Пепел острога

Шаман всплеснул руками.

– Как раненому помочь… Я почти ничего не могу без бубна. Я не знаю, где мой бубен. Мне надо искать его или сделать новый. Я не могу даже лечить без бубна. И колдуна я без бубна не чувствую. Вас здесь почувствовал, а колдуна не чувствую. Бубен – моя вторая голова. Которая видит то, что первая не видит, и меня направляет на место.

– Мы найдем твой бубен или сделаем тебе новый. Присмотри за раненым. Хотя бы попои его, если попросит. И не пугай мою волчицу. Пусть она лежит в шалаше. А часовые пока соберут рухлядь. Эти дикари растащили меха по всей поляне.

– Я без бубна совсем не я. Был бы бубен, всем помог бы, и себе помог бы, и раненому. А без него как?.. Без бубна не пойдешь в «путешествие»[75] – не получится…

Смеян все так же растерянно посмотрел на волкодлачку, а она вдруг стрелой выскочила из шалаша, размахивая хвостом, пробежала три круга вокруг шамана, словно играла с ним, и умчалась прочь через кусты.

– Это же… – начал было удивленный шаман.

– Да… – коротко прервал его сотник. – Ты и без бубна, вижу, почувствовал. Это оборотень, как мы думаем. Не бойся. Она добрая. Мне кажется, она тебя знает, и не однажды раньше принимала у себя в доме, приносила тебе в угощение баклажку хмельного меда. Но об этом потом… Мы поехали. Волкодлачка сама прибежит. Когда прибежит, пусти ее в шалаш. И поищи, поищи колдуна. Мне не нравится война против колдунов. Очень не нравится.

Мысль о колдуне никак не давала Овсеню покоя, словно чувствовал он какую-то связь между собой и этим незваным порождением чужого разбойного мира, что так неожиданно вторгся туда, где его не ждали и встречать не намеревались. Некая невидимая нить вдруг протянулась из середины груди, ушла в голову, перепуталась с мыслями и куда-то дальше потянулась, но куда именно она тянулась и где заканчивалась, было непонятно.

Мысленный образ колдуна его отчего-то основательно волновал. А волнение, знал Овсень, не возникает из ничего. Понять бы, отчего оно возникло, и можно бы было какие-то вопросы решить. Так Овсеню казалось…

* * *

В короткий поход выступили строем, и сотня, недавно еще переживая горе, превратившаяся в толпу, вернулась к привычному не слишком строгому порядку легко. С разведчиками встретились в поле на половине пути к погорелому острогу. Там, где дорога огибает высокий выветренный каменный столб, похожий на согбенную человеческую фигуру, и чуть-чуть отклоняется вправо. Кони и люди от скачки дышали одинаково учащенно. Только лоси были еще спокойны. Но они своей выносливостью всегда славились. Не бегали быстро, но бегали долго…

Разведчики доложили, не успев перевести дыхание:

– Три «дракона», сотник… Стоят за вторым поворотом около песчаной косы, где оплавленные камни. Носами к берегу, но один от двух других в отдалении. Словно друг другу чужие.

– Людей там?..

– Мало… Человек по пять, пожалуй, на каждом. Мне показалось, это раненые. Видно плохо, раненые под бортом сидят, но то ли стоны, то ли ругань – я не понял – слышны. Язык у них такой – ругачий. Простое говорят, как лают. Вот откуда только у них столько раненых набралось?..

– А ты что, думаешь, наши дружинники сдались без боя? – сердито спросил Овсень. – Их три десятка было. Наверняка к пятнадцати раненым можно три с лишним десятка убитых добавить. Каждый перед смертью обязательно по дикарю положил, если не больше.

– Да, – согласился разведчик. – Дальше за острогом, рядом с первым поворотом реки, устраивали погребальный крадо. Трудно сказать, скольких пожгли, но костер был большим. Дерев для него нарубили с десяток…

– Княжеская дружина свое дело знает, – согласился и Живан. – Вои они были отменные, словно каждый с мечом в руке родился. А мы все ж лучше дружины отвоевали. Интересно, сколько человек уплыло к морю, и сколько их вообще было.

– Неизвестно, как мы бы отвоевали в осаде, а не в засаде… – возразил Овсень. – И была ли вообще осада? Скорее, изъездом[76] взяли… Потом разберемся, что там произошло, если разбираться надобность будет. А сейчас будем думать, как драккары их брать. И вот что… Погорячились мы сперва, не подумавши. Сейчас горячиться не след. Мне разбойники живыми нужны. Хочу их воеводе в подарок отправить, чтобы дознание учинил. А кого-то и выменять можно будет на своих. И не мне, стало быть, одному. Поехали-ка. Ближе к месту все рассмотрим. Часовых они хоть выставили?

