Пепел острога

– Я – причальный Хлюп, служу у хозяина причала Вакоры. Знаете такого?

– Слыхали, слыхали… Только на здешних дорогах причалы не ставят, и непонятно нам, что ты здесь, по другую от реки сторону города, делаешь. И с тобой кто?

– А со мной молодой норвежский конунг Ансгар Разящий, сын конунга Кьотви, кормчий с его погибшего драккара Титмар и немой гном-кузнец Готлав-Хаствит, что работал прежде у кузнеца Даляты. А возвращаемся мы в город…

– Что-то ты нам, нелюдь, про царство Мары недавно плел? – спросил другой вой, позевывая и прикрывая рот рукой в тонкой кольчужной рукавице, но даже при этом голос его не звучал приветливо. Впрочем, это могло быть просто свойство голоса. – И откуда вы возвращаетесь, я так и не понял? Со Смертью или с Болезнью[93] повстречались? Болезней нам в городе иметь не след, и людей болящих мы к себе не пускаем. Говори-ка понятно…

– Про конунга Ансгара Разящего я не слышал, – прервал второго тот, что заговорил первым. Тон воя, в отличие от второго, звучал почти миролюбиво, но и это могло быть не миролюбием, а тоже свойством голоса. Но, судя по интонациям, он хотел, видимо, сказать свое, более мягкое, чем слова товарища. – Но с конунгом Кьотви я сам дважды воевал и ничего плохого про него сказать не могу. Отбивались мы от него, и мир заключали… Пока был договор, слово держали, мир хранили и коварство не расцеловывали… Всем бы дикарям так… Рад буду сына Кьотви на нашей земле приветствовать. Так, объясните, люди добрые, что произошло… По вашему виду можно понять, произошло что-то не самое для вас приятное…

– Конунг Ансгар… – начал было снова Хлюп.

Но Ансгар, устав уже от долгих и бестолковых объяснений нелюдя, сам шагнул вперед.

– Я – Ансгар, сын конунга Кьотви. Вчера вечером мы на двадцативесельном драккаре приплыли в ваш город к кузнецу Даляте, который ставил новый клинок на мой меч. Утром мы отправились в обратную дорогу, поскольку дома нас ждали срочные дела. Но сделать эти дела нам кто-то стремился помешать. А на реке нас атаковал тридцативесельный шведский драккар, что отплыл от городского причала накануне вечером. В результате боя на реке оба драккара утонули вместе со всеми воинами. Мы – все, что осталось…

– А при чем здесь царство Мары? – опять поинтересовался второй вой. – На каком драккаре болезни плыли?

– Конунга мы еле спасли, – ответил Хлюп. – Мара уже готовилась забрать его к себе, но не случилось. Его вон тот пес, посланный Огненной Собакой, из воды вытащил… Огнеглазом доброе существо зовут…

Городской пес, только что получивший имя, улегся здесь же в дорожной пыли, уложив большую умную голову между лап, и спокойно дожидался, когда люди закончат разговор, чтобы отправиться вместе с ними дальше.

– А почему считаешь, что его Огненная Собака послала? – спросил все тот же недобро любопытный второй вой.

– А откуда городскому псу на лесном берегу взяться? – Хлюп явно не желал рассказывать еще и про шишимору, чтобы не затягивать разговор и не путать стражу.

– Ладно… А со шведского драккара кто-то спасся? – продолжил допрос первый вой.

– Несколько человек уплыло на обломках по течению, – объяснил конунг. – Мы даже не знаем, наши это или шведы. Остальные утонули. В доспехах не поплаваешь…

Третий вой, до этого слушающий молча, вдруг пробасил так, что невольно подумалось, будто сейчас его слова по облакам с грохотом прокатятся:

– К воеводе их… Пусть там разбираются… Не нравится мне эта история про драккары. У нас мирный город, а когда рядом разбой чинится, на нас плохо думают. К воеводе…

– Разбой не мы чинили, – заметил Ансгар. – Разбой чинили против нас.

– А тебя, конунг, никто и не обвиняет. Но воевода с посадником должны разобраться и учинить правеж[94]… – сказал вой на буланом коне.

Вой с громогласным голосом молчал. Берег, видимо, свои весомые слова. Он уже сказал, что хотел сказать, и ждал только выполнения сказанного.

– Мы готовы, – согласился Ансгар.

