониться, чтобы рукой опереться обо что-то. Да и опереться можно было только о скамью, каждая из которых не достигала колена ярла. Такой поклон буре был для опытного моряка унизителен, и Одноглазый, избегая поклонов, шел уверенно. Но уже перед закутком колдуна, все еще слыша карканье птицы и изредка только слова самого Гунналуга, что-то спрашивающего у ворона, ярл остановился, не решаясь прервать такой важный разговор. Впрочем, ждать ему пришлось недолго. Карканье прекратилось, и Гунналуг, отодвигая полог, одновременно сказал, словно заранее знал, что Торольф обязательно будет рядом:

– Заходи, ярл. Сейчас дождь будет моросить, ни к чему тебе мокнуть.

Дождь заморосил сразу после этих слов, и сразу же после них Торольф Одноглазый шагнул за полог, торопясь услышать важные для себя вести. В этом колдун был незаменимым помощником. Кроме него, никто не смог бы держать ярла в курсе происходящих так далеко событий.

– Что-то важное?

– Очень важное, хотя и не совсем понятное, – сказал колдун, мрачно думая о своем. – Садись… И подожди…

Ворона в закутке не было, как не было недавно и чайки. И никто не мешал разговору, но колдун начать его не спешил. Потом привычным движением взял из мешочка щепотку порошка и нарисовал им в воздухе магический треугольник, который сразу загорелся. И огонь опять свободно висел в воздухе, создавая рамку, в которую колдун внимательно смотрел, шепча про себя какие-то слова, словно бы даже называя кого-то по именам. Но Одноглазый уже привык к этим треугольникам и не удивлялся, как удивился, увидев впервые. Он молчал, понимая, что нельзя прерывать акт колдовства и что это колдовство направлено на пользу ему самому. Наконец Гунналуг легко махнул ладошкой, загасив пламя треугольника, и опустил руки.

– Не знаю, что случилось. Слишком далеко, чтобы почувствовать нити… Короче говоря, дело обстояло так. Я послал тридцатирумный драккар своего Дома, на котором был колдун, способный воспринять мою весть, уничтожить драккар ярла Фраварада. Моя команда была выполнена. Но сначала меч, который Ансгар все же получил в руки, пытались выкрасть. Ярл послал опытного ныряльщика. Но там кто-то со стороны вмешался. Случайность… Какая-то славянская нелюдь помешала… Потом мой драккар уплыл ниже по течению и перекрыл русло Ловати цепью, на которую хотел поймать идущий по ветру драккар Фраварада. На такую уловку многие попадаются, чтобы избежать столкновения. Но Фраварад, к нашему несчастью, оказался опытным моряком, он не поплыл на цепь и пошел на таран, и носом своего драккара до половины разрезал борт моего драккара. Там завязалась схватка, и норвежцы, хотя их было меньше, побеждали моих воинов. Там было трое непобедимых бойцов. Сам ярл Фраварад, который всегда славился в мечном бою, и, помнится, даже Кьотви хвалил его за это. Потом какой-то очень крепкий дварф, который перерубил чуть не пятую часть моей команды своим топором. И, конечно, молодой Ансгар, который с мечом своего отца не знал равных ни среди своих, ни среди чужих. И валил всех, кто попадался ему под руку. Он одним ударом убил ярла моего Дома, не только опытного моряка, но и сильного воина. А потом оба драккара, поврежденные при столкновении, развалились, и все воины, живые и мертвые, ушли под воду.

– В доспехах никто не может плавать, – торопливо и почти с радостью сказал Торольф. – Ансгар утонул?

– Утонули почти все. Лишь несколько человек сумели уплыть на обломках, но Ансгара среди них моя птица не нашла, хотя специально долго кружила над ними.

– Ансгар утонул… – словно себя похвалил, сказал Торольф с удовлетворением.

– В том-то и дело, что это неизвестно, – сердито сказал Гунналуг.

– В доспехах не плавают… – повторил ярл, уже почти чувствуя себя конунгом.