– По одному человеку сидят на носу. Двое вообще спиной к берегу. Считают, раз на берег такие силы спустили, теперь некому будет на них руку поднять, – сказал старшина разведчиков.

– Руку поднять можно, – заметил сотник. – Но опять повторяю – не оружную. Живыми брать. Не забивать до смерти. Если только…

– Что? – за всех спросил десятник Живан.

– Если только колдун там окажется… Уж больно страшным его Смеян описал. Я про их колдунов тоже кое-что слышал, и вообще, когда колдун в войну вмешивается, жди беды. Не давать колдуну первому начать. Стрельцов расставить подале друг от друга. На каждый драккар по три человека. Если колдуна увидите – сразу стрелу ему. Три стрелы в полный разгиб лука[77]. Все девять, с разных сторон летящие, не отобьет…

* * *

До нужного берега добрались быстро. Сотник вместе с разведчиками, с Живаном и со старшим из стрельцов вислоусым Белуном, оставшимся за Велемира, взобрались на пригорок и оттуда внимательно рассмотрели отдыхающие у берега драккары. Сверху драккары вовсе не казались такими хищными и злобными, как вблизи, и даже отдавали чем-то детским, игрушечным. И трудно было воспринимать их всерьез, как грозные боевые лодки. Но обманчивость такого взгляда знали все, в том числе и сам Овсень. И потому проявляли осторожность. Такая же осторожность необходима была и в дальнейшем, чтобы захватить скандинавские суда быстро и без потерь. А Овсень всегда старался избежать потерь, если была к тому возможность, поскольку новых достойных людей в сотню в далекой Бьярмии набрать было сложно. Но и это была не основная причина, поскольку сотня существовала уже долгое время, и каждый вой в ней был другому вою не только товарищем и другом в бою, но и соседом в жизни, а часто и родственником. И потому все старались друг друга беречь и поддерживать, и сам сотник этого правила придерживался в первую очередь.

Дело, затеянное Овсенем, даже внешне было не слишком простым. И здесь охотники и следопыты становились более необходимы, чем воспитанные с детства с мечом в руках дружинники. Дружинники могли бы организовать стремительную атаку по совершенно открытому песчаному берегу, хотя стремительность там сильно тормозилась бы песком, по которому скакать быстро лошадям бывает трудно. Но эта атака все равно была бы замечена издали, и первые ряды атакующих были бы встречены стрелами. К драккарам же подобраться следовало, как мыслил сотник, незаметно, скрадно, как это умеют делать следопыты и охотники. А незаметно подобраться можно было только малым числом. Более того, к первому, где часовой не дремал и сидел лицом к берегу, вообще подбираться лучше всего было вплавь, со стороны кормы. Да и к другим, наверное, тоже по воде лучше, чтобы часовой с первого драккара не поднял тревогу. Но главная сложность состояла в том, чтобы атаковать все три лодки одновременно, чтобы после захвата первой вторая и третья не успели оттолкнуться от берега и выйти на середину реки, где их было бы не достать. И как этого добиться, как рассчитать время, как дать сигнал – это следовало, как делалось обычно, согласовать.

– Говорите, кто как видит… – предложил сотник.

У него была старая и добрая привычка – опросить всех, кто имеет, что сказать, а потом принимать собственное решение. Причем решение это могло быть и согласным с чужим мнением и полностью противоположным ему. Овсень никогда не боялся пользоваться чужими советами и не считал, что это показывает его командирскую несостоятельность. А состоятельность, по его мнению, в том и заключалась, чтобы из многого уметь выбрать лучшее.

– Два подхода… – сразу сказал Белун, привыкший излагать свои мысли предельно кратко, хотя и не всегда логично, а иногда и вообще косноязычно. Это происходило, видимо, потому, что Белун сам был наполовину сирнанин и часть жизни провел в сирнанском стойбище, где все говорили на своем языке. И иногда в речи Белуна вдруг проскакивали целые фразы, никому из окружающих непонятные. Чтобы быть всегда понятым, стрелец старался говорить как можно меньше и короче, что являлось другой стороной той же медали. Но все привыкли к такому изложению и вислоусого стрельца понимали. – Подплыть под водой. Поющую стрелу[78] запустить – сигнал, которого все будут ждать. Сверху смотреть: как все готовы, тогда стрелу и пускать… Это если будем их на «драконах» захватывать. А нам самим «драконы» нужны? Если не нужны, то можно их просто поджечь стрелами. Тогда дикари на берег выскочат. Там их лосями и лошадьми сомнем…

Другие ничего не предложили, только согласно закивали головами, одобряя слова стрельца.