– Мы готовы, – вслед за конунгом повторил и нелюдь Хлюп.

Громогласный вой кивнул и развернул коня.

– Идите за нами, чтобы не показалось, будто мы ведем вас, как воров, – сказал первый вой, явно не желающий показывать строгость. – Идти со стражей, это не то же самое, что идти под стражей. До города уже не далеко. И не говорите, если кто спросит, что вы урмане. Не надо это всем знать, чтоб беды не вышло. А то побьют, не разобравшись. Тут такие страшные вести из Бьярмы пришли, что урман хорошо не встретят. Не за что их, стало быть, расцеловывать.

Ансгар не понял последних слов, но переспрашивать не стал. Само, решил, все выяснится, когда придут к воеводе. С самим воеводой они мельком уже встречались у кузнеца Даляты, и он плохого впечатления не произвел…

* * *

Подворье воеводы было маленькой, но, кажется, основательно укрепленной крепостью внутри большого городища. Может, и не крепостью, а просто большим острогом, который в таких городищах называют обычно кременцом[95]. Ансгар не увидел в городище Огненной Собаки больше ни одного двора, обнесенного настолько высоким тыном[96]. Да и ворота здесь были не из жердин, как в других дворах, а тоже бревенчатые, хотя, конечно, на ворота бревна шли потоньше, нежели на тын. Открывались ворота кверху с помощью системы из нескольких блоков и толстых веревок. Но закрыть и открыть такие ворота, на взгляд юного конунга, было делом не одного мгновения.

– Зачем здесь такие ворота? – поинтересовался Ансгар. – Чтобы их открыть-закрыть, несколько человек надо.

– А они закрываются только в дни войны, когда враг под стенами, – сказал Хлюп. – Тогда люди пользуются малыми воротами с другой стены. В мирные дни здесь стражники туда-сюда дни и ночи напролет ездят, порядок стерегут. Зачем тогда закрывать… А чужой, чтобы его здесь на копья не подняли, сам не полезет…

Вошли вслед за тремя стражниками во двор, где оружных людей собралось много, и на прибывших, сразу по соломоволосому с обильной проседью Титмару определив его скандинавское происхождение, посматривали явно недружелюбно. Ансгару от бабушки-гречанки волосы достались более темные, да и лицо у него было не такое слишком уж характерное, как у кормчего, тем не менее, недружелюбные взгляды и его касались. По большому количеству меха в летней одежде оружных людей конунг сразу признал в них прибывших из Бьярмы, про которых говорил стражник. Значит, это у них неприятности с норвежцами…

У крыльца стоял взнузданный каурый конь, которого только накануне вечером Ансгар видел во дворе кузнеца Даляты. Только сейчас конь был под другим, более дорогим седлом и имел сбрую с красивой серебряной насечкой. Вчера на коне была более простая упряжь, но в кузницу, понятно, не ездят, готовя коня, как на смотрины.

Но конь оставался все таким же прекрасным животным, как и вечером. Юный конунг, разглядывая великолепного сильного скакуна, слегка сузил глаза, словно ему было больно смотреть. Но эта боль была вполне реальной. Воспоминание кольнуло как-то неприятно и навеяло новые мысли, которые сразу после крушения кораблей и спасения еще не были полностью осознаны и не посещали юношу. Ярл Фраварад на этого коня только еще вчера вечером смотрел, тоже им восхищался, но теперь посмотреть уже не сможет и не сможет заметить смену узды и седла. Рядом с костром в Вальгалле ярла другие думы посещают. А сам Ансгар теперь совсем один на свете остался, без близкой родни, если не считать двоюродных братьев, двух сыновей ярла Фраварада, но они намного моложе самого Ансгара и не могут пока служить ему сильной поддержкой при возвращении в родные края, чтобы и там, как здесь, по праву назвать себя конунгом. Есть еще, правда, воины отца и воины Фраварада, и они пойдут за своим юным конунгом в любой бой, если идти в бой потребуется. А лучше бы обойтись без войны и решить все по закону и справедливости, тем более что противники смогут выставить более сильное войско. А как без войны обойтись? Слово воинов в решении важных вопросов будет едва ли учитываться так, как учитывалось бы слово других ярлов, хотя бонды тоже имеют право голоса. Голоса многих бондов принадлежат воле ярла, и они будут говорить то, что им их ярл прикажет. Но есть еще и свободные бонды, которые могут за любого высказаться. Но окончательное слово все равно будет принадлежать ярлам, к голосу которых лагман прислушается. Значит, на справедливость полагаться трудно. И тогда справедливость потребуется подкреплять силой. И юноше доказать свою силу и жесткость будет нелегко, потому что против него выступят многие сильные и жесткие, опытные и в войне, и в политике ярлы. Хорошо только то, что они разъединены, и каждый тащит титул на себя, тайно уже примеряя его. Так и их победить можно. Главное, не позволить ярлам объединиться, и, если получится, объединить их против самого сильного противника, которого они и сами побаиваются допустить до титула, – против Торольфа Одноглазого. Ярлы опасаются, что такой конунг будет грабить своих же. Но это все проблемы отдаленного будущего, до которого еще много-много дней пути, а когда начнется этот путь, еще неизвестно, и не стоит пока забивать ими свою голову. Лучше решать заботы, лежащие близко, потому что они требуют решения немедленного, иначе, если разрешены не будут, повлекут в дальнейшем осложнение во всех новых делах.

