Пепел острога

Им старались не мешать. Кто-то разнуздал и увел лося Улича, кто-то проходил мимо, косил взглядом на странную картину и даже спотыкался, а сотник долго никого не видел и сидел, обняв волчицу, боясь пошевелиться. Он вроде бы видел, как подошел к нему десятник Живан, желая что-то спросить, но, постояв рядом, не спросил ничего и отошел. Овсень вроде бы и знал, что ему следует встать, отдать распоряжения, выставить часовых, но не мог ничего сделать. Он, обняв оборотня, словно бы находясь здесь, в действительности ушел в какой-то другой мир…

* * *

В себя Овсеня привели только приближающиеся женские и детские голоса.

Они разносились в ночи особенно громко потому, что долгое время и днем и ночью женщины и дети вынуждены были говорить только шепотом. И соскучились по обычной, не скрытой, не опасливой речи, и теперь особенно старались самим себе и миру заявить о том, что они живы и свободны, произнося слова так, чтобы их слышали не только те, кто находится рядом. Это происходило совсем непроизвольно, точно так же, как бывает непроизвольным первый крик новорожденного младенца. Да и, в самом деле, возвращающиеся из леса чувствовали себя почти заново рожденными. А тут еще и радостное возбуждение от обретенного спасения заставляло голоса звучать намного звонче и чаще, чем обычно. После спасения даже боль утраты казалась уже не такой давящей. А что-то утратили все, потому что в остроге ни осталось ни одного целого дома, и практически все утратили кого-то, поскольку рядом проживало множество близких и дальних родственников. Осознание должно было прийти позже, сейчас осознания не было, были только эмоции, которые плескали через край и сообщали миру о том, как хорошо и радостно остаться в живых после стольких испытаний и опасностей.

Сотник тихо и с нежностью выпустил притихшую Добряну из объятий, несколько раз погладил по голове, словно пообещал что-то, и встал. На поляне уже горело множество костров, поскольку ночь была слегка прохладной. Да даже теплой ночью у костра человек чувствует себя уютнее и спокойнее, чем без него. И потому все десятки из сотни Куделькиного острога развели свои костры, не желая греться у большого погребального[82], что все еще ярко горел, сжигая тела диких никчемушных людей, которые ни на что больше не годились в жизни, кроме разбоя. Там, у того костра, их духи, наверное, летали в смятении и тоске, и встречаться с ними никто не хотел, и никто не хотел отдать дань уважения разбойникам, считая, что они уважения недостойны.

Голоса приближались со стороны сгоревшего Куделькиного острога. И скоро в свет ближайшего к дороге костра попала коренастая фигура Живана и нескольких сопровождающих его конных воев. Сам Живан шел пешком, усадив на своего коня раненого дружинника, которого он же и поддерживал за пояс с одной стороны, а с другой – это делали две женщины, одновременно ведущие за собой уцепившихся за поневу[83] детей.

Сотник, на какой-то момент отстранившийся от всего, выпавший из событий, понял, что Живан привел из восходного леса прячущихся там женщин и детей. То есть без приказа сделал то, что должен был приказать сделать сотник. Но Овсеня, обнимающего волкодлачку, никто в его горе беспокоить не стал, и Живан действовал по своей инициативе, давно привыкший заменять сотника, когда в этом была необходимость.

Теперь, когда с высадившимися на берег дикарями было полностью покончено, уже можно было смело покинуть лес. Да и в лесу, говоря по правде, тоже было опасно без присутствующих рядом мужчин, потому что хищного зверья в округе водилось много. А в такую погоду, когда засуха сделала лес бедным и голодным, даже хищники тянулись ближе к человеческому жилью, в надежде хоть там чем-то поживиться. За одно это лето совсем рядом с острогом было убито несколько медведей, волков и рысей. И хорошо, что в сотне Овсеня были опытные охотники. Они частично обезопасили окружные леса от хищников, хотя на смену одним быстро приходили другие.

При приближении беглецов вся сотня взволнованно поднялась на ноги. Вои вертели головами, искали взглядом своих. Кто-то, не дожидаясь посыла, побежал менять часового, чья жена пришла вместе с сыном. Но и те счастливчики, чьи жены и дети объявились, обняв их, хотя и сияли глазами, больше никак радости не показывали, чтобы другие, чья потеря была еще так свежа, не ощущали ее более сильно. Эти люди умели делить горе так же, как и радость.

