Пепел острога

– Ну и что? – спросил воевода, не понимая.

– Волосы Мары… Волосы славянской богини смерти… Пока эти Волосы прочно впаяны в рукоятку, меч не может принести вреда славянам… Талисман лишает Мару ее добычи и сберегает жизни славян. Прости, Ансгар Разящий, что я не сообщил тебе об этом раньше. Но я умышленно вставил Волосы в рукоятку, чтобы ты не принес вреда моему народу, как многие твои соотечественники. Если ты разобьешь рукоятку, чтобы убрать талисман, расколется на много частей и сам клинок. В талисмане его жизнь, сила, гибкость и быстрота и в то же время жизнь многих славян.

– То есть ты, Далята, хочешь сказать, что меч Ансгара… – начал воевода.

– Меч Кьотви… – поправил Ансгар.

– Пусть так. Меч Кьотви не мог поразить меня и даже помогал мне?

– Наверное, это так. По крайней мере я увидел ситуацию именно такой, – согласился Далята. – Талисман с волосом Мары не позволит принести смерть славянину. В дополнение Огненная Собака заговорила этот талисман. И он защищает тебя, воеводу городища Огненной Собаки.

Воевода вместо того, чтобы рассердиться за то, что из него сделали скомороха, вдруг широко улыбнулся, хохотнул и протянул юному конунгу руку.

– В этом случае я не могу не признать, что ты прекрасный мечник. Даже с таким мечом ты противостоял мне вполне достойно. А если бы меч Кьотви полностью тебе подчинялся, мне пришлось бы, наверное, нелегко. Но я честно скажу, сам дрался в половину сил. И надеюсь, что нам с тобой не придется встретиться на боле брани, когда у тебя будет в руках другое оружие… Иначе я, к своему сожалению, убью тебя. Потому что ты возьмешь в руки другой меч только тогда, когда отправишься походом в наши земли. И это сделает нас непримиримыми врагами. А мне не хотелось бы терять веру в людей.

Ансгар, слегка ошарашенный сообщением и не понимающий, как ему следует проявлять свою реакцию, все же пожал воеводе руку. Потом глубоко вздохнул и мотнул головой, прогоняя какие-то мысли. И ответил воеводе и Даляте одновременно:

– Я, конечно, сожалею, что не знал об особенностях меча раньше. И сначала, когда услышал, скажу честно, хотел было даже рассердиться. Однако быстро понял, что все справедливо. Никто не будет ковать оружие против себя. И я обещаю, что не пойду походом в ваши земли никогда. И никогда не подниму этот меч на вас и ваших соплеменников.

– Вот это мне приятно услышать, – сказал кузнец.

– Я тоже хотел бы это услышать, прежде чем отправить с тобой в поход сильную дружину, – сказал воевода. – Дружина поддержит тебя и защитит, как не смогли защитить соотечественники, но мне хотелось бы, чтобы ты сам за это испытал к нам чувство благодарности. Тогда и я веры в людей не потеряю.

Воевода вторично напомнил о вере в людей. И Ансгар понял, что это не случайно, что Вихорко берется помогать ему и, таким образом, словно договор с ним заключает о невозможности взаимных боевых действий в будущем.

– Я сказал свое слово, – Ансгар наклонил голову в знак подтверждения.

Воевода принял от дварфа свои ножны, убрал в них меч и пристегнул ножны к поясу.

– Вот и прекрасно. А уже завтра на рассвете ты сможешь отправиться в поход вместе с людьми, которые в нем заинтересованы не меньше, чем ты сам. Чем раньше вы покинете причал, тем быстрее доберетесь до места. Ночью надо бы выспаться, потому что летние рассветы у нас очень ранние…

* * *

Возвращались от кузнеца той же прямой дорогой, только уже без дварфа Хаствита, который задержался с бывшим своим хозяином по каким-то им одним ведомым делам, и маленького Хлюпа, начавшего работать переводчиком. То, что сам Хаствит не мог в силу своей немоты поведать Даляте, говорил за него причальный Хлюп. Далята слушал и согласно кивал. Потом увел дварфа и причального не в дом, а в кузницу.