– Воевода на месте… – сказал стражник на буланом коне и кивнул на каурого коня, который косил на приехавших горящим глазом и старательно поворачивался задом, словно готовил копыта. – Конь еще не остыл… Приехал, стало быть, не так давно…

Нелюдь Хлюп сразу благоразумно отодвинулся в сторону. Лошади всегда нелюдь недолюбливают и только дварфов, как признанных кузнецов, к себе подпускают, как слышал юный конунг. Поговаривали, что есть и в местных поселениях, и в норвежских виках нелюдь, которая любит издеваться над конями, путает им хвосты и гривы, их потом расчесать невозможно, отчего кони испытывают боль, как и нечесаные собаки, и кожа у них трескается. Но сам Ансгар, проживая в доме конунга, с лошадьми общался только тогда, когда ему приводили уже оседланное животное, а с нелюдью, живущей в округе, раньше не общался вообще.

– Видели мы, как вчера у Даляты этого жеребца подковывали, – сказал Ансгар. – Звук у подков какой-то странный. Словно сразу много коней скачет…

– Это да, – согласился варяжский вой. – Делает Далята такие подковы. Только он один и умеет, и никто не знает секрета…

По короткой улыбке Хаствита, такой не частой на этом хмуром лице, Ансгар догадался, что и еще кое-кто умеет ковать такие подковы. Но ничего не сказал. Секрет перестает быть секретом, если о нем знают многие. А любой секрет может сгодиться строго для определенного момента, когда без него не обойтись.

– Когда десяток воев с такими подковами едет, – добавил варяг, – со стороны слышится, что сотня скачет. И любая засада в сторону уйдет…

– А один конь скачет, как десяток коней… – сказал Хлюп.

– И воеводу вчера видели… – добавил конунг, от обсуждения коня переходя к выяснению личности самого воеводы. – Молод, мне показалось…

– Тебя не моложе… – с насмешкой заметил один из стражников. – Но ты же конунг…

– Молодость в бою не помеха, – снова не удержался Хлюп от похвалы, словно не понимал, что такая похвала может только раздразнить варягов. – Ансгар Разящий сегодня это всем доказал. Его меч молнией летал…

– Молнией летал меч кузнеца Даляты… – возразил вой громоподобным голосом.

– Он зовется мечом Кьотви, – упрямо заметил юноша.

– А мечи с клеймом Даляты есть не у каждого, но у многих наших прославленных воев… – сказал первый стражник. – В том числе и у воеводы… Было бы чем за такой меч заплатить, Далята откует и нелюдю… Конечно, слегка покороче…

Ансгару почему-то было не слишком приятно услышать об этом. Утешало только то, что едва ли все эти мечи имеют такую же драгоценную рукоятку, как его оружие. И он потрогал рукоятку рукой, снова обретая в мече уверенность.

Дом воеводы стоял почти по центру двора, был внешне обширным, двухэтажным, с резными витыми деревянными столбами, поддерживающими резную же крышу[97] резного крыльца, украшенного гордым наполовину летящим коньком с развевающейся гривой.