– Я только что прямо перед твоими глазами смотрел в магическом огненном треугольнике лица всех, кого валькирии брали под руки, чтобы ввести в ворота Вальгаллы и представить Одину. Там не было ни Ансгара, ни Фраварада. Там даже дварфа не было, а дварфов, как я знаю, О́дин особо уважает и берет в Вальгаллу охотно, хотя они и редко погибают в бою, потому что не много воюют и живут по пять столетий.

– Как же так? – не понял Одноглазый. – Ансгар был в доспехах?

– Я специально спрашивал об этом птицу. Она видела бой от начала до конца. И даже описала мне доспех мальчишки. На нем была византийская легкая кольчуга с пластинчатым усилением на груди и византийский же шлем с золотой насечкой.

– Да, это его обычный доспех, я помню, – сказал Торольф.

– В доспехе был и ярл Фраварад.

– В доспехах не плавают, – в третий раз сказал Одноглазый, сам себя уверяя в лучшем для него лично раскладе событий. В нем опять вспыхнуло недоверие к колдуну, как недавно, после прилета первой птицы-гонца. Что-то колдовские гонцы темнят и путают, или сам колдун плохо понимает их язык, но не хочет в этом сознаваться.

– Я соглашусь с тобой, что в доспехе не плавают. Они и утонули, наверное. Но среди мертвых, принятых в Вальгаллу, их нет, хотя оба погибли с оружием в руках и во время боя. Они не бежали, чтобы их можно было не пустить в Вальгаллу и отправить в хель. Я смотрел в магическом огненном треугольнике и хель. Туда попало только двое участников этого боя. Один швед и один норвежец, которые слишком сильно дрожали и защищали себя, когда следовало защитить собрата. Больше никого. А Фраварад с Ансгаром словно развоплотились. Или, что еще более невероятно, каким-то образом выплыли.

– Могли они попасть в Вальгаллу раньше остальных?

– Я не могу посмотреть, что творится в самой Вальгалле, – усмехнулся Гунналуг. – Это чертог О́дина. Туда невозможно заглянуть и невозможно никого послать. Для удовлетворения любопытства туда следует сходить, а живым это удается редко. С седьмой скрижалью на руках я, возможно, и сумел бы одном глазом подсмотреть за Одином. Но без нее в этом вопросе я полностью бессилен.

Ярл, сидя, выпрямился. Слова про один глаз показались ему оскорбительными, хотя, конечно же, колдун никак не имел в виду самого Одноглазого. Но Гунналуга, мало привыкшего считаться с окружением, движение ярла ничуть не смутило.

– Да я и надобности в этом пока не вижу. Магический огненный треугольник показывает всех, кого туда уводят… Всех, и многих я узнал… А вот Фраварада с Ансгаром там не было.

– Где же они?

– Боюсь, что они живы, хотя и остались без драккара.

– В доспехах не плавают, – в четвертый раз сказал Торольф, теперь уже сердито, потому что сам хорошо знал, каково оказаться в воде в доспехах. Его самого однажды спасла только мель. – Мель… Они попали на мель…

– Тогда птица увидела бы их.

– Так где же они?

– Пока не знаю. Но скоро буду знать… – зло сказал Гунналуг.

И посмотрел на ярла таким взглядом, что у Торольфа волосы на спине зашевелились.

Смотреть колдун умел грозно и уничтожающе.

– Узнавай… – все же сказал ярл сердито и торопливо вышел из закутка, словно испугавшись своей же сердитости, вернее, не самой своей сердитости, а реакции Гунналуга на эту сердитость…

Глава 5

Овсень понял и вспомнил, и в голове растеклось тепло от ожидаемой возможности и одновременно опасения, что ожидания окажутся напрасными. Но сотник решительно отмел опасения, потому что хорошо помнил предупреждение жены: если сомневаешься – лучше не берись. Чтобы сделать дело, надо в него верить и необходимо очень сильно хотеть, заставлять себя хотеть. В противном случае будет только вред. И он взялся за дело решительно, понимая, что спасти Велемира может только он с помощью камня Всеведы. Как всегда бывало в серьезные решающие моменты, сотник сумел сосредоточиться.