Раненого дружинника снимали с коня Овсень с Живаном. Тот кряхтел и едва слышно стонал в седоватую густую бороду, но сам старался не обременять никого своим бессилием и даже пытался отказаться от помощи. Но сил спуститься на землю самостоятельно не хватило. Звали дружинника Владивой, был он немолод, опытен и прошел за свою жизнь множество схваток и войн, но сейчас отчетливо понимал, что все войны для него уже кончились. Топор скандинавского разбойника глубоко разрубил ему правое плечо. Рану женщины перевязали, предварительно заложив лечебными травами, но рука совсем не работала. И Владивой сам хорошо знал, что работать не будет уже никогда, потому что разрубленный вместе с сухожилиями плечевой сустав срастись полностью не может.

– Хоть один правдивый голос можно услышать! Рассказывай, что произошло, – попросил Овсень, помогая дружиннику сесть у костра на камень, специально для него только что прикаченный со стороны стрельцом Белуном.

– Мы сами не поняли, что и как… Никто ни урман, ни свеев не видел. Они свои «драконы» где-то вдалеке оставили, а наш речной пост на острове, похоже, загодя без тревоги сняли. Не дали даже сигнальный костер на вышке зажечь. Хорошо подготовились, знали, куда идут и зачем, знали, как подойти. Или разведчиков раньше запускали, или предал кто. Мы в спокое сидели, ничего и никого не ждали. А началось сразу. Острог загорелся. Стены. Сразу с четырех углов. От них тут же и ближние дома полыхнули – сушь-то какая кругом. И сразу паника началась. Все забегали. А куда в остроге от огня прятаться? Только за ворота. Раскрыли ворота, тут эти и хлынули на огонь из темноты. А мы совсем не готовы были. Кто где стоял, тот там и дрался. Строй выставить не успели, щиты не сомкнули. А что такое по одному среди толпы дикарей. Это не бой был, а побоище. Но что могли, делали. Я вообще без щита был, вотолу[84] на руку намотал для защиты, два удара отбил, три раза мечом махнуть только и успел. Правда, все три раза удачно. А потом меня со спины порубили, и ничего не помню. Около леса уже очнулся. Женщины меня на моей же вотоле волоком тащат. Спасибо им, в огне не бросили. Даже дети тащили. Пальцами, как зубами, в край вотолы вцепились и матерям помогают. Потом еще несколько женщин прибежало. И два урманина за ними – за добычей. Их женщины тут же свалили и камнями забили. С двумя-то десятками наших женщин два мужика никогда не справятся, какими они дикарями ни будь. И топоров ихних не убоялись, даже руки поднять не дали. Вот так. А острог я сейчас видел. Нет Куделькиного острога…

– Нет Куделькиного острога, – согласился Овсень.

– А у вас что? Отбились?

– Полторы сотни дикарей положили… В костре догорают. И три драккара сожгли. Три уплыть успело. Уже не догнать. Какой-то конунг Торольф Одноглазый уплыл. И наших женщин с детьми увез в рабство…

– Это великан такой? Волосы до пояса…

– Нет. Великан – другой конунг. Это Снорри, сын Торольфа. Этого я сам убил.

– Раньше урмане так далеко не заходили, – заметил дружинник Владивой, поддерживая здоровой левой рукой отказавшуюся подчиняться правую и подправляя слегка сбившуюся повязку. Повязка на плече держалась плохо, и при каждом движении корпусом приходилось ее подправлять. – Раньше, бывало, только по побережью и шарили. Да и то не часто. Ну, на день пути от моря, случалось, уйдут, но не дальше…

– Здесь не только урмане, здесь и свеи с ними были, – подсказал сотник. – Как обычно, все грязное вонючее отребье собирают, и на разбой. У них, как мне думается, кроме отребья, и людей-то в селениях нет. Что от них еще ожидать? Дикарями всегда были, дикарями и останутся. И еще по скудоумию своему гордятся этим.

– А что, они сами спрашивают, им еще на своей земле делать? Там ничего не растет, кроме чертополоха, нескольких деревьев да оленьего мха. Вот и грабят. А потом продают награбленное и называют себя при этом купцами. В любой порядочной стране таких купцов на кол сажают. Вот и этих бы всех разом на кол. Лес только жалко, который на колья вырубить придется. Их самих совсем не жалко.

– Слишком много возни. Проще просто стрелами перебить, а остатки под мечи и топоры.

– Это дело вкуса. Иногда хочется, чтобы месть вкус имела особый. Но я сейчас о мести могу только отдаленно мечтать. С одной рукой много не навоюешь. И потому мститель из меня не получится.

В это время из шалаша высунулся Смеян и прервал разговор. В лице шамана одновременно светились удивление, радость и непонимание.