Вообще в городище было много больших домов, часто в два этажа, а один даже в три, как показалось Ансгару издали, из-за других домов и заборов, хотя вполне могло так статься, что тот дом стоял на каком-то пригорке и потому был выше других. Но и двухэтажных было больше, чем приходилось видеть раньше. На это слегка удивленный юный конунг обратил внимание еще накануне, когда они с ярлом Фраварадом посещали жилище кузнеца Даляты. До этого плавания Ансгар бывал только в прибрежных славянских селениях, но никогда не был в городах и городищах. В прибрежных же селениях двухэтажных домов не было. А в Норвегии и подавно не строили таких. Там вообще предпочитали выкапывать большую яму и углублять дом в нее. Сверху выставляли двухскатную крышу, краями своими достающую до земли, и крышу тоже для тепла землей и дерном укрывали. Зимой снега заносили дома полностью, и никакой ветер не проникал сквозь стены, находящиеся под снегом. Конечно, ярлы и, тем более, конунги строили себе дома побольше, часто в два этажа, иногда даже с каменным низом, как дом самого Ансгара, благо камня в Скандинавии хватало, но, в основном, все бонды в своих виках жили наполовину под землей и считали это более удобным[98].

Перед крыльцом Огнеглаз стал настороженно нюхать ступени и остановился в нерешительности, не желая заходить в дом. Пес, которого новым именем назвали только несколько раз, похоже, уже понял, что это его так зовут, и поднимал на зов голову, словно задавая вопрос: «Чего ты, человек, хочешь?» Он уже, казалось, привык к своим спутникам и всюду следовал за ними, как обычная собака бежит за своим хозяином. Но вот в дом подняться не пожелал.

– Волчий запах чует… – сказал стоящий на крыльце дружинник в византийском бахтерце[99], надетом поверх кольчуги. – Не пойдет дальше. Эти собаки крупнее волка, но никогда на него не пойдут… Это не волкодавы, хотя сами волкодава, может, и задавят. Волкодава, но не волка… У волка, стало быть, дух не тот…

– Воевода волков держит? – с любопытством поинтересовался Ансгар.

– Его бьярминские гости с первого этажа волков держат… Волчицу… – ответил дружинник, но ответил как-то неуверенно, словно не договорив все до конца.

Огнеглаз так и остался во дворе, и даже отошел от крыльца подальше и улегся в пыль под тыном, где было прохладнее. Псу с его богатой шерстью трудно, наверное, было переносить летнюю жару, и он всегда старался спрятаться от прямых солнечных лучей.

К воеводе на второй этаж поднимались по широкой лестнице, способной пропускать сразу троих, идущих в ряд, не задевая друг друга плечами, даже если плечи эти очень широки. И первыми, так вот в ряд, поднялись вои варяжской стражи. За ними шел Ансгар, за конунгом Титмар, а позади пристроились Хаствит с Хлюпом.

В большой комнате, называемой здесь горницей, вдоль окон одной из стен стояли широкие скамьи, на которых никто сейчас не сидел, но поместиться здесь могло много народа. Видимо, горница предназначалась для советов. У дальней короткой стены стоял широкий стол, за которым было устроено большое кресло, но и в кресле никого не было.

– Подождите, – сказал вой с громоподобным голосом, но сейчас он старался говорить едва слышно, оберегая, видимо, покой воеводиного дома от почти разрушительных звуков, и вышел в боковую дверь. Однако тяжелые шаги его голосу соответствовали и гулко отдавались под толстыми потолочными балками. Свой вес вой убавлять по собственному желанию, как голос, не умел, следовательно, и сделать поступь более легкой ему было трудно.

Ждать пришлось недолго, дверь распахнулась, и в горницу стремительной легкой походкой вошел воевода Вихорко. Вездесущий Хлюп уже успел сообщить конунгу, как зовут воеводу. Сейчас, в помещении, воевода казался старше, чем накануне вечером показался норвегам во дворе у кузнеца Даляты. Сблизи, даже при неярком освещении горницы, было видно множество седых волос в его светлой бороде. Но он был так же стремителен, так же подвижен любопытным взглядом и скор на слова и жесты.

– Встречались мы вчера с урманами у Даляты… – на ходу отвечал воевода Вихорко, продолжая разговор с воем, его позвавшим. – Если после боя они, да еще из воды вытащены, знать, голодны быть должны. Прикажи-ка, Баташ, квасу принести, и чего на стол поставить… Кулагу[100], хлеба с лебедой[101] и еще что там найдется… А мы пока поговорим…

И воевода махнул рукой, сам направляясь к креслу и норвегов с нелюдями приглашая устроиться на скамье, что стоит поближе. Они устроились под окном, по левую руку от хозяина, который для беседы даже кресло от стола в их сторону повернул. А громогласный стражник Баташ, чтобы передать распоряжения воеводы, вышел в ту же дверь, в которую привел Вихорко.