Волкодлачка, прогибаясь передними лапами и слегка облезлым, как у всех настоящих волков летом, хвостом пошевеливая, отступила, когда сотник встал перед раненым на одно колено, но далеко не ушла, наблюдая за происходящим, словно понимала, что сейчас произойдет.

– Есть чем кольчугу разрезать? Клещи, еще что-то… – обернулся сотник к воям.

Кузнечные инструменты никто с собой в походе, конечно, не возил. Был только молоток и гвозди, чтобы подбить подкову коню, а лоси совсем обходились без подков, у них копыта и без того широкие и крепкие, не стирались долго. Да и вообще воинам свойственно больше оружием работать, чем кузнечными инструментами.

– На погорелой кузне, если поискать… Сгонять коня?

Это заняло бы слишком много времени. Искать инструменты придется, но позже. Да и вполне можно было обойтись без инструментов.

– Долго… – кто-то ответил за сотника.

– Ладно… Так попробую… Солнце не загораживайте… Солнце – жизнь… – Овсень сделал рукой торопливый знак, и вои с одной стороны быстро расступились, чуть не в сторону шарахнулись. – Я же велел раненых искать. И допросить… Отойдите все… Не мешайте…

Рядом с молодым десятником остались только сам сотник, девять стрельцов, переживающих за своего десятника, и волкодлачка, непонятно суетящаяся, заходящая то с одной стороны, то с другой, и этими движениями словно бы торопящая сотника.

Овсень полез к себе под кольчугу и вытащил висящий на шейном шнурке меховой мешочек, из этого мешочка бережно достал беловато-желтый полупрозрачный камень. И напряг память, вспоминая, чему жена его учила. Память Овсеня не подвела, хотя сам он до этого ни разу заговорным снадобьем жены не пользовался. Вздохнув, сотник начал медленно водить камнем над раной, а потом тихо и проникновенно, сам чувствуя и ощущая все сказанное, зашептал и слова заговора:

На море на Окияне, на острове БуянеЛежит бел-горюч камень Алатырь.На том камне стоит стол престольный,На столе сидит красна-девица,Швея мастерица, заря-заряница,Держит иглу булатную,Вдевает нитку рудо-желтую,Зашивает рану кровавую.Нитка оборвись – кровь запекись!Нитка оборвись – кровь запекись!Кровь запекись!Бел-горюч камень Алатырь —Всем камням в мире отец.Из-под камушка, с-под АлатыряПотекли реки, реки быстрыеСредь лесов, полей,По земле по всей,Всему миру на пропитание,Всему миру на исцеление.Ты, струя, не струись,  —Кровь-руда, запекись!Кровь-руда, запекись!Кровь-руда, запекись!..

Заклинание было длинным, и многие его части многократно повторялись. И хотя читать его полагалось скороговоркой, все же слова тянулись, как нити, от сердца Овсеня, и из руки с камнем, кажется, перетекали в рану. Вроде бы и дело для воина не сложное, но по лбу сотника градом струился пот, заливал глаза, и самому ему казалось, что руки наливаются болезненной тяжестью и еле-еле над раной шевелятся, словно совсем не осталось в них силы. Более того, у Овсеня было ясное ощущение, что из его рук через камень не что-то другое, а именно его немереная сила перетекает к раненому, подкрепляя его истощившиеся силы и давая возможность молодому телу бороться с болью и с таким тяжелым, почти смертельным ранением.

Закончив, Овсень медленно, с натугой, словно невероятно тяжелую вещь, отнял маленький камень от раны, глянул и сам удивился больше других, увидев, что кровь почти полностью остановилась. Молчали изумленные стрельцы, уже приготовившиеся расстаться со своим молодым десятником. И только волкодлачка, словно в благодарность, лизала руку, все еще зажимающую в пальцах Алатырь[71].