– Драккары можно сжечь, но только после допроса пленных, – сразу решил Овсень. – Вдруг другие драккары еще недалеко ушли? Вдруг они договорились о встрече? Будет на чем догнать, если нас впереди ждут. Потом, все ли раненые смогут с горящих лодок выскочить? А нам они живые нужны. Чем больше их будет, тем больше обменяем. Потому будем действовать по варианту с поющей стрелой. Спускаемся. Пора выбирать, кто пойдет.

Вои сотни внизу уже готовились к бою. Но сотник сразу охладил их пыл.

– На каждый драккар идет по три человека. Из оружия с собой только ножи. Чтобы себя при случае защитить.

– Урмане тоже не мальчики, – заметил Живан. – Они, даже раненые, мечи не оставляют и просто так не дадутся. Драться будут, как всегда, даже лежа.

– Ладно, – согласился Овсень. – Меч взять можно. Но никого не бить. Чем больше мы их захватим, повторяю, тем больше своих освободим. Воина можно менять на целую семью. Это нормальный обмен.

Все понимали, что сотник, не зная, где его жена и дочери, надеется выменять пленников на них. И такие надежды появились не у одного Овсеня. Многие, кто не нашел тел родных, тоже мечтали выменять своих, увезенных в плен, на тех же самых пленников. Такое уже случалось раньше, после набегов скандинавских дикарей на другие города и городищи. Может, и теперь повторится. И потому вои понимали, что случая с первой бойней, когда гнев возобладал над разумом и в результате осталось лишь несколько тяжелых раненых, не способных выжить, лучше не повторять.

Для участия в вылазке сотник сам выбирал людей. Он прекрасно знал каждого в своей сотне, знал, кто на что и когда способен. Так, чтобы захватить ближний драккар, следовало найти не просто трех хороших пловцов, но и хороших ныряльщиков. Здесь задача была самой сложной, но с этим же драккаром можно было и к хитрости прибегнуть. И потому четвертый участник, сняв весь доспех и оружие, тоже подготовился. Он должен будет выйти на берег и отвлечь внимание часового. Безоружный славянин не может вселить опасения, потому что часовой знает о присутствии где-то рядом полутора сотен своих товарищей и надеется на них. Да и он, без всякой чужой поддержки, не побоится безоружного человека даже тогда, когда сам ранен. Скандинавские дикари излишней робостью никогда, как прекрасно помнил Овсень, не отличались. И, пока внимание будет привлечено к человеку на берегу, трое пловцов должны будут забраться на борт с реки. Одновременно выступят еще две группы по три человека. В эти группы Овсень поставил наиболее опытных охотников-зверовиков, умеющих скрадывать самое осторожное животное. Если уж тонкий слух зверя они умеют обмануть, то человеческое ухо тем более не должно их услышать. Эти группы заберутся под носового дракона каждого из двух дальних драккаров, и там, рядом со спущенным на берег трапом, будут ждать команды. Команда к захвату поступит, как только пловцы окажутся на борту первого драккара. Вислоусый стрелец Белун пустит вдоль берега свою поющую стрелу, которую сложно не услышать. Конечно, ее услышат и урмане, но тогда будет уже поздно, и пока дикари будут раздумывать над тем, что за странный звук льется им в уши, вои в мгновение ока заскочат на борт. Пятеро раненых на каждом драккаре. С этим трое здоровых воев должны справиться, тем более, подмоги ждать долго не придется, потому что остальная сотня приготовится к рывку и будет дожидаться момента атаки за утесом. Первыми рванут с места конники, и в мгновение ока окажутся рядом с трапами…

* * *

До заката времени уже оставалось не так и много, а действовать в темноте было бы, наверное, гораздо сподручнее. Но, с другой стороны, в темноте и часовые, как всегда бывает, больше насторожены, да и мгновения, которые могут оказаться потом недостающими, терять не хотелось. Вдруг появится необходимость сразу же после допроса отправляться на захваченном драккаре в погоню… На это надеялись, наверное, все. Одни мечтали догнать и освободить пленников, другие мечтали покарать убийц и грабителей за своих погибших родственников. Всем было, что предъявить разбойникам.

Нападение на первый драккар возглавлял десятник Живан. Он умел нырять так далеко и находиться под водой так долго, что не знающий десятника человек легко мог бы подумать, что Живан завел дружбу с водяным хозяином и навсегда у того остался. Двое его помощников не умели так нырять, но тоже чувствовали себя в воде лучше других и потому были поставлены Овсенем на самый сложный участок.

Сотник Овсень наблюдал за действиями своих воев сверху, с обрыва, где рядом с ним расположился и вислоусый стрелец Белун, а чуть в стороне от него – вправо и влево – еще по стрельцу. Еще две тройки стрельцов заняли позицию против других драккаров. Это все на случай, если объявится колдун. Колдуна следует расстреливать сразу, пока он не успел сообразить, что происходит, и навредить. Остальные вои прятались за утесом, в седлах и с подготовленным оружием ожидая команды на случай, если понадобится их скорая помощь. Доскакать до драккаров недолго. Можно успеть, если с захватом что-то получится не так, до того, как раненые сумеют отчалить от берега, если они вообще сумеют это сделать.

