Пепел острога

– У этого пса лапа больше моего кулака, – заметил Велемир, поднимая и рассматривая свой немаленький кулак.

Ансгар свой кулак поднял, чтобы посмотреть. Его рука была поменьше руки стрелецкого десятника и намного меньше лапы Огнеглаза. Тем не менее, эта рука легко и ловко управляла длинным мечом, следовательно, размер кулака не был достоинством или недостатком.

Четвертым членом компании стал гном Хаствит, он, конечно же, не мог не зайти к кузнецу, к которому испытывал уважение и благодарность. Но немота делала гнома никому не мешающим существом, и он общество молодых людей совсем не портил. Причальный Хлюп, до этого от молодого конунга не отстающий ни на шаг, внезапно куда-то исчез. Наверное, отправился навестить Вакору и рассказать тому о случившемся, как собирался это сделать еще раньше, чтобы предостеречь на будущее от свейского дикого коварства. Заодно Хлюп хотел поставить Вакору в известность, что отправится вместе с ладьями в дальний поход, следовательно, вернется не скоро. Бросать друзей, когда им предстоит большое и опасное предприятие, причальный не хотел и намеревался даже уйти без спроса, если Вакора не захочет его отпустить по уговору. Хлюп человек свободный и сам себе хозяин. Но при этом вежливый, и потому считаться с мнением хозяина причала тоже желал. Титмара никто не позвал, и пожилой кормчий сидел на скамье, чистил и оттачивал свой меч, ножны которого до сих пор носили следы болотной жижи, чуть не ставшей кормчему последним пристанищем. Впрочем, одежда Титмара следов болота носила больше, и даже в волосах виднелись куски то ли мха, то ли травы грязно-коричневого цвета, но сам кормчий на это внимания не обращал. Грязь высохнет окончательно и сама отвалится – в этом была и логика, и привычка человека, много лет своей жизни отдавшего странствиям. А вот забота об оружии у Титмара была в крови, и оружию он привык уделять много внимания.

Стрелецкий десятник, хотя был без доспеха, все же взял с собой налучье с луком и тул со стрелами. Таким образом, сразу стало ясно, что это идет стрелец. Но лук ему был необходим и для дела, по которому Велемир шел к Даляте. Норвежский конунг свой доспех тоже оставил у Титмара, чтобы тот, не желая чистить свою одежду, хотя бы у своего конунга исполнял обязанности оруженосца и почистил кольчугу и нагрудник, пока те не заржавели, но прицепил к поясу свой длинный меч и не снимал левую руку с крыжа. С мечом юноша чувствовал себя увереннее.

Естественно, молодым людям было о чем поговорить по дороге, хотя она и не была долгой.

– Вот смотрю я на тебя, конунг, и не понимаю… – начал разговор десятник, и так начал, что и самому Ансгару стало понятно – десятник ищет ответы на вопросы, которые не выходят из головы. А эти вопросы, если они так прочно занимают мысли, непременно должны быть связаны с недавно пережитым. О том, что пережили воины сотни Овсеня совсем недавно, конунгу напоминать не было надобности, и он при этом понимал, что для каждого его собственные переживания важнее переживаний другого, следовательно, спрашивать десятник мог не о том, что волнует Ансгара, а лишь о своем.

– Что ты не понимаешь?

– Ничего не понимаю… Ведь ты же самый настоящий урманин? Точно такой, как и все?..

Разговор зашел издалека, но непонятно еще было, к чему он приведет.

– Наверное, точно такой, – согласился Ансгар, – если не считать, что моя бабушка по рождению была гречанкой. Но во мне слишком мало греческой крови, чтобы я мог хотя бы частично назвать себя греком, хотя греческим языком владею примерно так же, как славянским. Разве что чуть похуже, потому что практики разговора имел мало. Вырос же я в Норвегии, и воспитывался в ее холодных ветреных фьордах, как и другие мои сверстники, с мечом и щитом в руках, и характером я полноценный норвежец, можешь не сомневаться…