Огнеглаз преданно шел рядом с ногой юного конунга, прижимаясь порой к ножнам меча своим боком, покрытым блестящей черной шерстью. Где был пес во время учебного боя, устроенного Ансгаром с воеводой, и как реагировал на бой, конунг не видел и только потом, уже перед уходом, заметил, как Хаствит снимает с собаки цепь, на которую ее посадил. Наверное, пес и в этой ситуации мог бы вмешаться, хотя и непонятно, кого и как он мог бы здесь спасать и чью сторону принял бы в таком поединке. Но Ансгару казалось, что собака уже привязалась к нему и может выступить его защитником, как выступила недавно его спасителем.

Десятник Велемир нес за плечами длинное налучье с еще более длинным луком, на поясе кожаный тул со стрелами, а в руках стальной прозор, вместо которого поставил на лук снова костяной, и странный лучный прицел, который вертел в руках и так, и сяк, рассматривая.

– Интересная какая штука… – заметил Ансгар, кивая на прицел, чтобы не вести разговор о мече, а, судя по взглядам, которые бросал на него десятник, Велемир именно о мече и хотел поговорить, и о недавно закончившемся учебном бое, научившем чему-то только одного молодого конунга. Обсуждать это просто не хотелось, потому что обида на кузнеца за такой талисман в рукояти, несмотря ни на что, в Ансгаре все же была. И эта обида слегка портила то высокое чувство, высказать которое Ансгар и пришел к Даляте. – Далята, как я понял, не только мастер-кузнец, у которого руки все сделать могут. Он еще и много чего головой придумывает…

– Еще как придумывает… А кто ничего не придумывает, тот и не будет никогда мастером, – ответил стрелецкий десятник. – Он говорил сегодня про самострелы, которые делал для женщин. И это не простые самострелы. В каждом по десять стрел. Самострел перезаряжать долго, в сравнении с луком. А там куда как быстрее все идет. Только ворот повернул[115], натянул тетиву, а стрела сама пружиной подается. Далята это сам придумал. А это… – он поднял прицел. – Мне это не нравится. Взял, чтобы Даляту не обидеть. Но такая вещь мне, говоря по правде, совсем без надобности. На дальние расстояния я привык стрелять навесом, как меня сызмальства учили. И всегда знаю, куда стрела попадет. И теперь уже переучиваться сложно. Пока туда посмотришь, пока сюда посмотришь, цель потеряешь. Был бы ты нашим стрельцом, отдал бы тебе… А так, отдам, кому потребуется…

– А чтобы стрельцом стать, сколько лет учиться надо? – спросил Ансгар, в голове которого уже давно зародилась мысль о создании собственного стрелецкого войска. Только как воплотить такую мысль в жизнь, он пока не представлял. Однако узнать хотел много.

– Всю жизнь, пока глаза видят, учишься… Когда глаза слабеют, лук другому передаешь, кто заменить тебя может, и начинаешь сам других учить…

У конунга был и личный интерес.

– Вот я бы, к примеру, смог выучиться?

– Поздно… – засмеялся Велемир. – Я, помню, только ходить по двору научился, отец мне сразу два камня подобрал, чтобы руки готовились к будущим делам.

– Два камня? – не понял конунг.

– Да. Один, полегче, в левой вытянутой руке держишь. Вторым, потяжелее, правой рукой вперед-назад водишь, как тетиву оттягиваешь. Так вот и начинал заниматься, вместо того чтобы в игры играть и деревянные лодки в ручьях пускать. Потом, когда руки слегка окрепли – вместо камней два стремени…

– А это как?

– Просто. Соединяются два старых выброшенных стремени. В левой вытянутой руке одно держишь, в правой второе. И пробуешь железо разорвать. Целый день тянешь, на следующий день тянешь, на третий день тянешь. Кажется, жилы из руки вытягиваются, но они, жилы, от этого только крепнут. К вечеру руки гудят, как струны гуслей. Зазвенеть готовы. И так несколько лет, до тех пор, пока лук в руки не получишь.

– А кто твой отец был?

– Тоже стрелец. Он мне свой лук и передал, когда глаза цель хорошо видеть перестали. Но и сам от стрелы умер. Ваши дикари его в упор расстреляли вместе с матерью. На пороге дома. И сожгли их потом вместе с домом. Несколько дней назад.