– Вот, и сирнан перед вами вырезали, – сообщил Овсень.

– А сирнан-то почто? С них-то и взять нечего, кроме трех шкурок.

– Под руку попались, и перерезали. Видят, что те безобидные, значит, резать надо. Это манера поведения народа. Культура у них такая.

Смеян выбрался из шалаша. Лицо сияющее.

– Бубен сам ко мне пришел, – сообщил торжественно. – А я думал, как пойти искать, где искать? Не помню, где потерялся. Ветром его унесло. Вихрем крутило.

– Да-да, ноги у него выросли, – заметил Овсень без смеха. – Соскучился по тебе и сам второпях прибежал.

Шаман на бубен посмотрел внимательнее, словно искал глазами выросшие ноги.

– Ты принес? – спросил, наконец, у сотника.

– Добряна, – показал Овсень на волкодлачку. – Что с моим десятником?

– Спит… Хорошо спит. Ты хороший заговор прочитал. Он и завтра спать будет. А потом встанет, почти здоров… Потом я еще подлечу, травок соберу, отвар сделаю, заклинания прочту, и совсем здоровым будет…

– Ладно. А теперь пойдем со мной, погуляем. Я тебя попросить кое о чем хочу. Бубен не забудь. Камлать[85], может, будешь…

* * *

Отошли они недалеко и присели у небольшого костра, оставленного еще воями, что были здесь часовыми при раненом. Их шаман заставил делать для дикарей погребальный крадо. Сейчас вои, утомившись от такой непривычной для них работы, ушли отдыхать в шалаш, который поставили для себя неподалеку. Костер почти прогорел, но Смеян, отложив в сторону бубен, подложил в огонь сразу большую охапку хвороста, подул на угли, и хворост вспыхнул ярко. Сотник еще и несколько срубленных толстых веток туда же бросил. Теперь огня хватит надолго, а когда прогорит легкий хворост, ветки будут еще долго давать свет и тепло.

Сели у этого огня, и Овсень, самые худшие подозрения которого оправдались, выложил шаману свою беду. Это много времени не заняло, потому что Смеян и сам уже начал, кажется, что-то понимать. Да и назвал Овсень волкодлачку именем дочери вслух…

– Очень тебя попрошу, подскажи, как человек знающий. Можно ли сделать что-то? Можно ли вернуть Добряну? Ты своим камланием узнать что-то можешь?

– Ой-ей-ей, как нехорошо все, как нехорошо. Ты, Овсень, много ждешь от меня. Я никогда с оборотнями дела не имел, – признался шаман, – то, что у вас оборотни делают, у нас может по моей просьбе сделать мое «животное силы»[86]. Но я попробую в чужие тайны со своей стороны посмотреть, я призову свое «животное силы» и спрошу его. Оно многое знает. Еще я попробую сам кое-куда заглянуть, как умею, тогда и скажу. Только сначала мне нужно узнать, как все было. А то я могу понять неправильно и сказать неправильно.

– Спрашивай и заглядывай, – поторопил сотник. – Я должен узнать это как можно быстрее, пока можно что-то исправить. Боюсь, когда мы отсюда уедем, будет слишком поздно. У меня сердце в груди разрывается, только подумаю, что Добряна навсегда такой останется.

– Да… Камлать буду… – встал Смеян и сразу, еще до того, как выпрямиться, ударил в бубен и сам вздрогнул, как и его инструмент.

Звук серебряных и костяных бубенчиков, вставленных в оправу бубна, зазвучал тонко и на разные голоса. И сразу привлек внимание людей, которые стали собираться вокруг костра, образовав широкий круг, внутри которого сидел только сотник. Первыми пришли женщины, за ними и вои подтянулись, за воями волкодлачка вошла в круг и улеглась у ног сотника, но никто не мешал, никто не сказал ни слова, молча наблюдая, как совершает свой обряд сирнанский шаман.

А тот мерно выхаживал в такт ударам бубна, старательно притоптывал при каждом шаге и все убыстрял темп ударов, одновременно ускоряя движения и превращая свое хождение в танец. Танец этот был диким, бессистемным, как пламя костра, движения вроде бы были одни и те же, но, казалось, они не повторяются. А сам Смеян уже начал трястись и, подобно языкам пламени, извиваться, и казалось, что он вот-вот может переломиться пополам. Начала трястись голова, потом руки и ноги, потом все тело. А бубен бил и бил, все быстрее и быстрее, а скоро уже сам шаман, кажется, не осознавал, что с ним происходит, он не ходил, он прыгал, размахивая руками, войдя в какой-то раж, и глаза его дико горели, отражая огонь и совершенно не замечая, что происходит вокруг него…

А потом бубен в последний раз вздрогнул тонко и устало, долгим звуком, и стих внезапно, словно уронили его, и сам шаман тихо и обессиленно опустился на землю. Он лежал рядом с костром, неестественно и неудобно подогнув ноги, освещенный только с одной стороны, и лицо его то ли от костра, бросающего отблески, то ли от этого танца казалось красным.