– Вот этого я и не понимаю… – признался Велемир. – В нашем народе издавна принято считать вас и свеев дикарями, способными только на грабеж и убийства. Да и не только в нашем народе. К нам торговые гости из разных земель заглядывают, и у всех мнение о вас одинаковое. Все вас не просто не любят, но даже ненавидят и презирают. Говоря по справедливости, есть за что… Старики рассказывают, когда со своим царем Атиллой прошли через славянские земли гунны, которых все тоже считали диким народом, они меньше разору несли, чем вы несете… Гунны цель имели. Они побеждали и присоединяли побежденных к своему войску[108]… А свеи и урмане побежденных убивают безжалостно и с невиданной жестокостью… С дикостью, которой даже гунны, одного языка не имеющие, не проявляли… Но вот с тобой встретились, и я вижу перед собой человека, который не просто урманин, а конунг урман, следовательно, лучший в этом народе…

– Лучший – это громко сказано… – Ансгар опять проявил природную скромность, хотя и настороженную, потому что ему, понятно, не могло нравиться отношение стрелецкого десятника к его народу. – Не всегда конунги, короли и князья являются лучшими. Но когда они лучшие, это уже хорошо, и мне очень хотелось бы быть лучшим, как мой отец Кьотви. Он – да, он был лучшим норвежцем, и все помнят и знают, что главное для Кьотви было – его слово. Он никогда свое слово не нарушал, никогда не обманывал. Я хотел бы быть таким, как отец, и перенять хотя бы часть его славы не только военной, но и человеческой.

Велемир спорить не стал не просто потому, что мало знал о конунге Кьотви, но и потому, что его мало интересовал умерший конунг, но больше интересовал начатый разговор с наследником умершего, конунгом новым.

– Да, я слышал… Конунга Кьотви уважали и друзья и враги… Ну, по крайней мере, и ты тоже не последний. Но я о другом говорю. Смотрю вот я на тебя, и не вижу того дикаря и грабителя, какими все вас представляют… Но ведь я сам совсем недавно видел совсем других урман и свеев. Тех, что на Куделькин острог напали… И сам их перебил больше десятка… Я стрелу за стрелой пускал, и в каждой стреле были мои обида, боль и желание отомстить. Это были не люди… Это же были настоящие дикари, настоящие звери, достойные того, чтобы их убили и выбросили тела на съедение диким животным.

– Вы выбросили тела? – переспросил, морщась, Ансгар.

– Нет… Пока Овсень захватывал с сотней драккары, а я лежал в шалаше раненый, шаман Смеян заставил часовых сжечь тела в общем костре. Но, когда сотня вернулась, этому костру никто не оказал уважения своим присутствием. Никто не захотел проститься с убитыми. Дикари получили то, что заслужили. Вот я и сравниваю тебя и их. И что я должен думать?

Ансгар нашел ответ сразу.

– В вашем народе все одинаковые? – спросил юный конунг.

– Конечно, нет. И у нас есть люди добрые и злые, но у нас не принято совершать такие дикие набеги на соседей. Бывают войны, и даже между соседними славянскими племенами бывают, и часто… Мы, русы-варяги, уже много веков повоевываем со словенами, что по ту сторону Ильмень-моря живут. Только за Бьярмию спор идет вторую сотню лет. Но никогда не стоял вопрос об уничтожении. Победить в войне, добиться своего – это да. Заключили договор, победитель получает, что хотел, и все. Но не доходить при этом до дикости зверья. А твои соотечественники доходят.

– Мне трудно что-то возразить, десятник, но все, чем ты возмущаешься, в моем народе считается доблестью, и я не могу сказать, что это плохо, потому что не считаю образ жизни своего народа плохим. Мы всегда стремимся быть победителями, как учит нас О́дин. А быть яростным и свирепым в бою, не давать никакой пощады врагу – это и есть быть победителем. Победителем до конца, без всяких оговорок… Или все, или ничего… Это наш жизненный принцип… Мне вот сегодня предложил воевода Вихорко провести бой на мечах. Хочется, как я понял, ему посмотреть, на что я способен. Не поединок, а простой пробный бой, чтобы друг другу боли не причинять. Это, наверное, в ваших правилах, которые нам кажутся смешными и не мужскими. Я не понимаю, что такое пробный бой двух взрослых людей… Скандинавские мужчины, бывает, проводят поединок и дерутся насмерть. Это и есть – победить до конца. Понимаешь, мы в суровом краю живем, и в суровости воспитаны, мы друг к другу сурово относимся, и к себе сурово относимся, и потому не понимаем, почему мы должны мягко относиться к чужим нам людям. Наверное, потому все скандинавы и грубы, потому и злы в бою. Для каждого скандинава считается честью умереть с мечом в руках, и, наоборот, бесчестьем умереть в постели от старости. Хотя, говорят саги, были и великие воины, которые умирали от старости непобежденными, и их все равно пустили к костру Вальгаллы, потому что они искали боя, а противник боя с ними избегал. Но это исключение. У нас дух народа такой, что нам потребен кровавый бой…