Десятник покраснел, голову упрямо опустил, чтобы скрыть свои мысли, и губы сжал до посинения. Больно ему было вспоминать все, что произошло в далеком от берегов Ловати Куделькином остроге, но не вспоминать было невозможно, потому что любая случайность возвращала мыслями туда.

– Я помогу тебе отомстить, – четко и членораздельно произнося слова, пообещал Ансгар. Ему самому показалось, что он ощутил боль утраты, которая посетила чужого ему человека и возбудила жажду мести. – Я отдам тебе Торольфа. Всем вам отдам его.

– Сейчас дело не в мести, – возразил Велемир. – Месть вообще в моем народе популярностью не пользуется. Так, бывает, гнев возобладает, но это не месть, а возмездие. А месть долго вынашивают. Мы так не можем. И вообще в другом дело. Ваши увели моих младших братишку с сестренкой. Мне их найти нужно как можно быстрее, пока их в рабство не продали. И Добряну, невесту мою, мне нужно в прежний облик вернуть.

– И их найдем, и Добряну вернем, – голос юного конунга звучал уверенно, и невозможно было не поверить ему, особенно, если хочется верить. – Правда, с Гунналугом совладать будет намного труднее, чем с Одноглазым. Но и на него управу сыщем. А это что?

Десятник заметил взгляд конунга и посмотрел себе на грудь. По рубахе расползалось небольшое кровавое пятно. Кровь свежая, не успела еще потемнеть.

– Ерунда. Рана время от времени вскрывается. Обычно от натуги – лук с новым прозором тяжел был. Но это все не страшно, кровь быстро засыхает. Сейчас придем, Добряна залижет, и рана закроется. Волчья слюна целебная. А вон кто-то, кажется, по нашу душу бежит. Не иначе, сотнику срочно понадобились…

Навстречу им, тяжело ступая по деревянной мостовой, по которой ходить не привык, как привык ходить лесными тропами, спешил вой из сотни Овсеня…

* * *

Десятник стрельцов Велемир не ошибся.

К сотнику Овсеню пожаловал в гости руянский сотник Большака, приплывший в городище Огненной Собаки на своей большой боевой ладье, имеющей даже тяжелое вооружение в виде трех катапульт, стреляющих сосудами с горящим маслом. И Овсень послал воя своей сотни поторопить Ансгара, с которым Большака хотел познакомиться и услышать точнее, против кого им придется вместе воевать, если договорятся и воевать все-таки придется. Необходимость такого разговора обуславливалась тем, что сам Большака знавал в своей бурной жизни многих урманских и свейских и ярлов, и простых воев, с которыми ходил в набеги на Северную Европу. Грабил саксов Англии, саксов Саксонии, земли франков и италийцев и даже добирался, как он сам говорил, до африканских берегов, где пробовал силу своего меча на сарацинах. И он не желал воевать против своих друзей, если такое случится. Правда, Большака сразу предупредил, что большинство его друзей-викингов живут в земле данов, вместе с которыми руяне частенько отправлялись в дальние набеги, или даже на самом Руяне, где в арконских тавернах можно встретить кого угодно, даже нескольких самых настоящих сарацин и одного разбойного поэта армянина. Но многие вои все-таки по происхождению из Швеции и Норвегии, и стоило сначала разобраться, а потом только подписываться на поход, чтобы не пришлось в пылу боя руку на друга поднять. Овсень не видел в таком желании ничего странного, более того, даже понимал подобное и одобрял, потому что друзья против друзей не воюют, и вместе они попросили себе хмельного меда из погребка воеводы и, пробуя его на вкус, вспоминали общих знакомых, которых у них оказалось множество, и ждали возвращения юного конунга.

Горница на высоком первом этаже дома воеводы была хотя и тоже высокой, но не такой просторной, как верхняя, занимаемая самим Вихорко, тем не менее, и внизу можно было посидеть и обсудить за столом общие дела не в тесноте. Как только вошли Ансгар с Велемиром, сразу же за ними, заставив прижаться к стене насторожившегося черного пса Огнеглаза, вошла и волчица, присевшая на пол рядом с ногой Велемира. Огнеглаз же к Ансгару не подошел и вообще, при всех своих великих размерах, старался оказаться незаметным. Других своих спутников юный конунг на встречу не позвал, хотя внизу уже виделся с Титмаром, который до блеска чистил песком его доспехи. В таком разговоре должен принимать участие только сам конунг.