Кто-то из воев хотел было подойти и посмотреть, что случилось с шаманом. Не из любопытства, а от беспокойства, желая оказать помощь, если требуется. Но Овсень, уже не однажды видевший камлание сирнанских шаманов, сделал рукой запрещающий знак. Трогать Смеяна было нельзя – он ушел в шаманское «путешествие», и если его в это время побеспокоить, то может и не найти свое тело для возвращения.

Смеян лежал без движений и, казалось, без дыхания больше часа. Овсеню пришлось даже встать и подбросить в огонь хвороста, и еще несколько рубленных толстых веток, чтобы костер горел дольше. Потом сотник сидел и ждал, когда Смеян проснется и что-то скажет ему…

* * *

Времени прошло много. Люди, устав ждать, не зная, что им следует ждать, разошлись и улеглись отдыхать. Для всех день выдался и утомительным и переживательным – как не устать! И только один сотник проявлял терпение. Ему было очень важно получить сведения, которые другим путем он получить пока не мог. А шаману Смеяну он хотел верить и мог верить, потому что Всеведа говорила о нем как о хорошем шамане. Всеведа не стала бы обманывать.

Смеян проснулся, пошевелился и сел. Очень медленно, с трудом координируя свои движения, сел, словно все тело у него было изорвано, измучено, изранено и болел каждый член. Наверное, думал сотник, глядя на Смеяна, и в самом деле даже садиться тому было больно, потому что танцу было отдано неимоверно много сил, а еще больше сил было отдано шаманскому «путешествию», хотя никто, кроме самого Смеяна, толком не знал, что это такое. Но Овсень слышал, что бывали случаи, когда шаман во время своего «путешествия» даже погибал и не возвращался к своему родному костру, и тело его остывало без движений, потому что никто не решался побеспокоить шамана и попытаться привести тело в чувство. Да это и запрещалось, потому что стоит тело с места сдвинуть, и шаман может его потерять, и не сумеет в него вернуться. Кроме того, по ту сторону жизни, куда шаман уходил, тоже было немало, надо полагать, опасностей и угроз, и много существ, желающих захватить человека из постороннего мира. И шаману следует иметь значительный груз знаний, чтобы избежать опасностей и вернуться.

Сотник не расспрашивал Смеяна, когда тот пододвинулся или, скорее, подполз к нему ближе и сел по другую сторону волкодлачки. Молчали долго. Наконец Смеян погладил голову волчице и заговорил:

– Бедное дите… Угораздило же тебя попасть на глаза колдуну…

– Колдуну? – переспросил Овсень.

– Да, тому самому сильному и злобному чернолицему колдуну, что грязной тряпкой валял меня по кустам своим вихрем. Он и здесь тоже был, и он был здесь главным. Он всех сюда за собой привел. Он был главным, и он был виновником. Я сначала поговорил со своим «животным силы», выслушал совет, потом отправился в «путешествие» по времени. По времени трудно путешествовать, и очень опасно, потому что любое действие там, любая случайность может весь мир здесь без меня перевернуть. А я еще силы не восстановил, чтобы все правильно делать, и рисковал сюда не вернуться, или вернуться, но оказаться совсем не в своем теле и не среди вас, но у меня получилось все хорошо. И посмотрел все, что здесь происходило, когда сумел подойти ближе, обернувшись малозаметным сусликом… Колдун все и начал. Он своей черной мыслью зажег ваш острог по углам. Сразу со всех четырех сторон. Он очень сильный колдун. Может, наверное, мыслью и простого человека поджечь… Такая у него сильная мысль… Но он поджег только острог… А все завершали вои, что приплыли сюда для грабежа. Потом люди бежали, а дикари гнались за ними. Узнать кого-то было трудно. А тут суслика еще и сова заметила. Она могла на меня напасть. Тогда я сам стал белой совой[87], прогнал простую сову в ночь и взлетел над острогом. И сверху нашел Всеведу. Она выводила дочерей через восходные ворота. Ворота сами беглецы и открыли. Я видел, как трудно это было сделать женщинам со слабыми руками, потому что при моей жизни эти ворота ни разу не открывались. И женщины никак не могли выйти. А огонь к ним приближался. И по ту сторону ворот дикарей еще не было. Они знали заранее, что эти ворота не открываются, и потому не спешили туда. Открыла только Всеведа… Она всех отогнала, посмотрела на засов, и он сломался. Это был удар взглядом. Даже я почувствовал сверху, будучи совой. А тот колдун намного сильнее меня и все чувствует сильнее. Он этот удар Всеведы почувствовал тоже и сразу туда помчался. И дикари за ним…