А сам Велемир вдруг вздохнул глубоко, с хрипом, а потом закрыл глаза, то ли потеряв сознание, то ли уснув, но теперь дышал ровно, почти безмятежно. Наверное, сказался упадок сил, и десятник не мог больше сопротивляться ранению сознательно, однако после сильного заговора организм уже сам мог справиться, и он справлялся, заставив разум отдыхать.

От сквозного ранения в грудь в районе сердца обычно умирают быстро, если не гибнут сразу, как случается чаще всего. Если сразу не погибли, какое-то еще время остаются в ясном сознании. Но бессознательное состояние никогда не переходит в сон, если человеку не суждено выжить. Сам Овсень ни разу еще не видел, чтобы люди с таким ранением потом встали на ноги. Не видел даже, чтобы они засыпали. А Велемир явно не сознание потерял, а именно уснул, и уснул, умиротворенный после заговора. О добром сне говорила и синеватая жилка, пульсирующая у него на горле с левой стороны. Если жилка пульсирует, значит, жизнь в теле держится – это известно всем. Глядя на эту жилку, Овсень вздохнул с облегчением.

– Отнесите его… – хотел сказать сотник, но вдруг вспомнил, что и нести-то десятника, по сути дела, некуда. От Куделькиного острога ни одного дома не осталось. – Нет… Не трогайте… Шалаш сделайте и в шалаш положите. Нет… Прямо над ним шалаш сделайте, чтобы не шевелить… Пусть спит… Не тревожьте… Что там с пленными? Есть пленные? Что говорят?

* * *

Славянские сложные луки, конечно, хороши в бою, и нет против них ни спасения, ни оружия защиты. Но вот когда существует необходимость добыть пленных, раненых они слишком мало оставляют, потому как удар стрелы настолько сильный, что с близкого расстояния его ни одна броня не выдержит, даже булатная, и из пробитой груди после удачного выстрела часто торчит только оперение. А близкое расстояние для стрельца – это когда можно не брать в учет тяжесть самой стрелы и ее кованого и закаленного четырехгранного наконечника[72], то есть стрелять прямо туда, куда хочешь попасть. А это приблизительно сотня шагов нормального человека. С такой, и даже более короткой дистанции и поражали урман стрельцы десятника Велемира, и рассчитывать на наличие легкораненых было возможным только при неточном выстреле, чего стрельцы себе, конечно же, не позволяли. Стрелы пробивали не только щиты и кольчуги, но и крепкие кованые шлемы, когда попадали в головы, не говоря уже о шлемах кожаных, которых было большинство. В итоге из всех воев, что пали под стрелами стрельцов десятки Велемира, осталось только шестеро раненых, но все раны были настолько тяжелыми, что надежды на выживание не подавал никто, а половина даже говорить не могла и доживала последние свои мгновения на земле. А в скоротечной рукопашной схватке, когда оставшиеся грабители попали в засаду, на них попросту срывали свой гнев потерявшие свои дома и родных людей вои сотни, и после таких яростных, со всей ненавистью нанесенных тяжеленных ударов, тоже практически не оставалось раненых. Лишь трое полностью изувеченных, дотягивающих последние свои минуты грабителей захлебывались в собственной крови. А информация была необходима.

И никто из раненых по-славянски не разговаривал или просто разговаривать не хотел. Из воев славянской сотни никто не разговаривал по-урмански. И допрос, если это можно назвать допросом, свелся всего к нескольким фразам, одинаково звучащим на разных языках[73], или же приходилось пользоваться жестами. С ранеными пришлось торговаться. И, чтобы они отвечали на вопросы, им давали в руки меч. Умереть с мечом в руках почетно. Но это не обучало знанию чужого языка. Однако даже так вои смогли выяснить, что три драккара должны ждать урман ниже по течению, а всего приплыло на грабеж шесть больших лодок. Три лодки уплыли с рабами. Остальные должны были догонять. Большего добиться от истекающих кровью диких разбойников не удалось. Или они не понимали вопросов, или просто не желали отвечать, а во многих случаях и не могли. Но ранения им никто залечивать не стал, да и невозможно, наверное, было залечить такие ранения. И даже перевязку раненым не делали. Несущий смерть достоин смерти и получил то, чего достоин. Он сам знал, на что идет, и нашел не то, что искал, а только и именно то, что заслужил. Это справедливо.

