Пепел острога

Иначе, не под корень, срубить его было невозможно, потому что гибкие ветви под лезвием просто гнулись и тут же выпрямлялись, снова загораживая путь. Приходилось так наносить удар, чтобы лезвие топора задевало и землю. Но иначе рубить было просто бесполезно.

Наконец-то они добрались до вершины небольшого увала, вытянутого вдоль берега реки, и стали спускаться. Спуск был более легким, чем путь к вершине, густых зарослей было меньше, да и деревья стояли уже не стеной и не так активно мешали продвижению. Но по склону лежало множество крупных камней, которые приходилось обходить, однако там все равно пошли быстрее.

– Внизу болото блестит… – заметил юный Ансгар.

– Туда нам и надо. Мы уже почти пришли. А за болотом дорога, к которой Титмар пробирался. А его шишимора, укуси ее щука под хвост, с тропы сбила. Быстрее, Титмара спасать надо. Собака там ему не поможет. Собака сама там погибнет. Топь… Быстрее надо…

И Хлюп чуть не упал второпях. И упал бы, не поддержи его Ансгар за шиворот. А со склона по кустам и гнилым пням скатиться – удовольствия мало, и наверняка не все ребра и конечности остались бы после этого целыми!

Но дварф Хаствит тут же что-то промычал, останавливаясь.

– Он думает, что мы не успеем. Титмар, говорит, в очень уж поганую топь попал… Проклятая Слизь Болотная туда его затолкала и саму топь торопит, чтобы быстрее человека глотала… Иди, Ансгар, надо Титмара вытаскивать, а мы отсюда помочь попробуем. Нам бы только дыхание перевести и сосредоточиться. Мы собьем шишигу с мысли, помешаем ей приказывать Болоту. Это в наших силах. Болото ее не послушает, если мы другие мысли пошлем. Болото не будет знать, кого слушаться следует. А ты торопись. Иди… Попробуй Титмара вытащить. Палку срубишь и протяни ему. Только сам, смотри, в топь не лезь…

Молодой конунг не стал задерживаться и спрашивать, как будут нелюди помогать кормчему. Он, пользуясь длиной своих ног и большой подвижностью сильного тела, легко и быстро, только придерживаясь рукой за стволы, спустился с сопки и сразу оказался в болоте, через которое вела заметная тропа, обозначенная по левую сторону вехами, а кое-где выложенная плетеными гатями. Собака басовито и сердито лаяла совсем неподалеку. Голос был чрезвычайно зычным и разносился далеко. И хотя Ансгар знал свойство болот делать громкими самые слабые и близкими даже далекие звуки, все же казалось, что до Титмара можно добраться быстро. И он смело шагнул на тропу. Но, не пройдя и десяти шагов, почувствовал, что попал в окружение какой-то неведомой силы, невидимой ему, не грозящей громко, в открытую, не бряцающей оружием, но расползающейся по коже неприятными ощущениями и щекочущей спину. Это был не страх, потому что юный конунг не видел перед собой реального врага, хотя присутствие его, казалось, ощущал каждой своей кровинкой, каждым волоском. Это ощущение было гораздо хуже страха и несравненно сильнее, могущественнее его. Это было ощущение своей беспомощности перед лицом неведомого, когда ты не знаешь, откуда ждать угрозы, но понимаешь, что бессилен ей противостоять. И эта неведомая угроза, эта непонятная сила забиралась под одежду и даже под кожу, заставляя все тело вибрировать и уже одним таким ощущением обессиливая волю человека. Но юный конунг страха знать не хотел и по-собачьи отряхнулся, сбрасывая с себя наваждение. Отряхивание помогло, юноша, кажется, снова обрел силы и двинулся вперед.

– Ансгар… – послышался вдруг откуда-то сбоку, из зарослей коричневоголового рогоза, ясный и чистый голос матери. – Сынок мой…

Мать умерла за год до гибели отца, и сын сам стоял рядом с ее погребальным костром на родовом крадо[63]. Тем не менее голос был настолько явственен и чист, настолько жив и знакомо-близок, и звучал в этих чужих юноше землях по-норвежски без акцента, что невозможно было усомниться. Ансгар именно таким помнил родной добрый голос.