Овсень хорошо видел, как издалека зашли три тройки пловцов, каждый пустил перед собой по большой коряге с листными ветвями, вроде бы несомой течением, но умело направлял движение, пряча голову за листвой. Даже сам сотник, не знай он, что там плывут его вои, подумал бы, что это течением оторвало что-то от берега и тянет в полуночную сторону к морю – дело частое и всем известное, и не привлекающее к себе ненужного пристального внимания. Но незадолго до того, как коряги поравнялись с первым драккаром, от них отделились вои и сразу ушли под воду. Скоро две головы все же показались на мгновение над поверхностью. Живан же так и не вынырнул, чтобы не показать себя. Но сотника это не обеспокоило. Он знал, что десятнику хватит дыхания, чтобы вынырнуть уже под самым бортом. Так и получилось. Живан не только дольше всех был под водой, он еще и у драккара оказался первым. И сразу, протянув руки, ухватился за весельное окно, в котором весла сейчас не было. Еще через несколько мгновений двое других воев оказались рядом со своим десятником. Переведя дыхание, они еще раз нырнули и вынырнули уже рядом с носом, там, где могли ногами на дно встать. И приготовились.

Овсень не сразу дал команду Белуну, сначала посмотрел, как обстоят дела у других драккаров, где часовые спали на носу рядом с трапами, прислонившись спиной к драконам. Туда плыть предстояло дольше, но скоро и там уже все было готово к атаке – под каждым драконом сидело, затаившись, по три воя. Подкрались неслышно, никого не разбудив и не потревожив.

Еще один взгляд на пловцов. Живан руку поднял в знак готовности.

– Белун! Стрела… – скомандовал Овсень.

Стрелец молча взялся за дело.

Стрела сорвалась с тетивы и с песенным переливчатым свистом пронеслась вдоль берега над всеми тремя драккарами. И тут же на берег вышел безоружный вой, которого сразу заметил часовой с первого драккара, уже до того потревоженный свистом, и встал одной ногой на трап, словно желал спуститься. Но Живан и двое его помощников, как рыбы во время игры, вылетели из воды, перемахнули борт и оказались рядом с растерянным часовым. Удар из-за расстояния было не слышно, но у Живана рука тяжелая и кулак крепкий – часовой упал на берег и замер на песке без движений. А ему уже скручивали за спиной руки, одна из которых была обмотана окровавленными тряпками.

Одновременно нечто похожее происходило и на других драккарах. Часовых захватили врасплох. А по берегу в помощь тройкам уже мчалась сотня. Впереди, естественно, разогнавшиеся с места конники, за ними не сильно торопливые боевые лоси. И стрельцы на высоком берегу приготовили луки, ожидая, что где-то там, на одном из драккаров, покажется им колдун, действия которого они должны были бы узнать по жестам и увидеть по результату. Но ничего подобного не произошло. Колдуна и здесь не было.

Драккары оказались захваченными без проблем и осложнений. Чувствуя свою силу, которой в действительности уже не было, скандинавы проявили беспечность и совсем не были готовы к защите…

* * *

Сложность допроса состояла в том, что опять не нашлось людей, разговаривающих на языках врага. Более того, два драккара, как понял сотник Овсень, принадлежали свеям и только один урманам. Значит, на берег приплыли дикари двух соседних стран, и не слишком, согласно слухам, ладящие друг с другом, потому два драккара и стояли в стороне от первого. Видимо, дикие разбойники даже друг друга основательно опасались. Урмане со свеями общались без проблем, языки у них отличались один от другого, но отличались незначительно. А вот со славянами пленникам общаться пришлось знаками и только отдельными словами. После допроса, закончившегося уже в темноте, удалось все же выяснить, что три драккара во главе с конунгом Торольфом Одноглазым и помогающим ему колдуном Гунналугом уже уплыли к родным берегам, унося на своем борту пленных, которых хотят продать в рабство. Вторая половина отряда, руководимая конунгом Снорри Великаном, сыном Торольфа Одноглазого, после ссоры между отцом и сыном, едва не закончившейся схваткой, осталась, чтобы захватить груз с годовой данью, за которым они специально и приплыли. Разбойники рассчитывали захватить еще и караван с серебром, думая, что серебро будет среди дани, но они не знали, что серебро возит только сильная дружина варяжского князя, и такой караван жадным и диким скандинавам пришелся бы не по зубам, несмотря на их достаточно большое количество.