Проследив за тем, как строят шалаш для уснувшего Велемира, дав при этом несколько советов по уходу за раненым и выслушав результаты допроса, сотник молча и мрачно взобрался на своего лося Улича, уже своим поведением показывая, что и всем другим воям тоже пора вспомнить о стоящих где-то ниже по реке трех драккарах. С раненым десятником стрельцов Овсень приказал остаться двум самым возрастным своим воям, но не потому, что они могли стать обузой в коротком и стремительном походе, таких воев в сотне не было, а только потому, что у них, много на своем веку повоевавших, было больше опыта в выхаживании раненых. Там же, в шалаше, натолкнув Овсеня на новую мысль, улеглась у ног десятника и волкодлачка. А мысль, пришедшая в голову сотника, была проста, хотя лично для него и чрезвычайно болезненна.

Еще раньше, после поединка с урманским великаном, Овсеню показалось, будто бы он почувствовал в оборотне, во взгляде желтых глаз что-то родное. Сразу это не насторожило, хотя вызвало в глубине души какую-то слегка щемящую тоску, и мысль время от времени возвращалась к ушедшему уже ощущению. И только позже подумалось, что жена его, Всеведа, знала много заговоров, мыслила всегда не так, как большинство людей мыслят, и могла таким образом, превратив дочерей в животных, попытаться спасти их. Возможно, волкодлачка и есть Добряна, хотя у старшей дочери сотника глаза были темно-синими и глубокими, а не желтыми, как у волкодлачки. Но кто знает, как происходит обращение и что с цветом глаз происходит? На этот вопрос только сама Всеведа и могла бы, наверное, ответить. Однако, если это была не Добряна, то отчего же она так яростно бросилась в бой за сотника во время поединка с урманским великаном, а потом преданно потянулась к Велемиру, жениху Добряны, что же она у ног спящего раненого устроилась, словно собралась охранять его покой. Есть во всем этом большая загадка. Но разобраться до конца Овсень не мог из-за недостатка времени и потому оставил дело до лучших времен, и себя не обнадеживая никакими ожиданиями, и другим ничего не сообщая. У него сотня воев на попечении. Надо было делом заниматься. Остальное тем или иным образом разрешится позже, если вообще появится возможность разрешить это, не зная в подробностях сути оборота. В сотне своего ведуна не было, и объяснить возможность или невозможность надуманного Овсенем никто не мог.

Как только вперед ушла разведка из двух конных пар, перед тем, как самому тронуть пятками Улича, сотник осмотрелся, оценивая взглядом результат короткой битвы с дикими скандинавскими грабителями, и тут его внимание привлекла качнувшаяся ветка дерева на опушке леса. Сами по себе ветки, как знал каждый вой сотни, не имеют обыкновения качаться одиночно. Если одна качнется под ветром, обязательно должна качнуться и другая. Если другая не качнулась, значит, первую кто-то непреднамеренно или преднамеренно качнул.

– Живан… – тихо позвал Овсень, не показывая рукой, но указав глазами без поворота головы. – Там… В лесу кто-то…

Это мог быть и урманин, по какой-то причине углубившийся в лес, следовательно, опасный, и такую опасность необходимо было ликвидировать до того, как сотня выступит. Это мог быть и кто-то из беглецов, покинувших во время пожара острог, осторожно блуждающий по лесу, опасаясь попадаться на глаза кому-то. Это мог быть и просто дикий зверь, привлеченный запахом обильно пролитой крови. И вообще мог оказаться кто угодно и что угодно, но оставлять такой знак без внимания было нельзя…

Живан кивнул, небрежно тронул коня пятками и стал неспешно заезжать сбоку, совсем в другую сторону глядя. А рука уже сулицу[74] за древко зажала. Живан с сулицей умел управляться, как никто другой, и даже не всегда метая ее, а используя порой то вместо легкого копья, то даже вместо меча.