Юноша остановился в нерешительности.

– Ансгар… – теперь твердо позвал отец.

А его низкий, словно эха ожидающий, тембр невозможно было спутать с любым другим. Это точно говорил отец – требовательно и повелительно. Так он всегда звал сына, только одним названием имени требуя, чтобы к нему подошли. Если мать была мягкой и нежной, многое прощающей, отец был суровым и справедливым воспитателем, который заставлял считаться с каждым своим словом.

– Ну что же ты, не слышишь, как тебя зовут? – спросил вдруг не менее строго голос ярла Фраварада. Почти похоже прозвучал, хотя какие-то сомнения в голове Ансгара промелькнули и чуть задержали его, уже готового пойти на зов. – Или ты не уважаешь своих родителей? Не уподобляйся, мальчик, Снорри Великану, сыну Торольфа Одноглазого. Это плохой пример. Пусть Снорри с Торольфом убивают друг друга при встрече, но твои родители всегда были достойными уважения людьми, и ты не можешь их стыдиться… Иди… Иди…

Нет, голос ярла Фраварада явно был фальшивым и даже слегка картавым, и это заставило Ансгара задуматься чуть ли не с поднятой ногой.

– Ансгар… – опять позвала мать. – Иди же к нам…

Вот голос матери сомнений не вызывал. И юный конунг уже взялся за веху рукой и в самом деле ногу поднял, чтобы шагнуть в сторону, когда вдруг с той самой стороны раздалось такое яростное и зловещее бульканье грязи, словно болото закипело, готовое фонтаном выплеснуться к самым облакам. И тут же послышалась ругань, теперь уже произносимая на славянском языке. Голос был скрипучим и вибрирующим, злобным и словно бы уши царапал, и тоже слегка картавым, показывая, кто именно пытался голос ярла Фраварада скопировать.

– Да откуда эти подлецы взялись… Да что им здесь надо… Что не в свои дела лезут… Я уничтожу их вместе с мальчишкой и его мечом… Я их утоплю и размажу по грязи… Всех размажу… Всех… В грязь… В грязь… В грязь…

– Не слушай ее, не сходи с тропы… – сказал со спины конунга маленький, но решительный нелюдь Хлюп, опирающийся при движении по болоту на дубину, в три раза превышающую его рост. – Титмар послушался, теперь его надо спасать. Иди вперед, кормчий еще жив…

И, подтверждая слова причального, грозно и требовательно, посылая конунга вперед, замычал дварф. Ансгар успел сделать два быстрых шага, но тут из камыша на тропу впереди выскочило какое-то низкорослое, косматое, круглопузое создание с тощими сутулыми плечами и загородило дорогу.

– К родителям, к родителям иди… – произнесло создание фальшивым голосом ярла Фраварада, и теперь юноша не сомневался, что это не сам ярл говорит, хотя голос слышался слегка похожим. – Ждут они тебя, печалятся…

– Ах, ты, кляпая[64]… – взвыл Хлюп. – Тебя с твоим змеиным языком кто сюда звал в дневное время… Ты кто такая будешь, чтобы нам мешать?

– Ксюня я… – существо, представившись, злобно, но при этом весьма самодовольно хихикнуло, словно ожидая слов восхищения в свой адрес.

– Да как ты ни назовись, все равно шишигой драной останешься… Научилась же голоса подделывать… Я тебя дрыном вот отучу… – причальный замахнулся своей большой дубиной, но сам чуть не упал, потому что неведомая сила потянула за конец шеста, и Хлюп вынужден был выронить его.

Причальный ошарашенно посмотрел вокруг, но за спиной его шагах в пяти только Хаствит стоял. И никого рядом видно не было.