Всеведа дочерей Добряну и Заряну уводила. А сама несколько раз останавливалась. Она тоже умела взглядом бить и нескольких дикарей с ног сбила. Одного, который из лука ей в спину целился, даже убила. Если бы она не убила, он застрелил бы ее или еще кого-то… А один раз даже колдун заспотыкался и остановился. И ему досталось. Но потом он сам Всеведу в спину ударил, уронил и сразу сделал вокруг себя кокон для защиты. И она, когда поднялась, как ни старалась, кокон пробить не могла. Там даже хуже было… Кокон быстро вращался, и удары Всеведы отлетали от него и в своих же попадали, с ног сбивали. Правда, не только в своих. Некоторые удары и дикарям достались. Они тоже падали. Но и в своих попадало. Это были сильные удары. Как камнем по голове. Но из кокона и колдун бить не мог. Жалко, Всеведа не догадалась удар под кокон наносить. Тогда кокон можно было бы перевернуть и уронить колдуна. Я учил ее коконы делать, но не научил с коконом бороться. А потом Всеведа сделала такой же кокон вокруг себя и дочерей, и они снова побежали… Один дикарь опять хотел из лука стрелять, но его сам колдун почему-то ударил. Не мыслью, а своим посохом по затылку. Колдун Всеведу берег. Она ему нужна была живой.

Все женщины побежали прямо в лес, а Всеведа с дочерьми в сторону ушла. Мне сверху все это хорошо было видно. Она не хотела, чтобы колдун, преследуя ее, другим повредил. Она уже знала, что колдун специально ради нее приплыл. А все остальные – только вместе с колдуном. Без него они сюда не сунулись бы. А он велел. И гнался за Всеведой. За другими только два дикаря погнались, но женщины их камнями убили… Белая сова все это сверху хорошо рассмотрела. Она в ночи видит все, а в лесу уже темно было, и пламя острога туда почти не доставало. За женщинами больше никто не гнался, и они сумели убежать и унесли раненого дружинника. А остальные дикари вместе с колдуном за Всеведой и за девочками бежали. Всеведа в коконе тоже была бессильна, и она кокон сбросила. И стала ударами отвечать. Многих воев остановила своими ударами. Но всех не смогла. А потом она нашла нужный пень, воткнула в него нож и прочитала заклинание. И Добряна через нож перекувыркнулась и убежала… А Заряна не успела. Ее вои схватили. И Всеведа помочь не смогла, на нее колдун волшебную сеть накинул. Такая сеть любого ведающего и колдуна обессилит, я знаю. Ее простому человеку не видно взглядом, но я, белой совой будучи, видел это мудростью совы. И Всеведа видела. И она уже не могла сопротивляться. А колдун стал угрожать ей.

Белая сова опустилась ниже. Сова всегда слышит, когда мышь под снегом бежит. И тем более услышала, как колдун про книгу спрашивал. Он звал ее седьмой гиперборейской скрижалью. Всеведа говорила, что никогда ему книгу не отдала бы, потому что с этой книгой колдун ее народ погубит. И предпочла, чтобы книга сгорела в огне. Колдун не поверил и засмеялся, и вытащил нож из пня… И пообещал отдать нож Всеведе, если та отдаст книгу. Всеведа ничего не сказала. Тогда колдун приказал воям схватить ее и Заряну и тащить на драккар… А сам отправился в горящий острог искать книгу… Он сразу твой дом нашел. Но дом уже горел, и войти в огонь было нельзя. Колдун очень опечалился и совсем потерял интерес ко всему, что происходило вокруг. И ушел из острога в лодку. Ему только книгу нужно было, и он ради нее приплыл. Седьмая гиперборейская скрижаль. Та самая, которую Всеведа и мне читала.

Я хотел проводить колдуна и дальше посмотреть, но тут он меня заметил и начал большого ветреного коршуна из дыма делать, чтобы коршун на меня напал, и я, чтобы снова в вихрь не попасть и с коршуном не встречаться, улетел, когда он еще только одно крыло успел вылепить. Убежал через дым… Белая сова может и с черным коршуном на равных драться, но тогда, если бы кто-то из них погиб, если бы даже перо на землю упало, могли бы произойти изменения в нижнем мире в сегодняшнем уже дне, а этого допустить было нельзя. И я улетел как можно быстрее. И сюда уже из последних сил вернулся.