– Я не вижу ничего мужского в том, чтобы грабить людей, которые что-то делают, и ничего не делать при этом самому… – холодно заметил Велемир, которого не проняли такие горячие слова конунга, и он не нашел их убедительными. – Но у нас, видимо, разные понятия о мужской чести. В моем народе настоящим и достойным мужчиной считается тот, кто построил дом, правильно воспитал добрых детей, укротил горячего коня или дикого лося и засадил поле… В этом – смысл продолжения жизни на земле. Не только одного народа, но всей жизни, завещанной нам богами… А в твоем народе, как я понимаю, смыслом считается желание отобрать урожай, собранный с засаженного поля, при этом и построенный дом сжигается, и дети или убиваются, или продаются в рабство, и воруется конь… Я не вижу в этом ничего мужского и не вижу никакой доблести… Набеги чаще всего совершаются не на сильные вооруженные дружины, способные постоять за себя и дать суровый отпор, а на жилые селения, к тому же плохо защищенные. Мужчина, считающий честью умереть в бою, вызвал бы на бой дружину противной стороны и вышел бы навстречу со своей дружиной… Это было бы по-мужски, и это было бы геройством, действительно достойным места у костра в Вальгалле. А воевать с женщинами и детьми, которые не в состоянии за себя поднять оружие – здесь чести мало…

Ансгар ничего не ответил, потому что чувствовал определенную правоту в словах стрелецкого десятника. И подходящего оправдательного аргумента в голову сразу не пришло. И он сказал только то, что пришло, но и это сказал так, словно просил прощения за своих соотечественников:

– Во всем виновата, я думаю, людская жадность… Если жадный ярл ведет свое войско туда, где его ждет не слава, а только добыча, то это вина только конкретного ярла, а не всего народа… Моих соотечественников часто обвиняют в жадности, я знаю. Но и жадность тоже является следствием места, где мы живем. Наша земля слишком скудна, чтобы давать богатство. Она не может даже прокормить всех нас. И потому люди желают иметь больше, желают иметь запасы, чтобы в трудные времена не умереть с голода. Но – мы уже, кажется, пришли… И сам воевода Вихорко здесь, если только кто-то другой не приехал на его коне…

– Он, говорят, неравнодушен к Дарине, бедной сироте, воспитаннице Даляты. Ее родителей убили твои соотечественники, а саму малолетнюю тогда девочку ударили мечом. С тех пор у нее одна рука высохла и не работает. Скажи, это тоже мужская честь – изуродовать ребенка… Это тоже часть вашего стремления к полной победе?

Ансгар промолчал…

Ему просто нечего было сказать…

* * *

Ворота была распахнуты настежь. Молодые люди вошли в обширный двор, уже знакомый Ансгару. Да и десятник Велемир, похоже, многажды бывал здесь. А уж про дварфа-кузнеца Хаствита и говорить нечего. Десятник с конунгом остановились перед крыльцом, а дварф, сделав им знак, чтобы ждали, сразу вошел в дом.

Из кузницы, над которой густым древом поднимался расходящийся, как крона настоящего дерева, дым, выглянул молодой кузнец в кожаном фартуке, вытер локтем пот со лба, но одновременно размазал по лицу сажу, не заметив того. Приветливо махнул рукой, здороваясь, но молодого кузнеца тут же позвали назад, и он заспешил к работе, не успев ничего сказать.