– А ты не маши дрыном, а ты не маши дрыном… А не то этот твой дрын тебя сейчас и отходит… Мое здесь распрекрасное болото, и не тебе, причальному мокрому, в мою великолепную грязь лезть… Не мешай, коли ты уж сам из наших… Нас сама Мара[65] послала…

– Пусть хоть сам Локи тебя послал… – сказал сердито Ансгар и схватился за меч.

– Давай, давай, помаши мечом, и у тебя меч вылетит, как у нелюдя дрын… Давай, давай… – визгливо засмеялась шишимора.

– Что тебе надо? – спросил Хлюп, слегка присмиревший при имени Мары.

– А вам что здесь надо?

– Мы спешим спасти нашего кормчего, – сказал юный конунг, – не мешай нам, уйди с тропы…

– Спасай, когда я разрешу… Только сначала сделай, что прикажу, и быстро… Сними рукоятку меча, отдай Волос Мары, тогда и спасай своего кормчего… Мара велела забрать… Ее волос… Отдай… Все равно не пройдешь дальше… В болоте утонешь, и кормчий твой утонет… Спеши, спеши… Он уже тонет… Ой, как он плачет… Ой, как зовет тебя… Вот-вот грязь уже хлебать начнет… Отдай меч… Мне не меч нужен, мне Волос Мары отдай… Утонешь… И все утонете… В трясину вас всех загоню… Размажу по грязи…

Руки ее взметнулись в стороны и разбросали куски звонко шлепающейся грязи.

Ансгар не знал, как ему поступить. Потерять меч он не мог и про Волос Мары в рукоятке ничего не знал, и ломать рукоятку, чтобы Волос достать, не хотел, потому что меч без рукоятки – уже не оружие, но и не мог он оставить в беде кормчего Титмара. Но за пряжку, крепящую ножны к поясу, все же взялся.

Ситуация, застывшая во времени, разрешилась сама собой.

Внезапно за спиной шишиморы раздался басовитый и пугающий собачий лай, и через мгновение на тропу из камыша выбежала громадная черная вислоухая собака. Выбежала и остановилась, готовая к обратному развороту, еще раз гавкнула, словно приглашая Ансгара с гномом и причальным поспешить. Шишигу собака словно бы и не замечала и совершенно не боялась.

Ксюня обернулась и небрежно, слегка лениво повела рукой, будто хотела смахнуть собаку с тропы брызгами, как ненужную вещь. Болото по сторонам тропы от этого движения пошло, камыши прогнулись до грязной жижи, сама тропа, кажется, закачалась. Но собака, оставаясь неподвижной, хотя шерсть на ее сильном теле зашевелилась, уставилась перед собой прямо и грозно. И вдруг Ансгар увидел, как глаза собаки стали наливаться напряженным и сначала тяжелым красным светом, потом свет быстро перешел в более легкий, более яркий, пока не покраснел добела. А еще через мгновение на голове Ксюни вдруг задымились и запылали распущенные, торчащие во все стороны грязные волосы, перемешанные с болотной тиной. Она взвизгнула перепуганной свиньей и стремительно бросилась в болото вниз головой.

– Вперед! – крикнул причальный, подобрал свой дрын, подбросил в руке, пристроил на плечо и торопливо двинулся вслед за конунгом.

Собака показывала им путь. Но бежать пришлось недолго. Чуть в стороне от тропы, почти по горло погруженный в трясину, тонул в грязной жиже кормчий Титмар. Он, конечно, не плакал, как говорила Ксюня, и не звал никого на помощь. По крайней мере не звал словами. Но глазами, конечно, звал. Хлюп без разговоров протянул кормчему дрын, специально для этого и прихваченный им в лесу. Бросив топор на тропу, за тот же дрын схватился Хаствит, и Ансгар тоже помог. Втроем они сразу вытащили уже не ожидавшего спасения кормчего.

Тот отряхнулся, как собака, сбрасывая с себя грязь.