– Спасибо тебе, Смеян. Ты сделал все, что мог. Вот и Добряна лапой машет, спасибо говорит. Она подтверждает, что все так и было.

Волкодлачка в самом деле несколько раз «погладила» лапой воздух перед шаманом.

– Кто, как не она, знает, – согласился Смеян.

– Гиперборейская, говоришь, скрижаль. Это та книга из-за печи. Я понял… А что такое Гиперборея? Где-то слышал это слово, но вспомнить не могу.

– Так иноземцы звали нашу древнюю прародину. С которой переселились наши предки… Мы сами звали ее древней землей Туле, но это название сейчас редко кто помнит. Сейчас говорят – Гиперборея…

– Да. Точно. Я от Всеведы слышал и про Туле, и про Гиперборею. Ладно. Хотя бы какая-то ясность появилась. А где сейчас тот нож, через который Добряна…

– Нож у колдуна остался, – сказал Смеян. – Он его за пазуху спрятал. И Всеведа с Заряной тоже у него. Пленницы. Но он их в рабство продавать не будет. Ему гиперборейскую скрижаль бы только получить, и после этого он Всеведу убьет, потому что боится ее. Я видел, что он ее боится. Он не может с ней справиться, Всеведа очень сильная…

– И здесь тоже ясность появилась. Значит, и мне к нему же дорога лежит… – сказал хмуро сотник. – Как только встанет на ноги Велемир, мы двинемся в городище Огненной Собаки, а оттуда уже – своих спасать…

– И я с тобой… – сказал сзади тихий голос. – Дядюшка Овсень, не оставляй меня одного на погибель в слезах. Я тоже пойду спасать тетушку Всеведу.

Овсень обернулся. За его спиной с большущим мешком за плечами стоял маленький добрый домовушка Извеча, про существование которого сотник за другими делами совсем забыл.

– Конечно, Извеча, – согласился Овсень. – Разве ж я тебя оставлю…

Добряна повернулась и лизнула Извечу в бородатую щеку. Тот сбросил мешок и обнял волкодлачку за шею – узнал Добряну сразу.

Они были почти одного роста…

Глава 6

Путники ускорили шаги, хотя Ансгара пришлось не слишком вежливо подтолкнуть в спину. Толкал дварф-кузнец, у которого широкую волосатую руку легкой назвать было трудно, и толкал довольно бесцеремонно, мало считаясь с титулом юноши.

И второй нелюдь Хаствита поддержал.

– Идем, идем… Не растягиваться и не отставать. Титмар, не отставай, – скомандовал маленький причальный Хлюп так грозно, что суровый пожилой кормчий, первым вышедший на дорогу с грязного и опасного, чуть не забравшего его болота, а теперь шел, основательно задыхаясь и потея, замыкающим, невольно подчинился мелкому нелюдю и ускорил шаги. – Пока болото не прошли, идем так быстро, как хватает сил. Шевелим ногами.

Привычный к своей корме и к долговременному твердому стоянию на двух ногах на качающемся настиле, Титмар вообще плохо переносил пешие походы, и потому идти быстро ему было трудно. Да и возраст свое брал – обильная седина в волосах и в бороде, как известно, сил мышцам не добавляет. Но он молча старался и, тем не менее, постоянно отставал.

Однако дорога вдоль болота, откуда по-прежнему доносились угрожающие звуки, а несколько раз Ансгара опять звали голосами отца, матери и дяди Фраварада, тянулась не долго. Но теперь эти голоса и другие звуки и зовы пугали только прохожих, которых на дороге встречалось немало. Да и то не столько пугали, сколько удивляли, потому что все знали нелюбовь недоброй нечисти к солнечному свету. Но, если уж выбралась вся болотная склизь на свет, значит, есть тому причины, и людям лучше от болота подальше держаться и миновать его, насколько это возможно, быстрее. И прохожие жались к другому краю дороги, чтобы избежать нежелательной встречи, пусть этой встречей грозили и не им, и вообще грозили на каком-то иностранном, незнакомом языке. И, на всякий случай, перехватывали поудобнее дорожные посохи, чтобы иметь возможность воспользоваться ими и отвадить от себя нечисть. Среди славян-русов, живущих в краю многих болот, такой способ общения с зыбким миром считался нормальным, и немало шишимор было вбито в грязь такими посохами еще до того, как они успевали сказать первое коварное слово. Старики говаривали, что раньше нечисти не в пример больше было. А как начали ее в грязь вбивать, то поубавилось. И молодые люди надеялись, что к их старости вообще всех изведут.