Все пленники принадлежали к партии Снорри Великана и поддерживали его. И очень удивились, узнав, что ни самого Снорри, ни его собратьев по разбою уже нет в живых. Они считали своего предводителя великим и непобедимым и потому всегда шли за ним, куда бы он ни позвал. На сотника Овсеня, убившего Снорри в поединке, на его широченные плечи и чрезвычайно длинные сильные руки дикари смотрели с почитанием в глазах. Воинская доблесть – это единственное, что могло их восхитить, и потому они уважительно отвечали на вопросы Овсеня. Из страха они так отвечать не стали бы. Не стали бы отвечать даже под пыткой, потому что людьми они, несмотря на всю свою дикость, а может быть, во многом и благодаря ей, были мужественными и к предательству не склонными.

Но это все были мелочи, которые удалось узнать с таким большим трудом. Главное же состояло в том, что Торольф Одноглазый уплыл, и догнать его уже представлялось невозможным. И он, скорее всего, как думали сами пленные, не пожелает менять своих пленников на воев противоборствующего конунга, пусть и своего сына, потому что надеяться на этих воинов не может. Значит, первое намерение оказалось неправильным, надежды рухнули, и следовало искать другие пути освобождения захваченной родни.

Руки опускать в бессилии и отчаянии никто не собирался, потому что пути эти были известны всем, хотя все они были одинаково нелегкими и сопряженными со множеством опасностей. Рабов скандинавы отправляли в Византию, в Хазарию или Хорезм. Чаще всего пускали караваны по рекам, идущим через славянские земли, проводя свои драккары через Ловать до волока, если не продавали тем же работорговцам в своих землях на ярмарках рабов, которые проводились часто. Но и тогда караваны, только уже не скандинавские, а византийские, хазарские или хорезмийские опять шли через земли славянские. Вокруг Западной Европы путь был многократно длиннее и опаснее, да и сарацины контролировали все входы в Срединное море[79]. Значит, караваны можно было ждать на своих реках, которых не так и много. Вернее всего на Ловати. Или на самих волоках, которых еще меньше. И там можно было устраивать засаду. Но как на это посмотрит князь из Русы, Овсень сказать не мог, как не мог этого сказать и никто другой в сотне. Князь всячески старался оберегать торговые пути, потому что они его кормили. Если сами славяне в своих землях займутся разбоем, то купцы будут искать другие пути. Это князя не устраивало, и разбой он пресекал жестко. Идти против своего князя не хотелось. Но к освобождению пленников существовал и третий путь, хотя он просматривался слишком расплывчато и был, наверное, намного сложнее в исполнении – можно было отправиться за пленниками на Балтию, где обычно проходят торги рабами, выкупить пленников там или уж напрямую отбить их. Но здесь сложность состояла в том, что нужно вовремя попасть на нужные торги, а торгов много, и не всегда угадаешь, куда попасть. Был и четвертый путь, самый дерзкий, но он для Овсеня пока казался и более предпочтительным, потому что обещал быть самым действенным. Дерзкие планы часто бывают самыми осуществимыми, потому что мало кто ожидает проявления такой дерзости в чужих краях. Сотник Овсень считал, что можно будет всей сотней отправиться в скандинавские земли и там за короткий срок захватить как можно больше скандинавских вождей, людей влиятельных, которых потом и обменять на своих можно будет без проблем. Скандинавы не привыкли, чтобы с оружием приходили в их земли, и не умеют оборонять свои селения. Да и городов у них почти нет. А большие дворы, окруженные тыном, для опытных воев преграды не составят. И потому четвертый план может оказаться наиболее реальным. Только продумать его следует основательно и действовать необходимо будет решительно.

Но все это, естественно, предстояло делать не сразу, не на следующее же утро. Следовало еще много и долго думать, как поступить правильнее и как добиться самого надежного результата, думать и выбирать наиболее удобный и безопасный для пленников путь, и при этом не ошибиться. Но в первую очередь всем следовало еще долг службы выполнить и отправить груз с данью в городище Огненной Собаки, и явиться туда самому сотнику вместе с сотней, чтобы доложить воеводе о случившемся. Не имея даже инструментов, сотне не под силу было возродить Куделькин острог, несмотря на то что каждый вой имел хорошие работящие руки и делать ими умел все, в том числе и строить. А из инструментов пока имелось только четыре плотницких топора на всех. Боевыми же топорами много не наработаешь. Ими даже дрова рубить трудно – и легковаты, и излишне остры.

Значит, первая и главная дорога для всех теперь лежала в городище Огненной Собаки. Но до этого следовало собрать женщин и детей, что укрылись в лесах, подлечить раненых и только потом отправляться в путь. То есть терять время в любом случае было необходимо, а торопиться предстояло потом, уже в пути, после завершения всех первоочередных дел.