– Сначала в воде не утонул, потом в трясине уцелел, теперь осталось под землю не провалиться и в огне не сгореть, – сказал Титмар, славянским языком владеющий чуть хуже Ансгара, но все же объясняющийся понятно. – Всем вам благодарен жизнью и, клянусь откушенной рукой Тюра[66], при первом же случае постараюсь с вами расплатиться…

Ансгар бросил взгляд на собаку, на своего спасителя, как и на спасителя Титмара. Теперь глаза животного смотрели внимательно и со спокойным достоинством, и не было в них никаких красных огней. Весь облик мощного пса дышал силой и благородством, но при этом еще и большим благодушием. Пес был точной копией коричневых собак, что сидели у ворот городища Огненной Собаки, только имел полностью черную шерсть и более темные глаза.

– Быстрее с болота… – сказал причальный, лучше других знающий местные порядки и непорядки. – Огненная Собака далеко, и она не может все болото высушить… И без того помогла… Быстрее на твердую дорогу…

Путники заспешили…

Но до дороги им путь показывала уже не тропа, которая несколько раз прерывалась, а потом и вовсе исчезла, а собака, которая вела уверенно, где следовало, сворачивала, где можно было, сокращала путь, пользуясь своим собачьим инстинктом. Там, за спиной, опять часто слышалось угрожающее болотное бульканье и какое-то кудахтанье, другие непонятные и неприятные звуки, часто сливающиеся в шепелявый нечестивый свист. Эти звуки пытались догнать, но догнать пока не могли, и только время от времени то с одной, то с другой стороны словно взбрыкивала вдруг, подпрыгивая и разрываясь на куски и травинки, болотная кочка, а потом мерзкое бульканье слышалось совсем рядом.

– Нечисть лютует… – довольно сказал Хлюп. – Ох, задаст им Мара… Простого дела сделать не смогли… Не того в топь затолкали…

– Не того? – обернувшись, коротко спросил Титмар, но движения не остановил.

– Шишимора думала, один человек в живых остался. И приняла тебя за Ансгара… Потом хватилась, бросила тебя, наши мысли прочитала и навстречу нам поскакала… Дура она, эта Ксюня… И здесь не справилась…

Дварф что-то промычал.

– Хотя вот Хаствит говорит, что я не прав, и я соглашусь, пожалуй. Нам бы тоже туго пришлось, если бы не собаки… Наша черная и Огненная…

– Дорога впереди… – сказал Ансгар. – Проезжая дорога…

Широкая, утоптанная и уезженная дорога была уже всем видна.

– Идем по той стороне, подальше от болота… – сразу определился причальный, который понемногу брал на себя бразды правления над всем маленьким отрядом. – Ни на какие голоса не оборачиваться, кроме окрика стражи. Кто стражу не слушает, стрелу получает. Здесь такой порядок. Все остальное не для нас… Даже самые близкие, даже самые любимые звать будут… Не оборачиваться. Кто оборачивается на голос, силу сопротивления теряет. Нам сейчас сила нужна, и сопротивляться придется, даже не оборачиваясь. Мы с Хаствитом чувствуем, как они в своем болоте бесятся…

– А далеко до города-то? – поинтересовался кормчий, не большой любитель пеших прогулок, да и возраст его после пережитого требовал длительного отдыха телу.

– С четверть поприща[67] будет… Быстро дойдем, засветло…

– Идем…

– Ансгар, подожди… – снова позвала вдруг мать. – Вернись… Вернись, сынок…

Теперь это была мольба несправедливо обиженной матери, которая готова была простить сыну все, но требовала только одного, возвращения.

– Ты что, не слышишь? – спросил Фраварад со справедливым возмущением.

– Верни мне мой меч! – категорично потребовал отец.

– Сынок, не бросай нас на гибель, спаси нас… Вернись, иначе мы все сгинем здесь, в этом болоте, – прозвучал последний призыв.

Путники только ускорили шаги, хотя Ансгара пришлось подтолкнуть в спину. И основательно подтолкнуть, чтобы помешать порыву, вызванному материнскими словами.