Ждать долго не пришлось. Кузнец Далята вышел из дома вместе с воеводой Вихорко и дварфом Хаствитом, непривычно улыбчивым. Наверное, Хаствиту нравилось ходить здесь чистым и умытым и не торопиться к горячему горну, где он обычно работал. Гости шагнули навстречу хозяину. Первым заговорил юный конунг:

– Здравствуй будь, Далята.

– И ты здравствуй будь, конунг… Мир слухами живет, и я слышал, что ты уже опробовал новый клинок в деле…

– Да, мастер-кузнец, и пришел поблагодарить тебя и твои поистине золотые руки, создавшие такое чудо, потому что никогда еще моя рука не держала подобного оружия. Меч стоит многократно того, что за него заплачено… Он стоит большего, и моя благодарность тебе границ не имеет…

– Спасибо на добром слове. Вот воевода Вихорко тоже доволен своим мечом, – заметил кузнец. – И тоже говорит, что раньше такого удобного оружия не встречал. А он со своим уже два года не расстается и многажды обнажал в сече…

Воевода довольно улыбнулся и положил левую руку на крыж.

Ансгар уже успел оценить взглядом меч примерно одинаковой длины с его мечом, только не имеющий в рукоятке драгоценных камней. Но взамен этого щедро украшенный растительным орнаментом[109]. И ножны у меча воеводы были попроще. Обыкновенные деревянные, покрытые красным бархатом и сцепленные тонкой кованой окантовкой, украшенной тем же орнаментом. И тоже без самоцветов. Но это был меч знатного воина, а не конунга. И он не был символом власти, который каждому запоминается с первого взгляда.

В знак благодарности юный конунг протянул кузнецу руку, тот пожал ее, второй рукой придерживая Ансгара за локоть, показывая этим, что доволен высказанной благодарностью, и повернулся к десятнику.

– Ты, Велемир, все-таки пришел, хотя твой сотник велел передать мне, что ты еще не оправился от ранения… Может, подождешь несколько дней?

– Я готов попробовать свои силы, Далята. У меня, сознаюсь, остались боли в груди, но руки по-прежнему сильны и не подведут меня.

– Условия ты знаешь. Не справишься с луком, второй попытки у тебя не будет. Уже шестеро не самых слабых стрельцов не справились. Не лучше ли сначала подлечиться?..

Десятник бросил взгляд на воеводу.

– У меня, к сожалению, нет времени на поправление здоровья. Здоровье поправится в пути. Воевода, кажется, почти готов нас отправить.

– Готов, – согласился воевода Вихорко. – Готов уже сегодня без всяких «почти». Но сегодня уже поздно. Поплывете на рассвете.

– Ну, вот, тем более. А мы собирались завтра к обеду. Значит, времени у меня совсем нет, и будем испытывать сейчас.

– Дело твое, если торопишься. Это, однако, никак не влияет на мои условия. Прозор должен получить только достойный, который сумеет использовать его при необходимости. Я иногда делаю красивое оружие, но оно все равно остается оружием. А какую-то бесполезную вещь, ненужную, даже и очень красивую, не делаю никогда. Подожди…

Кузнец быстро прошел за угол дома, послышалось, как скрипнула какая-то дверь, потом дверь скрипнула повторно, и Далята вернулся с металлической пластиной в руках, изогнутой точно так, как бывает изогнута середина сложного славянского лука.

– Давай лук…

Велемир вытащил из налучья и протянул лук, кузнец сам снял сначала тетиву, что тоже потребовало значительных физических усилий, но у Даляты были крепкие руки и с делом справились, потом из центральной части лука снял уложенный в прорезь и зажатый с двух сторон тугими жилами костяной прозор, вместо которого тут же вставил металлический. И сам же снова натянул тетиву, еще раз показывая, что и его руки мало уступают стрелецким. Но рисковать и оттягивать эту тетиву не стал, поскольку к стрелецким лаврам не тянулся, удовлетворяясь своими заслуженными лаврами.

– Я шесть лет варил эту сталь, долго искал нужный состав, пробовал и так, и эдак, и по другому, много ошибался и исправлял ошибки, но все же сделал. Говорят, она хороша для самострелов[110], но я не люблю самострелы и редко их делаю. Разве, попросит кто-то очень уж… Но это, на мой взгляд, не мужское оружие… Вот, недавно воевода просил сделать пять самострелов для женщин в один далекий острог… Для них это оружие… А мужчина должен владеть луком… Пробуй… – Далята вернул лук стрелецкому десятнику.