– Стрельцы… – только позвал Овсень, совсем не повышая голос.

Те еще стояли рядом с шалашом, все слышали и все поняли. Никто не поторопился, чтобы не спугнуть неизвестную опасность, просто, если посмотреть со стороны, вои стали собираться в дорогу, как и все другие собираются, и потому прошли к своим лосям, некоторые к объекту внимания умышленно спиной встали. Но только они оказались в седлах, как одна рука каждого уже была рядом с налучьем, вторая рядом с тулом. Сотник знал, при необходимости в ладоши хлопнуть только один раз едва-едва успеешь, а девять стрел уже сорвутся с луков и полетят точно в цель. В такие моменты, когда требуется выстрелить быстро и точно и нет времени на выбирание удобного момента, стрельцы обычно не тетиву натягивают, а лук вперед левой рукой выбрасывают, удерживая пальцами другой руки тетиву. В этот момент они сами себе вытянутой левой рукой цель показывают и не промахиваются по ней. Точно так же стреляют и тогда, когда цель приходится искать во время быстрой скачки. Правда, на лосях быстро не скачут, но стрельцы иногда и на лошадей пересаживаются, и противник бывает на лошадях и быстро перемещается. В эти моменты стрельба с указующей руки тоже бывает наиболее эффективна, хотя, конечно, прицельность при таком способе теряется, и потому стрельцы предпочитают пользоваться статичной позицией.

Но приготовления, к счастью, оказались напрасными. Ветка дерева снова шевельнулась, потом раздвинулись кусты, что закрывали ствол того же дерева, и на придорожную поляну вышел и, перешагивая через трупы скандинавов, двинулся прямиком к Овсеню, слегка пошатываясь, косолапый человек невысокого роста, одетый в звериные шкуры, которые русы одеждой могли звать только условно, потому что в их понятии одежда должна быть другой.

Сотник издали только по одной характерной походке, да и по одежде, конечно, узнал шамана из недалекого становища племени коми, которое тоже относили к сирнанам, хотя коми и жили более дикой жизнью, чем пермяки. Шаман, носящий в дополнение к своему длинному и труднопроизносимому собственному имени еще и славянское имя Смеян, частенько наведывался в острог, и потому его все хорошо знали. Знал и Овсень, нередко принимавший Смеяна в своем доме. Вернее, жена сотника Всеведа принимала шамана и имела с ним долгие беседы на темы, которые были совсем непонятны хозяину дома. И потому он разговоры эти никогда не слушал. Но сейчас никто не поехал навстречу шаману, никто не сказал ему приветственного слова, потому что все ждали слов от него, и слов подробных, объясняющих ситуацию. И весь внешний вид шамана говорил: тому есть, что сказать.

Смеян был без обычной своей рысьей шапки со звучными серебряными бубенчиками, вшитыми в матерчатую опушку, спереди волосы были растрепаны и полны репьев, а сзади в разные стороны торчали, как крысиные хвосты, две жесткие косички. Не было в левой руке привычного посоха, обвешенного множественными костяными оберегами рода и становища, а в правой не было главного шаманского инструмента, без которого он никогда не мог обходиться, – бубна. Даже в Куделькин острог шаман всегда приходил с посохом и бубном. Меховая одежда, которую шаман не снимал даже летом, во многих местах была порвана и высвечивала голое худое тело, местами ободранное и расцарапанное.

При виде такого растрепанного и помятого шамана Смеяна с растерянным и окровавленным лицом даже Овсень слез с Улича и шагнул ему навстречу. Другие вои с лосей и лошадей не слезли, но сразу создали круг, внутри которого оказались друг против друга сотник с шаманом.

– Что с тобой такое случилось, Смеян? – спросил сотник сразу, хотя раньше при визитах шамана в острог, когда приглашал его к себе, пользовался обычаем самих сирнан, которые сначала угощали гостя, и только потом, если считали это возможным, задавали вопросы. Сейчас ни пригласить было некуда, ни угостить особо было нечем, и вопросов у всех накопилось через край. Да и самому Смеяну, несомненно, хотелось что-то рассказать, и именно ради этого он шел к русам.