И юный конунг, полетев вперед, едва удержался на ногах. Рука у Хаствита оказалась тяжелой…

Глава 4

Ветер был тугим и ровным и дул как раз туда, куда следовало, в основном с восходной стороны и лишь слегка с полуденной. Под таким ветром можно быстро добраться до побережья Норвегии как раз в местах, необходимых для высадки, чтобы выдержать дальнейший маршрут. Этот дальнейший маршрут следовало преодолеть пешим ходом. Но норвежские моряки и пешие походы совершали частенько, и даже в чужих краях во время набегов, бывало, забирались в такую глубину чужой территории, где о них никто слыхом не слыхивал. И потому переход в несколько дней для них не в новинку – справятся, хотя сапоги и стопчут. Однако выбор такого пути случайным не был – в тех бедных полуночных землях, прямо по пути следования, можно будет пополнить свое войско новыми суровыми бойцами, желающими заработать на жизнь себе и семьям, а это сейчас очень важно. Жители восходных и полуночных провинций всегда считались в Норвегии лучшими и самыми неуступчивыми бойцами. К тому же помнили еще многие магические воинские культы, почти забытые в других местах. И был там же человек, чье имя с некоторых пор стало в Норвегии популярным. И этого человека любыми путями, обманом или подкупом, следовало заполучить в свои ряды, чтобы заручиться впоследствии поддержкой простых бондов.

Следовало плыть и торопиться, чтобы успеть справиться со всеми делами…

Но с тремя драккарами, что везли пленников из Куделькиного острога, уже произошло такое, что было выше обыкновенного человеческого понимания. Ярл Торольф Одноглазый никак не мог сообразить, как так получилось, что они уже вышли в море, хотя до моря еще предстояло плыть и плыть. Но в могуществе колдуна Гунналуга он не сомневался и получил лишнее подтверждение этого могущества. Колдун, как и обещал, просто выбросил два дня, что должны были уйти на речной путь, хотя непонятно было, как эти дни считают те, кто оказался в это время не на драккарах. Если для них дни тоже сократились, то вообще нет никакого смысла в сокращении. При этом Гунналуг как-то так сделал, что совсем не проявляли удивления и не задавали обычных в этом случае вопросов ни гребцы, ни воины, ни даже кормчие, которые лучше других знают, куда и сколько им плыть. Для них все было обыденно. И они считали, похоже, что два последних дня стремились изо всех сил к морю. И только вот несколько часов назад выскочили из речного устья на приятный душе, хотя и неприветливый внешне, серый волнистый простор. Морской простор, позволяющий груди дышать так, как ей хочется, и как невозможно дышать среди тесных речных берегов, каждый из которых имеет свой собственных запах, не похожий на другие, и, порой, мешающий, особенно, когда ветер дует с гнилостных болот, а болот в этих местах по берегам реки множество великое.

Впрочем, внешний вид гребцов и воинов Торольфа слегка беспокоил. Может быть, они что-то и почувствовали, но находились в недоумении и не решались спросить, пораженные произошедшим. Этих людей Одноглазый хорошо знал и не сомневался, что они ни перед кем смущения не покажут и готовы вступить в бой против любых сил, лишь бы им была обещана добыча. Но там, где действовали силы таинственные и колдовские, воины терялись и пасовали.