Людей собирать нужно в любом случае. В лесу спрятались многие из членов семей воинов сотни. Не бросать же их здесь. И вообще, как отправляться в поход за пленниками, если не знаешь даже, кто в плену, а кто на свободе, в лесу укрылся. А «подлечить раненых» для самого сотника Овсеня значило только одно – поставить на ноги десятника Велемира, потому что другие раненые, а такие после первой схватки тоже были, сами на свои царапины обращали мало внимания и участвовали в захвате драккаров наравне с другими, которые в первой схватке остались полностью невредимыми.

И была еще надежда, что здесь, на месте, прояснится как-то вопрос с женой и с дочерьми. Не все же беглецы спрятались в одном месте. Наверняка кто-то еще по лесам бродит. Кто-то что-то видел, кто-то что-то скажет.

Может быть, шаман Смеян поможет. Хотя Овсень мало знал о способностях шамана, он много знал о способностях своей жены. И была надежда, что шаман умеет то же самое. Тем более сама Всеведа относилась к Смеяну с уважением и говорила, что это на редкость умелый шаман из всех, которых она встречала. А встретить шамана в Бьярмии не сложно.

Да еще и с волкодлачкой следовало все обдумать.

Она понимает человеческую речь. Может быть, сумеет и на больные вопросы каким-то образом ответить. Необходимо только вопросы продумать и правильно поставить, чтобы на них можно было без рассказа дать один ответ – положительный или отрицательный. Так, наверное, с волкодлачкой общаться можно.

От всего этого – от осознания происшедшей беды, от незнания действительного положения вещей, от вопросов, которые предстояло решить, а как их решить, пока было неизвестно, голова шла кругом, и очень хотелось торопиться, чтобы все быстрее сделать и уладить, хотелось даже Улича гнать как можно быстрее. Но сотник знал, как опасна бывает торопливость. И потому приказов отдавал, как обычно, мало, много думал, хмуря брови, и старался не суетиться…

* * *

Серьезно, без всякой надежды на выздоровление, ранен был только один из пленников. Он был в сознании и категорично отказывался идти, требуя, чтобы его оставили на драккаре одного умирать. Конечно, если у человека живот распорот, и кишки в теле держатся только тогда, когда живот зажат повязкой и в дополнение к этому руками, ходить не просто не хочется – ходить невозможно. И даже укладывать раненого на волокушу тоже смысла не было. Его так растрясет на первой же сотне шагов, что он умрет по дороге в муках. Но не добивать же его, беспомощного… Сама мысль эта претила душе сотника, воя всю сознательную жизнь, но человека не злого и не склонного к дикарской жестокости. Он отдавал себе отчет в том, что он – не скандинав, и поступать, как поступают скандинавы, не может.

– Драккары сейчас загорятся. Ты хочешь сгореть заживо?

Для наглядности и понятности Овсень показал, что драккар сейчас будет гореть. Пленник радостно закивал головой. Это его устраивало больше всего. Он что-то сказал еще про Вальгаллу, и это было единственное слово, которое сотник понял в его речи. Что такое костры Вальгаллы, он знал хорошо, но уходят ли к костру Вальгаллы положенные заживо в погребальный костер, это сотнику было неизвестно. Но человек сам сделал свой выбор. Чтобы раненый мог при желании облегчить свои мучения, Овсень принес длинный нож, оставшийся на гребной скамье от кого-то из захваченных пленников. И бросил рядом с раненым.

– Если захочешь, можешь перерезать себе горло… Не хочешь, гори живьем… Надеюсь, О́дин примет тебя и поджаренного. Боюсь только, ты сильно подгоришь…

Вздохнул, спустился по трапу и ушел, дав знак стоящим на берегу воям. Те сразу подняли луки и от одного факела зажгли все обмотанные паклей стрелы. Тратить длинные стрелецкие стрелы на такое не хотелось и потому зажигали драккары простыми луками с близкого расстояния. Лодки загорелись быстро, на каждую только по десятку стрел и понадобилось, чтобы поджечь их одновременно и с кормы, и с носа, и с притянутого к реям паруса, и три костра продолжали полыхать над водой даже тогда, когда славянская сотня, уводя пленников, скрылась за поворотом реки.