Тот сначала просто попробовал силу натяжения, оттянув тетиву на вершок. Прокашлялся, то ли одобряя, то ли не одобряя, головой качнул и вытянул стрелу из тула.

– Цель можешь искать на том берегу… – кивнул кузнец в сторону реки. – Ухо свое можешь оставить в покое. Натяг хотя бы до глаза… Этого хватит на полтора «перестрела»[111]… Если тянуть до уха, можешь и до двух «перестрелов»[112] дотянуть… Так далеко ни один лук не стреляет, да и не наберешься стрельцов для таких луков…

– Даже так? – удивился стрелец дистанции и посмотрел с обрыва вдаль.

Из двора Даляты открывался великолепный вид на реку и на противоположный пологий лесистый берег реки. Найти удаленную заметную цель на лесном массиве было сложно. Но десятник все же нашел ее.

– Гнездо вон там, на самом высоком дереве. Воронье.

– Слишком далеко, – сказал Далята. – Стрела долетит, но попасть будет сложно. Впрочем, разговор пока не о попадании, а о возможности натянуть лук. Стреляй, коли сможешь, и прозор будет твоим.

Велемира уговаривать было не надо. Он задержал дыхание, посмотрел себе под ноги, хмуро сосредотачиваясь, потом на выбранную цель и поднял лук с наложенной стрелой. Почти без заметной со стороны натуги, как обычно, тремя пальцами[113] натянул тетиву сразу до мочки уха и прицеливался всего какое-то мгновение, как обычно делают славянские стрельцы, не желающие при прицеливании долго держать тетиву, и этим до дрожи перенапрягать пальцы.

Как тетива сорвалась с пальцев, видно не было – настолько резким было ее движение, что глаз это уловить не мог, но зато все услышали, как звонко и жестко она ударила в защитную костяную пластину на левой руке.

– А ведь попал, – с восторгом и даже в некоторой растерянности сказал Ансгар, первоначально не веривший, что такое может быть. – Я, кажется, видел, как ветки из гнезда полетели.

– Мне тоже так показалось, – довольный, сказал воевода Вихорко. – Значит, есть у нас еще стрельцы с нужной силой в руках и с глазом, которому сокол позавидует. А ты, Далята, жаловался, что перевелись.

Довольно замычал и закивал головой Хаствит, подтверждая попадание.

– Попал, – скромно согласился стрелец. – В левую половину.

– Значит, не перевелись, – сам довольный, согласился кузнец. – Шесть человек до глаза натянуть не смогли. Отказались. Вопрос только в том, сможет ли Велемир долго так стрелять?[114] В обычном бою стрел выпускается немало.

– Если специально руку развивать, можно и большой бой с этим прозором вести… – заметил десятник. – Буду понемногу развивать, но от костяного пока тоже не откажусь. Да и не всегда такая дальность потребна. А если потребна будет, прозор недолго и сменить…

– И то хорошо, – согласился Далята. – А в качестве приза тебе такое вот интересное сооружение на лук. Готлав! Давай…

Дварф-кузнец Хаствит по прежнему отзывался и на имя, которое дал ему когда-то Далята, как и отзывался на слово «гном», более привычное славянскому уху, чем норвежское «дварф». И тут же вытащил из-за спины тонкую, но жесткую и не гнущуюся металлическую подкову великоватого для копыта размера и слишком малой толщины, чтобы удостоиться быть прибитой к копыту. Но форма была похожа. На подкове были нанесены рубленные насечки, а посредине установлена подвижная стрелка в виде маленькой стрелы от того же лука. Но эта стрела могла двигаться только по кругу от своей оси, пересекающей ее посредине.