На драккаре Гунналуг уже не ставил свой большой синий шатер, как не ставил свой красно-золотой и сам ярл. Здесь просто негде было ставить шатры, поскольку драккары были хотя и большие, но беспалубные. Их вообще за весь поход ставили дважды на ночь, да и то лишь потому, что надеялись на скорое возвращение ярла Снорри Великана, сына Торольфа Одноглазого. Но Снорри всегда отличался большой жадностью и, видимо, хотел захватить еще что-то, и потому задерживался. Впрочем, отец не сильно горевал по этому поводу, потому что в отсутствие сына чувствовал себя лучше. По крайней мере никто не смел ему мешать, преследуя собственные интересы, и никто своей непродуманной грубостью не ронял его авторитет. Да, авторитет отца не внушал уважения только сыну. Даже другие ярлы, что потихоньку шепчутся о своем праве на титул конунга, отыскивая в родословной какие-то давние связи с родом Кьотви, в присутствии Торольфа не спешили говорить громко и открыто. Один только этот мальчишка, сын Кьотви, и его дядя, наполовину хитрый грек и лишь наполовину норвежец, стояли на своем. Однако сын Кьотви не имеет в своем распоряжении достаточного количества воинов, и, даже если он соединит свои полки с полками своего дяди ярла Фраварада, все равно наберется чуть не вдвое меньше, чем у Торольфа с сыном и у Дома Синего Ворона, поддерживающего их. И серьезного внимания на Ансгара с Фраварадом обращать не стоило, если, конечно, они не привезут легендарный меч Ренгвальда, который уже почти полтора века считается символом власти конунгов. Тогда собрание бондов без сомнения признает нового конунга за полноправного, несмотря на юный возраст и совершенно никакое влияние на дела страны. Но путь дяди и племянника далек и долог, и слишком много сил, выставленных Торольфом Одноглазым и даже Гунналугом, постараются не позволить мальчишке добраться до дома к началу народного собрания. А может быть, постараются вообще не допустить их до дома. Никогда…

Колдун Гунналуг, не просто служащий в Доме Синего Ворона, но сам являющийся членом этой большой семьи, хотя и младшим ярлом, не пожелает допустить Ансгара до власти, потому что земли Кьотви примыкают к землям Дома Синего Ворона, и слишком много спорных вопросов по этим землям накопилось за последние века. Спорить с конунгом Кьотви было сложно и будет сложно, если Ансгар титул все же получит. Конунг может приказать другим ярлам идти походом туда, куда он захочет, и один шведский Дом, даже достаточно сильный, не сможет противостоять целой стране. Тем более что у Дома Синего Ворона в самой Швеции куча проблем. Но если конунгом станет Торольф, чья мать сама происходит из того же шведского Дома, то в его интересах уничтожить опасного соперника. А уничтожить его можно, потому что соперник не настолько силен, чтобы сопротивляться всем объединившимся против него войскам.

Конунг Кьотви не проявил дальновидности. Он много воевал, укрепляя Норвегию, но не заботился об укреплении своего Дома. Считал, что будет жить вечно и будет способен одним словом послать на противника полки. Да, он мог. Но вот сыну его, не имеющему при себе символа власти, этого не дано. Ансгар слишком много получил от матери и был неподходяще мягким для конунга. Ему бы отцовский характер, тогда и сам Торольф, может быть, задумался бы, прежде чем начать противостояние. Но сейчас это противостояние позволить себе может.

Да, все, казалось бы, должно было получиться, как задумано, и нет сил, способных направить движение в противоположную сторону. Тем не менее сомнения глодали душу Одноглазого, и временами его мучил настоящий страх – вместо приобретения титула можно потерять полностью и свое насущное. Он, конечно, как всякий скандинав, не боялся потерять жизнь, поскольку считал свое пребывание на земле временным, да и, по правде говоря, уже надоевшим ему самому. Но остаться живым без дома и без земель – это было хуже смерти. А именно так могло случиться при неудаче. И опять вся надежда была на колдуна. Если Гунналуг что-то обещает, он это делает.

Если, конечно, сможет сделать…

При том, что Гунналуг силен и могуществен, и наделен неведомыми для самого ярла таинственными талантами, Торольф Одноглазый хорошо знал, что и могущество колдовства тоже не беспредельно. Сколько раз сам Торольф спрашивал его откровенно и прямо – как завершится их дело. И Гунналуг, не глядя в глаза, всегда уходил от прямого ответа, отделываясь своим излюбленным понятием о множественности путей, которые формируют даже самое маленькое событие. Таким образом, получалось, что он обещал Одноглазому только одно-единственное – постараться помочь в достижении цели. Не помочь, а только постараться помочь… А этого мало, когда на карту поставлено будущее большого и сильного норвежского рода. Рисковать всем, не будучи уверенным в конечном результате, – это для бесстрашного в бою и в набегах Торольфа, не боящегося ни меча, ни копья, ни стрелы, было действительно страшно. Страшно своей неопределенностью и возможной потерей всего, что нажито им самим и его предками, одного из которых в народе так и звали Накопителем. Предки копили, не ввязываясь в борьбу за власть, и считали, что власть денег ничем не уступает любой другой власти, а во многом и превосходит ее. А вот Торольф ввязался. Ему денег показалось мало и хотелось настоящей весомой власти, хотелось новых грандиозных дел, которые, как он был уверен, он сможет совершить. Но теперь, по мере приближения к решающему моменту, он не всегда был уверен, что поступил правильно.