– Я не знаю… – растерянно произнес шаман. – Я пришел в Куделькин острог пожаловаться и увидел, что с острогом стало… Почувствовал людей здесь и сюда пошел…

– Ты увидел нас с горы? – удивился сотник, хорошо знающий, что с горы, на которой стоял острог, этот участок дороги и леса не просматривался.

– Нет, я не увидел, я – почувствовал…

Смеяну прощались такие странности, которые вызвали бы дополнительные вопросы к кому-то другому. Шаман, он и есть шаман, он чем-то сродни волхвам и ведунам, и потому с ним разговаривать следует не как с простым человеком.

– А на что ты жаловаться пришел? – задал естественный вопрос десятник Живан, тоже хорошо знающий шамана.

– У нас в становище всех убили. Третьего дня еще. Приплыли дикари с соломенными волосами и всех убили. У них очень сильный колдун, и мы не могли ни сопротивляться, ни убежать. Я хотел остановить их своим заклятьем, только один раз в бубен ударил, когда колдун взмахом руки вихрь вызвал, и меня смяло, как шапку, меня по всем кустам таскало, потом просто выбросило в кусты на далекий берег. И уже без шапки. Меня не убили, наверное, только потому, что за мертвого приняли. Я половину дня и ночь мертвым лежал. Сам думал, что мертвый. Когда я встал, однако, в становище уже не было никого живого.

– Они кого-то забрали с собой? – мрачно спросил сотник.

– Только трех девушек. Остальных всех убили. Трех девушек среди убитых не было. Я следы смотрел. Их в лодку увели. Большая лодка.

– А вас сколько всего было? – спросил Живан.

– Десять, десять, и еще половина.

Это был обычный для сирнан способ счета.

– У нас убили больше, пока нас не было, – заметил Овсень. – А мы убили их еще больше. Ты видишь? Мы наказали их и за твое становище, Смеян. Твоим сородичам будет спокойнее в верхнем мире – они отомщены.

– Я не о мести пришел просить. Сирнане не любят мстить. Кто плохо сделает, тому самому бывает потом плохо. Я пришел пожаловаться, чтобы и с другими так не поступили. А где колдун? – спросил шаман. – Его тоже убили? Я хотел бы посмотреть на его бубен. Он очень сильный колдун, и бубен у него должен быть хороший.

– Мы не успели с ним познакомиться, – серьезно сказал Овсень, который воевать против колдунов не любил, и никогда прежде с таким не встречался в боевой обстановке, хотя много слышал о том, как некоторые ведающие вмешиваются порой в дела походные, мешают или помогают. Да и жена говорила, что такое может статься, и происходит нередко. Даже она может, если будет необходимость, хотя никогда раньше не пробовала. – Поищи, может быть, он среди убитых лежит. Я буду только рад этому.

– Колдун сильный был. Я тоже сильный шаман, но колдун сильнее. Он сам мог убивать на расстоянии. Он опасный. Он умеет делать такие вихри, которые я остановить не могу. Они все сметают, и меня смело, как осенний лист. И шапку унесло, и бубен.

– Может, в него попала одна из первых стрел и он просто не успел ничего сделать? – предположил Живан. – От первой стрелы никакая магия не спасет. Не родился еще человек, который полет стрелы увидит.

– Не люблю я с колдунами дела иметь, – теперь и вслух признался Овсень. – Против меча должен воевать меч. Поищи, Смеян, его здесь, чтобы нам впредь быть спокойными. Но нам пора завершать начатое. Разведка возвращается. Да, Смеян, ты умеешь обращаться с ранеными. Я заговорил рану Велемира, камнем Алатырем остановил кровь. Не знаю, что дальше с ним будет. Сейчас он спит. Если проснется, помоги ему. Что понадобится, спрашивай у часовых. Они тебя и накормят. И поищите колдуна, поищите. Хотя он мог уплыть на первых трех лодках. Или даже на трех оставшихся лодках сидит. Смеян, посмотри Велемира, прошу тебя.