– Посмотри, – сказал кузнец. – Крепишь это ровно к центру своего лука. Вот так. Всего двумя креплениями из сухожилий, – и показал, куда и как ставится прицел. – Учти, здесь насечкой отмечены шаги, а не «перестрелы». Начало с пятисот шагов. Это примерно и есть «перестрел», чуть-чуть лишь побольше. Дальше по пятьдесят шагов на каждую насечку… Выставляешь расстояние. Маленькая стрелка запирается на нужном месте и будет тебе точно показывать, куда попадет большая стрела. Не надо самому угол навеса выбирать. Только расстояние прикидываешь и наводишь маленькую стрелку.

– Непривычно это, – сказал десятник. – Но я попробую. Сколько я тебе за все это должен?

– За это воевода платит, – Вихорко несильно хлопнул десятника по плечу. – Воеводе нужны сильные стрельцы и стрелецкая слава.

Велемир возражать не стал. Хотя и большой радости не показал. Он вообще вел себя сдержанно и достойно.

– Значит, Далята, готовь новый прозор, – обращаясь к кузнецу, сказал Вихорко. – А я буду тебе других стрельцов подсылать. На пробу. У нас еще немало парней с крепкими руками и острым глазом. Думаю, завтра-послезавтра не менее десятка найду…

* * *

Во двор, слегка запыхавшись после подъема, потому что поднимался короткой и крутой дорогой от причала, торопливо вошел, быстро передвигая короткие ноги, причальный Хлюп, но искал он не юного конунга, с которым успел уже сдружиться за этот еще не окончившийся день, а дварфа Хаствита, с которым сдружился давно. Нелюди отошли в сторону, и Хлюп что-то зашептал дварфу в ухо. Дварф мычал в ответ, и причальный, кажется, понимал его мычание или снова мысли кузнеца читал.

– Ну что, конунг, – тем временем повернулся Вихорко к Ансгару. – Не забыл мое предложение? Испытаем свои мечи, а заодно и руки на прочность? Места во дворе хватит, и народу не много, здесь не помешает нам никто.

Ансгар до этого как-то несерьезно относился к предложению воеводы и не думал, что тот будет настаивать. Но Вихорко идея пробного поединка нравилась, и он отступать не хотел.

– Я без доспеха, – вяло сказал конунг.

– А разве моя рубаха похожа на кольчугу? – спросил воевода. – Не понимаю, что тебя смущает. Щита у меня, как и у тебя, нет. Мы будем в равных условиях.

В голосе Вихорко, как показалось конунгу, мелькнула насмешка. Со стороны, наверное, выглядело так, будто Ансгар боится показаться неловким бойцом, которого хвалит лишь нелюдь Хлюп, до этого не видевший настоящих бойцов.

– Я привык драться насмерть. Иначе меня просто не учили. Но если ты хочешь, давай попробуем просто, – юноша, решившись, уже не отступал, отстегнул меч от пояса, без сомнения вытащил клинок и передал ножны стрелецкому десятнику.

Вихорко отошел на несколько шагов, тоже отстегнул меч и передал ножны дварфу, все еще занятому разговором с причальным.

– Начнем… – сказал и занял боевую позицию, в отсутствии щита держа меч двумя руками.

Чуть в стороне стоял и с любопытством наблюдал за происходящим кузнец Далята. И словно бы ждал чего-то, но ждал, как Ансгару показалось, с некоторым беспокойством в обычно улыбчивых глазах.

Ансгар, тоже перехватив меч двумя руками, сделав два стремительных шага вперед и в сторону, первым нанес три пробных быстрых удара, которые были легко парированы, но сразу почувствовал, что меч в руках у него словно бы совсем другой – тяжелый и странно неповоротливый, плохо подчиняющийся человеческой воле и разучившийся читать его мысли. По замыслу первые удары должны были быть молниеносными, а они получились просто слабыми. И рукоятка была словно совсем другая, не такая управляемая, как прежде. И руки с этим мечом сейчас справлялись с трудом, словно клинок приобрел дополнительный вес. Ансгар не понимал, что происходит, и ждал прежних ощущений удовольствия от боя. Но эти ощущения не приходили.