Гунналуг сильный колдун, пожалуй, во всей Норвегии и Швеции вместе взятых такого сильного колдуна не сыскать, и мог бы стать всемогущим, и очень хотел этого, и очень к этому стремился. Сам Торольф Одноглазый всегда с презрением воина относился к ненужному умению читать и писать, и его никто и никогда не учил письменной грамоте, но только счету, чтобы всегда знать свою выгоду. А Гунналуг, в отличие от большинства ярлов, традиционно безграмотных, постоянно читал свои толстенные книги, написанные на страницах из телячьей кожи. И даже говорил, что эти книги в состоянии дать человеку беспредельное могущество. Одноглазому очень хотелось бы узнать, насколько далеко расположен предел у этого беспредельного, но пока сам колдун никого не подпускал близко к разгадке границ своего могущества. Случалось, что он жаловался на усталость и на потерю сил, и не мог сделать самой простой вещи, которую сделает любой колдун, а порой удивлял каким-то поступком, который вселял надежду в ярла и говорил, что на Гунналуга стоит опираться. Неровность его могущества уже не казалась могуществом беспредельным. И, тем не менее, могущество было и выглядело явным. Так и сейчас, убрав куда-то два дня из их пути, Гунналуг очень удивил и восхитил этим Торольфа…

Значит, Гунналуг способен на многое. Но главное, чтобы он был способен на многое в нужный, самый критический момент. Был способен, например, на те же два дня увеличить путь Ансгара, если мальчишка все же прорвется сквозь выставленные заслоны. Более того, Торольф с удовольствием подарил бы Ансгару два дня из собственной жизни, чтобы тот на эти дни опоздал с возвращением. А если туда же приплюсовать по два дня из жизни каждого, кто плывет с ними, каждого воина, гребца, кормчих и даже пленников, то срок получится такой, что Ансгару только через пару лет суждено было бы увидеть родные берега. Этот вариант Торольфа устроил бы. Но, к сожалению, так далеко могущество Гунналуга не распространялось…

* * *

Под кормой, имеющей небольшой настил, напоминающий палубу, чтобы кормчему было где устроиться со своим тяжелым и длинным веслом и откуда можно было хорошо смотреть вперед, колдун, как обычно в этом походе, и оборудовал себе место, отгородившись от остальной лодки тяжелым пологом из льняной парусной ткани. Так ему самому было удобнее, чтобы никто не отвлекал от занятий, а гребцам и воинам в лодке спокойнее, потому что мало кто мог равнодушно выдержать пронзительный взгляд Гунналуга. Даже если он просто так смотрел, думая о чем-то постороннем, гребцы, считая, что он за ними наблюдает, начинали терять ритм, а воины отгораживались щитом, который приходилось снимать с борта драккара, где все щиты обычно вывешивались над весельными окнами.

В этом тесном закутке ярл Торольф Одноглазый и нашел колдуна. Перед Гунналугом опять горел светильник в металлической чаше на треноге, а сам он полулежал на излюбленной своей медвежьей шкуре и рукой придерживал перед собой раскрытую книгу. Остальные книги, как обычно, пять штук, лежали чуть в стороне.

– Я не помешал тебе? – спросил ярл.