Скоро укатанная и утоптанная земля, с одного края обложенная даже большими камнями и целыми горками, составленными из малых камней, показывающими направление зимой, когда на дорогу ляжет снег, увела путников от камышей и болота в сторону, и угрожающие звуки остались где-то далеко. Можно было идти спокойнее и чувствовать себя в большей безопасности.

– А сильная какая эта Ксюня, – вспомнил вдруг Хлюп, весело вспомнил, чуть не с восхищением. – Посмотришь ведь, думаешь, усом мотнешь и перешибешь эту кишку. Я и не представлял, что она так может дрын из рук вырвать. Ручонки скрюченные, плечи согбенные, пузо выставлено… А силища под лысиной живет. Теперь, то есть под лысиной осталась.

– А меня в трясину столкнула, – сказал Титмар из-за спины нелюдя. – Только посмотрела, ручонками костлявыми взмахнула, ноги подогнулись, я и свалился, будто меня обухом топора огрели. А меня, сколько себя помню, самый сильный шторм с ног не валил. Волной штормовой много раз накрывало – в весло двумя руками вцеплялся и выстаивал… Привык за весло крепко держаться… А однажды в бою, помню, когда мы по землям франков погуляли, конник с копьем атаковал, я щитом прикрылся, копье в щит воткнулось, острие у меня под мышкой прошло и застряло. А конник, что копье не выпустил, с коня слетел. Свое же копье его и выбило. Но я ведь на ногах остался. А тут, шлява шепелявая. И что собака ее не погрызла.

– Кстати, Хлюп, что ты говорил про Огненную Собаку? – вспомнив всю картину происшедшего, спросил Ансгар у причального. – Она к нам какое отношение имеет?

Огненная Собака почему-то по-прежнему продолжала волновать юного конунга, и он хотел узнать о ней как можно больше. А нелюдь, чувствовал юный конунг, не будет грубить при рассказе, как грубил минувшим вечером стражник у ворот. Специально грубил, чтобы его впредь не расспрашивали и дремать не мешали.

– А кто, ты думаешь, этого доброго огнеглазого пса к нам прислал? Как он на диком берегу оказался? – кивнул Хлюп на ровно бегущее рядом с ними большое и сильное животное. – Это городской пес, и не охотник, что сам себе пищу в лесах добывает. Этот без людей не проживет и потому всегда к людям добр. Ему вообще в лесу, по правде говоря, и делать без людей нечего.

– Думаешь, Огненная Собака?..

– Больше никто собак послать не может. Такая собака всегда за человеком идет, а тут сама прибежала. Она Огненной Собаке подчинилась, ее поручение выполнила. Да ты же сам видел, как она волосы шишиморе сожгла! А это уж только Огненная Собака может. Огненная Собака через всех других собак города действовать может. А уж сжигать – это только она, и никто другой. Тем более через чужие глаза…

– Такие же, только коричневые, почти рыжие, у городских ворот, я видел, сидят, – сказал юноша. – Тоже спокойные. Не лают, не сторожа.

– Да, они и рыжие бывают, и черные, и белые с черным, и серые, но таких сейчас стало мало. Все они в городе живут, и все людям помогают, где могут. Больше сети с рыбаками тягают… Иногда купцы наши их с собой в плавание берут. Бывали случаи, когда ладья разбивается, а собака человека спасает. Вытягивает на берег. Такая уж это собака. Когда нужно, они и охраной станут. А подчиняются все они Огненной Собаке. Что та велит, то они и делают. Я потому и думаю, что на берег этого пса Огненная Собака прислала. Специально, тебя спасти. Нужен ты зачем-то людям, городу нужен, вот и прислала. Она, как волхвы говорят, все наперед знает.

– А как она прислать может? – не понял простодушный Ансгар.

– Пролаяла что-то, – подсказал Титмар. – Как еще собаки говорят…

Хлюп засмеялся.

– Подумала и прислала. Ей это не трудно. А потом и волосы шишиморе подожгла. Что видят глаза любой городской собаки, то видят и глаза Огненной Собаки. Ни одна простая собака волосы поджечь не может, а Огненная Собака в один миг Ксюню лысой сделала… Вот ей шиш[88] родимый вечерком-то наложит кулаком по этой лысине… И все силы из головы вышибет, чтоб дрын больше ни у кого не вырывала. Шиши всегда волосами своих шишиг гордятся. Друг перед другом, я слышал, хвастают… Но против Огненной Собаки что шишига, что шиш – ничто…

– Она что, Огненная Собака – местный бог? – спросил Титмар, с трудом переводя дыхание. Быстрая ходьба для кормчего оказалась тяжелым испытанием.