Сотник Большака произвел впечатление воина солидного и сильного, и даже слегка великоватый для воина живот, казалось, мало мешал ему и даже, наверное, добавлял вес его ударам. Иначе и быть не может при росте, который превосходил рост всех, собравшихся в поход. По крайней мере юный конунг Ансгар, знакомясь с сотником, сам себе показался рядом с ним ребенком, хотя и не выказал детской робости. Из всех, кого конунг знавал, разве что Снорри Великан превосходил Большаку высотой, но Снорри, благодаря стараниям Овсеня, уже не мог ни с кем своим ростом поспорить.

– Клянусь всеми ликами Свентовита[116], я никогда не вижу разницы, куда идти походом… – громогласно заявил руянский сотник и тут же показал прекрасное знание географии. – Было бы что брать… Позовите меня расчихвостить в пух и прах хваленую и самовосхваленную Византию, я не постесняюсь и из ихних кесарей и василевсов много чего вытрясу… Позовите оставить от Рима руины, я и туда согласен, только пусть мне пообещают, что среди руин остались чьи-то сундуки с золотом… А ваша Норвегия совсем рядом, отчего же туда не прогуляться, когда есть свободное время… Но я хотел бы знать, с кем придется воевать, чтобы не встретиться топор к топору или меч к мечу с кем-то из своих друзей. Мои друзья – это мои друзья, и им я всегда верен.

– Твоя позиция достойна уважения, сотник, – сказал Ансгар. – Хотя точно сказать я ничего не могу. Ярлы не настолько просты, чтобы сразу заявлять свои претензии и получать за это удары с разных, возможно, сторон. Они шепчутся по углам, ищут каждый себе союзников, вербуют воинов, но готовы будут заявить о своих правах только тогда, когда убедятся в отсутствии твердых прав у других. Мое твердое и неоспоримое право – меч Кьотви, который является символом власти в Норвегии. Но я могу опоздать на выборы, и тогда придется воевать с тем, кого выберет конунгом собрание свободных бондов. Для нашей страны иметь двух конунгов – это слишком. Но, если я и успею, если я и меч покажу всем, недовольные все равно останутся, хотя трудно сказать, кто открыто выскажет свое недовольство, потому что попытка захвата законной власти карается. Одно я знаю твердо. Категорично и открыто против меня выступает лишь ярл Торольф Одноглазый. И несколько близких к Торольфу и зависящих от него ярлов. Но они, скорее всего, побоятся воевать с законным конунгом. Выступал и сын Торольфа – Снорри Великан, но благодаря тяжелой руке сотника Овсеня Снорри больше никогда не сможет на что-то претендовать.

– Признаюсь, я знавал и скрягу Торольфа, и пьяницу Снорри, – прогудел Большака. – Мы ходили вместе в походы, хотя друзьями я их назвать не рискнул бы. Более того, я не рискнул бы положиться на них в трудный момент. И они, надо полагать, с удовольствием предали бы меня, и для того есть причины. А что со Снорри?

– Я убил его в поединке, – скромно заметил Овсень, не вдаваясь в подробности, чтобы не переводить конкретный разговор на более общие темы и не ворошить к тому же свою едва стихающую внутреннюю боль.

Большака в удивлении округлил глаза.

– Не ожидал, честно скажу. Поздравляю. С ним мало кто справиться мог. Только я однажды сунул его мордой в таз, в котором он умывался. Все ждали, что Снорри схватится за меч, но со мной было слишком много воинов, и он предпочел перевести все в шутку. Но не ожидал от тебя, скажу честно. Значит, остается только Одноглазый скряга. Я не против того, чтобы огладить его своим топором. Ну, если уж не топором, то хотя бы последний глаз ему выбить. А потом посчитать, что хранится у скряги в сундуках. А сундуков этих должно быть много. Я согласен! Кто еще, конунг, желает быть ограбленным? Выкладывай!

Ансгару откровенно понравился этот шумный и уверенный в себе сотник. За таким наверняка в самое пекло пойдут его вои. Когда у человека душа широкая, будь он хоть трижды грабителем, его любят те, кто стоит с ним рядом.