– При всей тесноте моего временного обиталища место для тебя тоже найдется. Если еще кто-то пожелает войти, он уже будет лишним. Хотя я очень сомневаюсь, что такой найдется среди твоих воинов… Кто-то сторонний по надобности, это еще могло бы быть, но не твои…

– Сторонних для тебя в море пока не выловили. А мои воины тебя, мягко говоря, слегка опасаются… Говорят, что ты больно кусаешься…

Одноглазый позволил себе пошутить. Колдун шутку воспринял, но ответил вполне серьезно, и сам тоже позволил полусерьезную шутку:

– И правильно делают. Страх – это самая сильная подкормка для голодного могущества. Их страх питает мою власть и восстанавливает мои силы, если я почему-то не могу восстановить их другим способом. Вот хорошо бы было, если бы и ты, ярл, меня раза в три сильнее боялся. И пусть это воочию увидели бы твои воины… Тогда я, в самом деле, стал бы заметно сильнее…

– Ты опять не можешь восстановить силы? – спросил Торольф с откровенным сожалением.

– Даже ты, к сожалению, тоже иногда бываешь прав… Полностью не получается. Я слишком много делаю и постоянно трачу силы. А любая трата требует компенсации, которую я не получаю. Иногда даже не понимаю, почему, хотя должен был бы получить…

– Опять кто-то мешает?

– И не просто мешает… Кто-то старательно вытягивает из меня остатки сил… Изворотливо, со знанием дела, с умением прятать концы… И приходится иногда полог отодвинуть, чтобы посмотреть на гребцов и воинов. Они боятся, и я хотя бы чуть-чуть восстанавливаюсь… Хорошо, что они рядом…

– Может, все-таки ведьма?

– Я старательно делал сеть. Ведьма не в состоянии что-то совершить под ней. Это гарантированно и сомнению не подлежит.

– А я так же старательно, как ты сеть делал, смотрел и не увидел никакой сети. Может, конечно, ее только двумя глазами узришь, но.

– И не увидишь ни двумя, ни одним. Мои сети невидимы. Но эта сеть запечатана печатью великого Аполлония[68], и она не пропустит через себя никакое заклятье или заговор.

– Я рад за тебя. А кто такой этот Аполлоний?

– О-о-о… – колдун усмехнулся простоте и наивности вопроса. – Аполлоний – это один из последних великих магов нашей прародины, знаниями которой я живу. Эллины даже считали его своим богом. Он – один из авторов моих книг…

– Но ты сам говорил, что без последней книги ты бессилен…

– Не путай мачту с веслом, моряк!.. Я бессилен только перед теми, кто имеет все книги. А таких людей на земле почти не осталось. Я, по крайней мере, сумел только одну нить отследить. В ближайшем пространстве все семь книг есть у друида Мерлина[69]. Были все семь книг у славян, но они рассеялись по разным волхвам и ведуньям, по разным славянским племенам. Каждый искал в них то, в чем имел потребу. Скрижали переходили из рук в руки и даже в некоторых поколениях оставались невостребованными. Мне нужна только последняя книга. И ты сжег ее…

– Давай будем честны хотя бы сами с собой. Ты сам сжег ее…

– Неправда. Я зажигал лишь Куделькин острог. Стены по углам и ворота, чтобы открыть их. Все остальное сожгли твои воины…

– Им ничего и зажигать не нужно было. Дома сразу загорелись от острога, от пылающих стен. В засуху искры хватит, чтобы все вокруг спалить, а тут еще ветер, который ты поднял. Мои воины совершенно ни при чем, и не надо возводить на них напраслину, – категорично не согласился Одноглазый, опасаясь, видимо, что колдун поставит ему в вину обстоятельства и в результате этого откажется от выполнения собственных серьезных обязательств. – Ты знал, что будет так, и сам шел на это…

– Ладно, – неожиданно миролюбиво согласился Гунналуг, хотя обычно он не слишком любил соглашаться. – Можешь так считать. Тебе это простительно. Но гребцов и воинов ты все же всерьез предупреди, что я сильно злюсь на них. Пусть боятся, пусть трепещут перед моим пологом, и упасть будут готовы, если я из-за полога выгляну. Это поможет мне найти силы, следовательно, поможет тебе добиться собственной цели…