Пленники, по несколько раз каждый, с тоской оглядывались на горящие драккары. Конечно, они сюда отправлялись, не рассчитывая на бесславное пленение. Они отправились грабить и убивать. По-доброму, гореть бы их телам на тех же драккарах в наказание за то, что они сотворили. А еще лучше сотворить над ними самую страшную для скандинава казнь – убить и похоронить на морском берегу в приливной зоне, которая считается ничейной землей. Она не принадлежит ни Земле, ни Воде. Сами скандинавы с таким позором хоронят только страшных преступников, которым не только у костров Вальгаллы нет места, но нет места даже в подземном царстве хель, где хозяйка вечного сумрака Хель тоже не каждого пускает за свой порог. Все дикие разбойники достойны такой участи. Но до моря, где есть приливная зона, отсюда слишком далеко. А у сотника Овсеня были другие планы, и направление движения он выбрал другое и единственное сейчас для него необходимое – в городище Огненной Собаки…

* * *

Полная луна светила ярко и освещала путь. Да путь и без того был знаком каждому, потому что каждый здесь много раз проезжал и проходил. И взгляды воев, как заметил сотник, против воли сдвигались влево, туда, где на возвышенности догорел уже полностью, но, может быть, и пускал еще легкие дымки Куделькин острог. В ночи, на фоне темно-синего неба, эти дымки видно не было, но сам высокий берег, на котором стоял острог, четко обрисовывался на фоне того же неба и был странно пустынным без высокого острожного тына. В отсутствие острога и вся местность вроде бы изменилась, казалась уже чуть-чуть не такой, как прежде, и слегка отчужденной. Это морочили головы людям жели, кручины и журбы[80], никому и никогда не желающие покоя, и намеревались, наверное, морочить еще долго.

Волкодлачка обогнала кавалькаду всадников, когда кони и лоси уже приближались к поляне, где оставили в шалаше раненого десятника Велемира. Там сейчас горел непонятно зачем разведенный громадный костер, замеченный сотней издали. Оборотень пробежала в темноте мимо Овсеня, лишь коротко на него глянув. И даже лось Улич, и другие лоси и лошади сотни как будто смирились с тем, что волчица кружит рядом, и не шарахались от нее. Хотя, может быть, животные лучше людей умели разбирать, настоящая это волчица или нет, потому и перестали бояться, хотя оборотней обычно вся живность переносит не лучше, чем настоящих волков. Однако там, где говорят инстинкты, с человеческим разумом найти ответ трудно, и потому Овсень и не пытался его найти. Животные разберутся лучше…

Сотник хотел даже окликнуть волкодлачку, но как окликнуть, не знал. В самом деле, если сам сотник думает, что это его дочь, то назвать при всех волчицу Добряной было бы, по крайней мере, странно. Да и не исключено, что Овсень ошибается, и это вовсе не Добряна. Это могла бы быть даже сама Всеведа, хотя Всеведа держалась бы ближе к мужу, чем к жениху дочери. Это могла быть любая из женщин Куделькиного острога, таким образом попытавшаяся убежать от врагов. Это могла быть даже сестра матери Велемира, которая тоже слыла, как и Всеведа, ведуньей и часто приходила в дом сотника, чтобы с женой его посидеть над старинной книгой. Читать книгу могла только Всеведа, владеющая трехрядным письмом, но она читала тихим шепотом для двоих, потом вместе обсуждали это. Таким образом, сотник мог ошибиться, принимая волкодлачку за другого человека, обратившегося в волчий образ. Не ошибался Овсень только в одном – волкодлачка хорошо знала человеческий язык, и именно славянский язык, и прекрасно понимала, о чем говорят люди, хотя сама и не могла ничего сказать им. И подтверждением тому служил предмет, который она несла в зубах, стремительно направляясь прямо к шалашу. Это был шаманский бубен сирнанина Смеяна. Смеян говорил, что ничего не может сделать без бубна, что ничем помочь десятнику стрельцов не может. И именно тогда волкодлачка убежала. И теперь вот возвращается, задохнувшаяся от долгого бега, к шалашу, чтобы вручить бубен шаману. И все, как сотник понимал, только для того, чтобы Смеян попробовал поднять Велемира на ноги. Это не забота о шамане, это забота о стрелецком десятнике, которого любила Добряна и чьей женой она должна была бы стать этой осенью, в обычную пору свадеб.

Вопрос с волкодлачкой предстояло решить, и решить его хотелось бы на месте. И сотник, кажется, даже видел пути решения этого вопроса.

Но другая мысль, постепенно формируясь, беспокоила Овсеня гораздо сильнее. А что, если волкодлачка все же Добряна? Спаслась и от смерти, и от плена… Но есть ли это спасение? А что, если Добряна стала волкодлачкой навсегда, безвозвратно? От такой думы опять ощущался в груди ветреный и колючий холод и приносил тоску, вызванную щемящей жалостью к дочери. Она – волчица с человеческим разумом, каково-то ей себя такой ощущать?.. Жених – человек, у которого человеческая жизнь впереди, и она это понимает, и любит его прежней человеческой любовью. Что ждет их, и его и ее, если все это правда?..