– Остальные ярлы внешне более-менее лояльны, но, я думаю, не слишком надежны. Это я сейчас так ситуацию оцениваю, хотя еще вчера оценивал ее иначе. Вчера мне можно было рассчитывать на две сотни воинов отца и на сотню воинов дяди ярла Фраварада. Ярлы смогли бы собрать больше, если бы объединились, но они объединяться не хотели, потому что каждый был за себя. При отце они не смели голос подавать, сейчас подают, но, думаю, когда я появлюсь там с мечом и с сильным войском, они тоже замолчат. Или будут потихоньку подпевать под дудку Торольфа Одноглазого, пока он еще видит хотя бы одним глазом. Но не после этого. Торольф – главная проблема. У него не менее четырехсот человек. С остальными я справился бы только с воинами отца и ярла Фраварада. Но есть одна серьезная проблема. Ярла Торольфа Одноглазого поддерживают шведы из Дома Синего Ворона. Они наверняка выставят ему в помощь сильное войско, хотя большая часть их воинов ушла походом в Европу и вернется не скоро. Старшего ярла заменяет колдун Гунналуг, сам происхождением из Синих Воронов. И хотя бы две-три сотни послать в помощь Торольфу, боюсь, он сможет. Для Гунналуга важно ослабить Дом Конунга, как зовут мои владения, поскольку мы соседи и имеем много неразрешенных пограничных вопросов. При жизни Кьотви никто не смел с ним спорить. Со мной спорить уже пытаются еще до того, как я стал официальным конунгом.

– Дом Синего Ворона… Да, вот это уже более серьезно… – согласился Большака, перестав, в подтверждение своих слов, улыбаться и этим показывая, что он совсем не хвастун, как могло бы показаться несведущему. – На самого шведского конунга, который, я слышал, уже понемногу начинает называть себя королем, мне кажется, напасть и сунуть его носом в тазик проще, чем напасть на Дом Синего Ворона. Шведский конунг не пользуется в своем народе почитанием и не обладает достаточной силой, чтобы завоевать уважение. А с Домом Синего Ворона считаются все, и даже за пределами Швеции. Их драккары стоят почти в каждом порту, даже в Арконе, и поддержку они имеют по всему побережью.

– И что? – спросил настороженно Ансгар, опасаясь, что Большака против Дома Синего Ворона выступить не пожелает. – Это не Византия?..

Большака, чувствуя, какое напряжение вызвали среди присутствующих его серьезные слова, вдруг громко захохотал.

– Но тем больше интереса разворошить само их родовое гнездо. Чтобы синие перья во все стороны полетели. Там есть, думаю, что поворошить, и я прикажу всем нашивать на куртки и на штаны новые большущие карманы.

Он в своем веселье ударил ладонью по столу так, что стол чуть не развалился.

Но ответная реакция на эти слова пришла почти сразу – кто-то одновременно решил поворошить и славянское гнездо, потому что словно в ответ на движение руки Большаки с потолка со скрипом стал падать тяжелый светильник, сделанный в форме окованного деревянного колеса. Светильник крепился на многих цепях и был подвешен к мощному металлическому крюку, ввинченному в бревенчатую балку перекрытия. Сам по себе крюк был такой внешне крепкий, что к нему, в дополнение к светильнику, казалось, можно было бы и драккар подвесить. И, тем не менее, крюк вдруг сломался. Собравшиеся едва успели отпрянуть в стороны, когда светильник рухнул прямо на середину стола, сразу раздавив его.

– Гунналуг… – тут же среагировал Ансгар. – Это Гунналуг подслушивал наши разговоры. Он уронил светильник, чтобы убить нас…

И, будто в подтверждение сказанного юным конунгом, где-то за окном раздалось громкое и насмешливое карканье. Но здесь уже не растерялся стрелецкий десятник. Велемир стремительно метнулся к окну со своим луком и уже на ходу приготовленной стрелой. Быстро распахнул ставни, и через мгновение длинная стрела сорвалась с тетивы.

– Если это был Гунналуг, то его больше не существует, – сказал стрелец. – Только мне лично этот ворон показался черным, а совсем не синим.

Ансгар выглянул из окна. Кормчий Титмар смотрел на своего конунга.

– Титмар, видел, куда упал ворон?

– За внешнюю стену.

– Найди и принеси.

Кормчий побежал, за ним устремился и маленький нелюдь Хлюп, уже воротившийся от кузнеца. Но вернулись они быстро.