– Говорят, за росстанью[102] вас встретили… В городище шли, только что его покинув… Я не понимаю… – воевода начал разговор скороговоркой и сразу вдруг перешел на другую тему, не закончив говорить то, что начал. – Я рад приветствовать в своем доме сына конунга Кьотви, которого знавал лично и как врага, и как союзника, и как гостя, которого принимал в этой же комнате ровно год тому назад. Благосклонно ли относится О́дин к его годам?

– Один даровал ему высшую милость, призвав к костру в Вальгалле, – сказал Ансгар достаточно сдержанно, потому что воспоминание об отце, бывавшем в этой комнате, что-то сжало в груди и опять напомнило юному конунгу о его сиротстве.

– И ты теперь, стало быть, достойный наследник титула и меча? – взгляд воеводы остановился на мече Кьотви, висящем у юноши на боку и своей приятной тяжестью придающем ему уверенность в себе.

– Ансгар Разящий очень достойный наследник… – вмешался в разговор причальный Хлюп. – В этом сегодня на рассвете убедились даже всегда недоверчивые свеи. А мы все готовы засвидетельствовать это. Меч Разящего не находил себе достойного противника…

– Меч или сам конунг? – с усмешкой переспросил Вихорко.

– Меч без руки мало чего стоит, даже самый хороший меч из тех, которые кузнец Далята выковал, – настаивал маленький нелюдь, взяв на себя роль скальда[103] и защитника одновременно.

– Ладно… Так что произошло? Рассказывай ты, нелюдь, потому что конунгу трудно, видимо, слова на нашем языке подбирать, или он просто высокой скромностью обладает.

– Он очень скромен, как всякий вой, и не любит много слов, как всякий урманин… – дал Хлюп новую лестную характеристику Ансгару. – Я расскажу, что знаю…

И он принялся рассказывать, но, действительно, только то, что знал. Зато рассказал в подробностях и все о собаке, оставшейся ждать их у крыльца, и о встрече с шишиморой Ксюней, и о Волосе Мары, который Мара требовала вернуть, и о голосах, что лились с болота им вслед. Не забыл рассказать и о том, как кузнец Далята отпустил с урманами домой дварфа-кузнеца Хаствита, и как его самого отпустили прокатиться до поворота на Русу и обратно.

Вихорко слушал, не перебивая, иногда только комментируя рассказ взмахом руки. Ансгар уже заметил, что воевода имеет беспокойные руки и любит жестикулировать, но эти жесты его, как и полные любопытства глаза, показывали только интерес к рассказу, но никак не перебивали слова.

– Из тебя получился бы хороший скальд, если бы ты отправился с Ансгаром Разящим на его родину, – слегка ревниво заметил воевода, когда Хлюп закончил и в знак этого отступил на шаг.

Все люди в городище знали, что Вихорко весьма гордится своим умением мечника и не любит, когда за это же хвалят других, отнимая, как ему казалось, частицу славы у него самого. Но Хлюп к людям не относился и вообще раньше только со стороны видел воеводу, но никогда не общался с ним. Откуда же маленькому нелюдю, к которому все местные люди относятся чуть свысока, знать характер такого далекого от него и высокого по положению человека, как Вихорко. А улавливать настроение людей по взгляду нелюдь не умел и не собирался этому учиться, поскольку у нелюдей понятия о правдивости существуют свои, и они их придерживаются.

– Я старался сказать правду, воевода, – тем не менее, не смутился нелюдь. – Что видели мои глаза, то и говорил язык. И Хаствит может подтвердить мои слова.

– Да это я понимаю, слова немого гнома очень ценны… – засмеялся воевода, но тут же понял, что ведет себя невежливо по отношению к гостю, и постарался исправить положение. – Но у меня нет оснований сомневаться в воинской доблести конунга, и потому я верю тебе. Мне не ясно только одно. Почему свеи напали на урман? Они же, насколько я знаю, добрые соседи и против нас выступают обычно сообща. Самому приходилось рубиться одновременно и с теми, и с теми. Да и свежий пример есть – кровавый набег на Бьярмию. И свеи, и урмане там были вместе. Два урманских вождя со своими воями, и много свейских воев. Так почему здесь не так? Что они здесь не поделили? Значит, была причина?..