– Боги и у людей, и у нелюдей здесь другие, – ухмыльнулся Хлюп. – А Огненная Собака просто-напросто хранительница города[89]. У вас же есть тоже какие-то хранители… Хаствит вот про драконов подумал. А здесь – Огненная Собака… Говорят, это с древних времен повелось. Племя выбрало себе охрану, и с тех пор Собака их охраняет… И помогает она людям… Но только тем, кто честное дело делает… В обмане бояться ее след – накажет так, что память надолго останется… Как у шишиморы… А вот, кстати, и другие защитники города – стража дозорная, варяжская, – показал маленький нелюдь кивком головы. – За порядком следит, чтоб разора на дороге никто путникам не чинил. Город торговый разбоя не любит, потому и вас, диких урман, не всегда с лаской встречает…

Навстречу им ехало три конных воя. Все трое кольчужные, при шлемах с яловцами[90], при щитах, при копьях, при луках, хотя это были и не стрельцы, как сразу определил Ансгар. У стрельцов сложные луки, мощные и длинные. У стражников были простые, как у скандинавов, хотя с небольшого расстояния любую кольчугу пробить стрелой и такие смогут. Да и тулы, притороченные к седлу, показывали стрелы не такой длины, какими стреляют страшные для врага славянские стрельцы. Еще отец говорил Ансгару, что будь у славян стрельцов побольше, против них вообще воевать было бы невозможно. Но сложный лук и делается долго, и стоит дорого, и обучить стрельца – дело долгое и дорогое. Можно много мальчишек научить тетиву натягивать. У славян руки крепкие. И учат многих. Только в детстве еще трудно понять, из кого настоящий стрелец получится. Из большинства не получается, потому что основная тренировка не руки касается, а глаза. Глаз, в отличие от руки, развивается труднее, если развивается вообще.

Всадники, завидев таких не похожих на других странников, перегородили конями дорогу, спешиться для разбора не поспешили, но и копья в боевое положение не опустили.

– Куда путь держите, люди добрые? – спросил тот, что ехал посредине на рослом буланом[91] жеребце, легко похлестывая себя по колену свернутой вдвое плетеной нагайкой. Жест этот показывал непонимание и задумчивость варяжского воя, увидевшего перед собой иноземцев, но в каком-то странном виде и в не менее странном окружении. Здесь явно возникали вопросы, на которые хотелось бы услышать ясные ответы. А внешний осмотр таких ответов не давал. Вызывал недоумение и меч Ансгара, украшенный драгоценностями. Простой воин такой меч носить не может, а знатный воин не может ходить просто так по дороге в окружении нелюдей и какого-то испачканного болотной тиной иноземца. Свита у знатных людей обычно всегда рядом, но свита более серьезная и вызывающая доверие. Эта же свита пользоваться доверием стражи не могла.

Ансгар уже давно знал, что выражение «люди добрые» в славянском приветствии вовсе не означает то, что славяне всех проезжих и прохожих считают добрыми людьми. Это просто вежливая форма обращения у них, и не более, и не обольщался, не рассчитывал, что его сейчас же начнут обнимать. Юноша вообще уже давно понял, что норвежцев, как и шведов, славяне всегда встречают с основательным недоверием, и знал, откуда это недоверие идет. Но возразить против такого восприятия ничего не мог, поскольку понимал его справедливость. Справедливость с точки зрения славян. Точка зрения скандинавов же была прямо противоположной.

Переговоры сразу вызвался вести нелюдь Хлюп, лучше других знающий, что следует сказать, поскольку он здесь человек местный и к местным нравам привычный. Но говорить нелюдь любил красиво, хотя его красноречие не все оценивали адекватно.

– Утром отчалив от причала Вакоры, мы вынуждены теперь вернуться в город, побывав по дороге и в царстве Водяного царя, и в царстве Мары. Нам там не приглянулось, и потому мы ушли, пусть и несколько торопливо, приняв по дороге грязевые купания…

Варягам не слишком понравилось путаное и красноречивое, но отнюдь не ясное объяснение, из которого понять что-то конкретное было трудно.

– Ну-ну… Что-то интересное эта нелюдь рассказывает. Как раз, кажется, по нашей службе дело, коли здесь Смерть[92] где-то рядом вертится. Сказывай-ка дальше, да яснее. Кто такие?