– Там никого нет, – сообщил Титмар. – Мы хорошо посмотрели. И люди видели, как он упал, но на месте ворона не оказалось.

– А стрела? – спросил Велемир.

– Вот… – Хлюп достал стрелу из-за спины.

– Где она была?

– Там лежала. Куда ворон падал.

– Если бы стрела мимо пролетела, – заметил сотник Овсень, – за ней пришлось бы бежать за городскую стену. Велемир попал в ворона. Тот упал и исчез. Только стрела осталась. Бывает такое? Мой жизненный опыт говорит категорично: не бывает. Значит, это все-таки проклятый колдун. Только сам он сюда не полезет, а гонцов своих шлет. Смеян!

Шаман, косолапя кривыми ногами, вышел под окно откуда-то из-за крыльца.

– Посмотри на эту стрелу, подумай. Может, она что-то тебе расскажет?

– Я подумаю, послушаю… – смиренно согласился шаман и принял стрелу из рук причального Хлюпа.

– Так в чем дело? – не понял ситуацию руянец Большака. – Кто такой колдун Гунналуг?

– Это, как я уже говорил, колдун Дома Синего Ворона, – сказал Ансгар. – Самая большая опасность, с которой нам предстоит бороться.

– Налейте-ка лучше меда… – отмахнулся руянец. – Я колдунов не боюсь. У меня есть против них хорошая защита…

– Какая? – спросил конунг.

– Если я всем расскажу, моя защита перестанет работать. Пусть колдуны моей защиты боятся. А я в безопасности и снесу этому Гунналугу его мерзкую голову одним ударом. Я что-то не понял, а где у нас мед? Неужели в этом доме мед кончился?..

– Да помогут нам спехи[117]… – вывел свое резюме сотник Овсень.

– Да будут с нами Подага[118] и Прок[119]… – вдруг став серьезным и про мед для себя забыв, сказал Большака. Забыл он, впрочем, ненадолго. – Ну, так дайте же бочонок меда, я хочу принести его в жертву Проку…

* * *

Смеян пришел к Овсеню, когда уже стемнело, и дом воеводы Вихорко только-только покинул шумный сотник Большака, которому сам воевода на прощание подарил еще один бочонок хмельного меда, в дополнение к тому, который воевода выделил для жертвы Проку. Правда, когда Большака сунул этот свой бочонок под мышку, он показался рядом с его животом совсем маленьким. Туда вполне могло бы и два бочонка поместиться.

Овсень был один в горнице, в которой дворовые люди Вихорко только что сменили сломанный стол на новый. И сидел в задумчивости, уперев локти в столешницу, сложив крест-накрест пальцы обеих рук и положив на них бороду. И обернулся на совсем, казалось бы, не слышные шаги шамана, зашедшего со спины.

– Посмотрел стрелу? – спросил сотник.

– Посмотрел… Синяя кровь на ней. Я такую не видел раньше. И перья тоже синевой отливают. Как сталь обожженная. Два маленьких перышка к стреле прилипло.

– И что?

– Думаю, что это не живая кровь, потому ворона и не было на месте. И что еще сказать? Камлать надо… Только в городе я не могу. Здесь людей много, мне их мысли мешают. У городских людей мысли суетливые, жадные. Пойдем куда-нибудь. Костер разведем.

– На берег… – сразу решил сотник. – Я возьму кое-кого с собой, чтобы вороны над нами больше не кружили.

– И совы… – всерьез сказал Смеян. – Совы ночью хорошо видят. Когда совсем темно, не видят. А только чуть-чуть звезды светят, и уже видят. Костер будет, увидят все. И слышат тоже хорошо. Нельзя сов подпускать. Возьми стрельцов.

Велемир как раз вошел в горницу и слышал последние слова.

– Собрать? – спросил сотника.

– Собери.

– На лосях?

– Пешком пойдем. Конунг хотел посмотреть, как Смеян камланит, его тоже позови. Добряну позови, пусть со стороны охраняет. Где она?

– С собакой конунга знакомится. Черный пес Огнеглаз ее побаивается, но понемногу начинает привыкать.

– И черного пса тоже. Чтобы никого к нам не подпустили.

– Даже мышь или суслика, – добавил Смеян. – Это Добряне скажи. Она носом своим всю живность почует.