– Об этом может только сам Разящий рассказать, – нелюдь сделал и второй шаг назад, к лавке, и сел, завершив свою сказительную миссию.

Пришла очередь рассказывать юному конунгу.

Но Ансгар начать свой рассказ не успел, потому что в горницу вошли две женщины и на деревянных резных подносах внесли еду, которую стали расставлять на столе перед воеводой. Впрочем, еды было не так много, и вся она была простой, и много времени сервировка стола не заняла. Женщины сразу вышли.

Юный конунг не мог не заметить, что в Норвегии только в их доме так сервировали стол, и этот обычай принесла мать, получившая его от своей матери-гречанки. В других же домах, даже в домах самых знатных людей, ели привычно из общего котла, и даже редко делали это за столом, потому что стол не в каждом доме имелся.

– Придвигайте свою лавку к столу ближе, – распорядился Вихорко как гостеприимный хозяин. – Я с вами трапезу разделить не смогу, поскольку сам только что из-за стола, в гостях был, меня накормили так, что конь еле принес, и вообще лопнуть боюсь, но угостить вас, чем Скотий Бог[104] послал, буду рад.

На столе стояла большая глиняная посудина с кашей, вторая такая же посудина с кулагой, несколько видов вареной и запеченной мягкой речной рыбы, ломтями нарезанный пышный хлеб, глиняный жбан с квасом, и каждому из четверых гостей выделили по отдельной глиняной тарелке и деревянной ложке. Судя по тому, как неуверенно взяли ложки в руки конунг с Титмаром, вечерний урок хозяина причала Вакоры был еще плохо усвоен…

* * *

Славянский обычай не разговаривать во время еды о делах был соблюден. Разговор продолжили только тогда, когда те же женщины все убрали со стола. Но теперь лавку из-за стола не унесли к стене, и гости разговаривали с воеводой, сидя против хозяина, что ставило их почти в равные условия. Ну, разве что кресло воеводы было значительно выше скамьи, и это давало ему преимущество.

Ансгар в ответ на взгляд воеводы Вихорко рассказал, что произошло в Норвегии после смерти конунга Кьотви. Жаждущие собственной власти сильные ярлы протягивали руки за титулом, им не принадлежащим, а юный наследник титула предъявить свои права не мог, потому что не имел в своих руках символа власти – меча Ренгвальда, который к настоящему дню уже превратился в меч Кьотви. И теперь, после потери драккара своего дяди и гибели самого дяди Фраварада, Ансгар уже никак не успевал на народное собрание, которое должно было выбрать нового конунга, если он не предъявит свои права. Появись он там с мечом, никаких выборов бы не было, хотя недовольных ярлов по одному, с помощью других, более лояльных, пришлось бы ставить на место, но делал бы это уже законный конунг, а не претендент. Появись он там без меча, свои права пришлось бы отстаивать, возможно, с помощью союзников, которых еще предстояло купить или приобрести иным образом, или с помощью собственных воинов. Но теперь, потеряв только день и не имея драккара, чтобы отправиться в дорогу, Ансгар уже вообще не попадает на собрание, и конунгом выберут кого-то другого. Конечно, когда вернется Ансгар, вопрос с выборами станет спорным, и его неизвестно как, но придется разрешать. И именно для того, чтобы его задержать, шведы напали на драккар ярла Фраварада. Они своей цели добились и поддержали других претендентов…

– Но у вас же и другие конунги есть… – сказал вдруг Вихорко. – Они тоже могут свое слово сказать…

– Нет, – категорично ответил Ансгар. – Конунга должны выбрать только через двенадцать дней. То есть уже через одиннадцать. Из нескольких наиболее сильных и значимых ярлов. Других конунгов в Норвегии нет…

– Подожди… Я чего-то не понимаю… – Вихорко наморщил лоб. – Недавно на Бьярмию напали свеи и урмане. Возглавляли их два ваших конунга…