Так же с трудом далась и защита, когда начал свою не менее стремительную атаку воевода. Вихорко был не менее быстр, чем противник, легок и в ногах, и в руках, и корпусом при этом помогал каждому удару, умело вкладывая в него не только движение руки и металла, удлиняющего руку, но и вес тела. Да и удары он наносил с разных сторон под разными углами, удары быстрые, коварные, среди которых большинство были отвлекающими, заставляющими юного конунга занять неудобную позицию и раскрыться для главного удара. Но Ансгар, несмотря на непонятное сопротивление своего меча, а иначе свое положение он рассматривать не мог, бой читать умел и свою позицию держал правильно, хотя и с большим трудом. Если и отступал, то только в ту сторону, в которую отступать следовало, и не давал Вихорко возможности для решающей атаки. Однако воевода этим смущался, кажется, совсем мало, и его клинок чертил в воздухе сложную хитрую паутину обманных движений, снова и снова заставляя Ансгара ломать голову и принимать решения не разумом, потому что разумом невозможно действовать с такой скоростью, но только инстинктом и отработанными движениями. Вот когда сгодились уроки отца и ярла Фраварада, каждый из которых имел собственную, непохожую школу фехтования, и каждый передал лучшее сыну и племяннику. Школа Кьотви была силовой и атакующей, требующей безостановочной все сметающей атаки, а частично греческая школа Фраварада была контратакующей, учила защищаться и выжидать, когда соперник ошибется и даже активно вызывать его на ошибки, заставлять их совершать и после этого атаковать самому. И Ансгар умел чередовать одни навыки с другими, совмещая лучшее из разных уроков. Он даже попытался использовать качества харлужного клинка, позволяющего наносить колющие удары, которые не входили ни в одну из современных бойцам систем мечного боя, что могло бы застать непривычного к такому противника врасплох. Но оказалось, что Вихорко и к такому готов, и даже сам готов те же качества клинка использовать, проверяя защиту юного урманина.

Устав обороняться, Ансгар снова атаковал сам, точно так же обманными ударами и маневрами заставляя воеводу раскрыться, но чувствовал, что он слишком медлителен для такого проворного противника и не понимал причины своей медлительности, вообще-то ему совсем не свойственной. Вроде бы все правильно делает, вроде бы видит каждый свой естественный совершаемый шаг, и заранее просчитывает шаг следующий, и логичный контршаг противника тоже понимает, но каждый раз юный конунг чуть-чуть опаздывал, давая возможность воеводе снова переходить от обороны к атаке. И только природная молодая сила позволяла Ансгару сдерживать напор воеводы и не пропускать удар.

Но скоро руки устали, и сдерживать быстрые атаки стало совсем трудно.

Ансгар отступил на два шага и посмотрел на кузнеца.

– Не понимаю… Это словно бы другой меч… Он не меня слушается, он мне словно бы умышленно мешает…

– Даже так?.. – улыбнулся воевода, считая, что юный конунг ищет оправдательную причину своей медлительности.

– Так! – рассердился Ансгар и хотел было снова шагнуть к воеводе.

– Не смейся, воевода, не смейся, – сказал вдруг кузнец, сам шагнув вперед и разделяя бойцов поднятыми перед собой и согнутыми в локтях руками. – Наш юный конунг говорит правду, хотя я не думал, что это будет выглядеть так в пробном бою, когда у вас нет злости друг на друга.

– Что будет выглядеть? – спросил Ансгар.

– О чем ты? – спросил и Вихорко.

– О рукоятке меча и о том, что произошло сегодня утром на болоте.

Вперед шагнул и дварф Хаствит и усердно закивал, усиливая свое кивание мычанием.

– Вот и гном это же подтверждает, – сказал кузнец.

– При чем здесь болото? – воевода начал сердиться, чувствуя, что какая-то скрытая причина сводит на «нет» его очевидное преимущество и тем самым пытается отнять у него славу лучшего мечника.

Кроме того, Вихорко вообще не любил положения, которые он не понимает, и боялся выглядеть глупым в какой-то сложной ситуации.

Ансгар молча и тоже с некоторым напряжением ждал объяснения. Он уже догадался, что дело здесь вовсе не в его руке, потерявшей быстроту, но в чем, что мешало ему в действительности, самостоятельно понять не мог.

– На болоте шишимора Ксюня хотела забрать из рукоятки меча заговоренный Огненной Собакой талисман, сердцем которого стали Волосы Мары… – напомнил кузнец.

– Было такое, – подтвердил конунг.