О подобном повороте даже думать было больно. Никто, даже сам Овсень, не осудил бы Велемира, выживи он после такой страшной раны, поправь здоровье и найди он себе через какое-то время новую невесту, обзаведись он семьей, когда Добряну найти не сможет. А сама Добряна будет в это время в лесу сидеть, мерзнуть под луной и думать о своем суженом. За ней будут охотиться, ее будут гнать люди и собаки, а она будет о Велемире думать… Может и он сам случайно среди охотников оказаться, а стрела Велемира не знает промаха. Тогда Добряна вернется в прежний образ – оборотни всегда в прежний образ возвращаются после смерти… Или даже не так страшно все будет, пусть в доме у отца она останется, который приютит, согреет, накормит и обласкает ее, или даже в доме у того же Велемира, если Велемир ее приютит. И какие чувства будет испытывать волчье сердце от человеческих мыслей?.. И каково ей будет смотреть на окружающую жизнь, если эта жизнь для нее уже недоступна, если ее чья-то воля и обстоятельства выбросили за круг и оставили там наблюдать за близкими любимыми людьми. Думать об этом было невыносимо, и самому хотелось выть по-волчьи, хотелось хоть что-то сделать, хоть как-то попытаться изменить положение вещей. Но как изменить – этого Овсень не знал, хотя верил, что, окажись сейчас здесь, рядом с ними, жена его Всеведа, она смогла бы что-то сделать, она всегда могла что-то сделать и знала, что следует делать. Значит, Всеведу следует спасать срочно, тогда и Добряна будет спасена. И все силы, всю жизнь свою Овсень готов был отдать этому, еще и не будучи точно уверенным, кто все-таки прячется под личиной волкодлачки.

При этом Овсень понимал, что, окажись волкодлачка не Добряной, а кем-то другим, эта же тоска, о которой сейчас он думал, другого человека коснется. И другую девушку или женщину, ставшую волкодлачкой, тоже коснется. И в любом случае это будет большим горем.

Именно с такими мыслями подъехал сотник со своими воями к шалашу, рядом с которым горел небольшой костерок. А на другой стороне поляны большим кругом полыхало крадо.

Оставленные здесь два воя вытирали пот с мокрых лбов. Они сняли доспехи, сняли плотные верхние одежды, что носятся под доспехами, и оставались в одних рубахах, но и рубахи у них промокли от нелегкой и не очень приятной работы.

Овсень все понял, когда рядом с шалашом увидел кучу скандинавских доспехов и оружия, что сняли вои с диких грабителей.

– Смеян заставил? – спросил сотник.

– Смеян… – устало ответил один из воев. – Говорит, если не сжечь тела, то их духи станут навьями[81] и начнут преследовать всех, кто окажется поблизости. А сжигать их велел безоружными, чтобы духи в наказание за содеянное такими и остались в верхнем мире. Мы послушались. Острог вот, когда отстроим, не слишком приятно будет рядом с дикими навьями жить. Хоть с оружными, хоть с безоружными. Пусть горят и с дымом уходят подальше.

Овсень кивнул и спрыгнул с лося.

– Как Велемир?

– Спит. Шаман с ним рядом уснул. Он поперву вместе с нами дикарей к кострищу таскал, но утомился быстро. Стар. Слаб. Спина не держит. Мы его и отправили в шалаш.

Сотник пару мгновений помедлил, потом спросил все же:

– А… А моя… волкодлачка?

– Прибежала. Недавно только в шалаш нырнула. Кто она?

Овсень недолго подумал, потом решился. Все равно открываться придется. Но не вздохнуть не мог. И только после вздоха сказал не вполне уверенно:

– Боюсь, одна из моих дочерей. Скорее всего, старшая… – сказал с болью от комка в горле.

– Добряна?

– Добряна.

– Как же она так-то?

– Кто знает… Может, Всеведа так пыталась спасти ее от дикарей. А как вернуть ей облик людской, только Всеведа и знает. А где теперь Всеведу искать? Эх, Добряна…

Услышав это имя, волкодлачка, словно в подтверждение слов сотника, высунулась из шалаша и открыла пасть, показывая ярко-красный при свете костра язык. Овсень снял топор с рог лося, бросил под ноги, отстегнул пояс с мечом, рядом бросил и сел на землю.

– Иди, Добряна, ко мне…

Сказал с надеждой, ожидая, что волкодлачка его не поймет. Или поймет, но не подойдет, и это значило бы, что он ошибается.

А волкодлачка стремительно из шалаша выскочила, словно обрадовалась, что признали ее, и подошла, села рядом и положила лапу отцу на колено.

– Значит, это все-таки ты… – что-то до острой щемящей боли сжалось в груди у сотника от тоски, горло тугим спазмом сдавило, и он прижал оборотня к себе, поцеловал в мокрый нос. – Значит, это все-таки ты…

Добряна коротко и тихо проскулила.