– Сразу два?.. – юноша даже заулыбался. – Норвегия слишком маленькая страна, чтобы сразу два конунга отправились в один поход… Так же и в Швеции только один конунг. Были времена, когда конунгов было и два, и три, и они между собой воевали. Но эти времена прошли. Есть несколько конунгов в Дании, и они тоже между собой воюют за власть, но даны не ходят походом в Бьярму. Для них это слишком далеко. Они чаще плавают на закат, грабят Англию, обосновались прочно в Ирландии… Говорят, там у данов целая колония… По слухам, и дальше добрались, за океан, и нашли на полуночной стороне какую-то обширную незаселенную землю, где воевать можно только с погодой. Но это все никак не касается Бьярмии…

Воевода встал, но продолжал внимательно наблюдать за юношей, словно хотел увидеть его реакцию на свои слова.

– Конунг Торольф Одноглазый и конунг Снорри Великан… Эти имена что-то тебе говорят?

– Имена мне говорят, – согласился Ансгар, сразу потемнев лицом, и даже голос его стал грозным, не юношеским, но мужским. – Это два ярла, самых главных моих противника, особенно старший – ярл Торольф Одноглазый, которого поддерживает сильный шведский Дом Синего Ворона. Снорри Великан – это сын Торольфа, непобедимый покуда воин, но глупый и заносчивый человек. Они очень не ладят друг с другом и всегда готовы один другого предать и даже убить…

– Они не ладили… – поправил воевода.

Ансгар долго соображал, вдумываясь в тонкости славянской речи и пытаясь правильно понять разницу окончаний слов. Наконец, юноше показалось, что он понял правильно. Но уточнить, чтобы не ошибиться, следовало.

– Что ты хочешь сказать? – спросил, наконец, Ансгар.

– Хочу сказать, что непобедимого воя Снорри Великана в несколько ударов убил в поединке наш простой сотник Овсень, ничем особым ранее не прославившийся, кроме доброго нрава и умной головы. Поединок произошел уже после того, как сотня из сожженного накануне свеями и урманами Куделькиного острога уничтожила всю дружину Снорри – полторы сотни дикарей, большей частью, свеев. И при этом почти без собственных потерь. Единственная потеря, был серьезно ранен стрелой в грудь десятник стрельцов, но он уже оправился и снова сидит на своем лосе так же твердо.

– На чем сидит? – не понял Ансгар.

– На лосе. В Бьярме многие воины предпочитают лошадям боевых лосей. А если бы сотня подошла к своему острогу на три дня раньше, возможно, та же печальная участь постигла бы и воев Торольфа. Но получилось так, что на берегу остался только один Снорри. Основную часть его грабителей перестреляли стрельцы, и могли бы перестрелять всех, но сотник просил хоть часть оставить для простых воев, потерявших родных. Им надо было отвести душу и отомстить – и остальных просто перерубили в гневе в мгновение ока. А потом сожгли их драккары и захватили раненых, что на драккарах отлеживались. Привезли мне в подарок. Я недавно ездил в подгорную клеть, где мы держим преступников, и беседовал с ними.

Вихорко выглядел возбужденным. Видимо, так на него подействовало воспоминание о разговоре с пленниками. И Ансгар мог поверить, что этот разговор вывел воеводу из себя, потому что он хорошо знал как невозмутимость своих соотечественников, так и спесивую гордость шведов. Им даже шапку на глаза надвинешь и плюнешь сверху, они все равно будут утверждать мысль о собственном преимуществе. Глупый народ…

– Да, шведы служили у Снорри, как и у его отца. Но Снорри никогда не был конунгом. Он и ярлом-то стал, когда отвоевал у родителя значительную часть его земель. Но ты обрадовал меня, воевода… Снорри получил по заслугам, и мне остается только пожалеть, что не мой меч сразил его. А можно было бы мне поговорить с пленниками?

Вихорко в неуверенности быстро передернул плечами и снова сел, развалившись в кресле.

– Пленники во власти воя, захватившего их. Таков наш закон. Если сотник Овсень не будет против, ты, конечно, увидишь их. Но едва ли они скажут тебе больше, чем я уже сказал. Их хорошо допрашивали. Они смеялись, когда их жгли огнем. Но говорить стали, когда пообещали отвести и положить их связанными в приливной полосе. Только тогда заговорили наперебой.

Ансгар согласно кивнул. Он лучше русов знал, как бесполезно пытаться выбить что-то силой из его соотечественников, а доброго слова для них не найдется и у него самого.