Председатели и губернаторы. Взаимосвязь времен, Или Судьбы, жизнь и деятельность председателей Краснодарского крайисполкома, глав администраций (губернаторов) Кубани за 65 лет ­ с 1937 по 2002-й.

К тому времени новый край объединял четырнадцать городов, семьдесят один район, Адыгейскую автономную область с городом Майкопом и шестью районами.

В Москву на имя М. И. Калинина ушла телеграмма, подписанная А. И. Кравцовым, о составе Оргкомитета ВЦИК по Краснодарскому краю. Симончик был рад, что в составе Оргкомитета оказался Саакян, с которым они за последнее время еще больше сблизились. Нужно сказать, что этот орган — Оргкомитет ВЦИК по краю, а с 1938 го — да — Оргкомитет Президиума Верховного Совета РСФСР по Краснодарскому краю действовал до проведения выборов в краевой Совет депутатов трудящихся (24 декабря 1939 г.) и первой сессии краевого Совета, на заседании которой 8 января 1940 года был избран исполнительный комитет краевого совета. Любопытно, что постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) по Краснодарскому краю о составе Оргкомитета ВЦИК РСФСР по краю подписал 11 октября 1937 года не И. А. Кравцов, а за секретаря крайкома ВКП(б) В. А. Симончик. Таким образом, первому председателю Краснодарского крайисполкома были приданы юридические полномочия правителя края, то есть официального лица, наделенного властью.

До этого Василий Александрович успел подготовить предложения о расходах по содержанию краевых учреждений, обязал всех начальников краевых отделов, оргбюро Советов и их хозяйственных организаций представить штатные рас писания на весь аппарат, сметы всевозможных расходов, уточненный классовый план по доходам и расходам краевого бюджета, контрольные цифры по всем отраслям хозяйства на 1939 год, а также претензии к Ростовской области, вытекающие из расчетов по разделу хозяйства, бюджета, имущества и других материальных ценностей бывшего Азово — Черноморского края. Все это для него не составляло большой сложности, поскольку его прошлая советская, партийная да и снабженческая деятельность выковала из него к тому времени профессионала высокого уровня. Да и работа спорилась. Рядом были в основном грамотные и жадные до дел помощники. Один Саакян чего стоил! День и ночь, казалось, без отдыха, он постоянно бывал то в разъездах, то далеко за полночь уходил из кабинета.

В структуре крайисполкома было восемнадцать краевых отделов и управлений, образованных в тот момент. Это краевые отделы народного образования, здравоохранения, внутренней торговли, социального обеспечения, управления по делам искусств, печати, отдельно местной, легкой и пищевой промышленности, краевая плановая и арбитражная комиссии. Сюда же входили краевые прокуратура и суд. Им были предоставлены права главных распорядителей кредитов по краевому бюджету. Штаты Краснодарского крайисполкома, включая отделы и управления, насчитывали 1293 человека.

И вот П. С. Барышников (начальник краевого финансового управления) вместе с Я. В. Удодовым (первый заместитель председателя оргкомитета ВЦИК по краю) направляются в Москву на согласование и утверждение штатного расписания и разделение бюджета.

Как‑то ранним утром в кабинет к Симончику зашел Сан Саныч.

— Василий Александрович, дорогой, добавь хотя бы единичку специалиста, работы невпроворот…

— Сан Саныч, сейчас не могу… Ты же видишь, еле свели концы с концами по бюджету… потерпи немного. Вот начнем работать, твое управление в первую очередь укомплектуем… Включайся в работу над докладной запиской товарищам Сталину и Молотову о состоянии жилищно — коммунального хозяйства Краснодара. Надо ведь обустраивать краевой центр…

К тому времени Сан Саныч уже дважды побывал по внешне «любезному» приглашению начальника управления НКВД Малкина в его кабинете. Малкину повсюду мерещились «враги народа», вредители и диверсанты.

— Саакян! — с порога закричал Малкин. — Тебе придется отвечать за факты вредительства на элеваторах и загот пунктах края. Ты знаешь, что на Новороссийском элеваторе органами НКВД вскрыта и ликвидирована контрреволюционная диверсионная организация, которая ставила своей целью заражение хлеба клещом и подготовляла взрыв элеватора… В крае орудует банда вредителей, ставленников врагов Клейнера (данные не установлены — автор), Ароцкера (заместителя председателя Азово — Черноморского крайисполкома и уполномоченного по заготовкам по краю — автор)… И ты хочешь туда же?!

О своем посещении Малкина Сан Саныч Василию Александровичу не рассказывал. Решил повременить. Работы и в самом деле было невпроворот. Он знал, что председатель крайисполкома день и ночь сидит над запиской товарищам Сталину и Молотову.

Симончик и в самом деле ломал голову над запиской. Что взять за основу в первую очередь, о чем докладывать и просить самого Сталина?!

Он оторвался от бумаг и, прищурив глаза, стал вглядываться в сумерки. Встал и подошел к окну. Дул прохладный осенний ветерок. Он увидел, как взад — вперед возле крайисполкомовского подъезда, подняв воротник демисезонного пальто, шагал энкэвэдэшник, — переодетый в штатское. За ним, махая хвостом, бежал какой‑то бездомный пес. Охранник обернулся и сильно пнул его. Тот закружился на месте и, громко взвыв, бросился бежать.

— Вот так они и людей пинают, сволочи! — сцепив за спиною руки, размышлял Симончик. — Что будет дальше в этой мясорубке… Да ведь сколько ни трудись, все равно не пожалеют… Съедят. Что‑то давно не видно Сан Саныча…

Он прекрасно понимал, что тень «черного ворона» замаячила на улицах Краснодара еще в 1920–х годах. «Чистки» аппарата и партийных рядов, гонения на духовенство были предвестниками грядущих витков массового террора.

Потом «карающий меч» иногда приостанавливался. Примером тому история протоиерея Аполлония Темномерова. Его биография примечательна. Сын священника, он в 1892 году окончил Петербургскую духовную академию и был оставлен на должности профессорского стипендиата и кандидата магистра богословия, в 1898 году рукоположен в священники церкви Петербургской духовной семинарии, где состоял преподавателем. С 1899 по 1917 год являлся помощником наблюдателя по преподаванию закона Божьего в петербургских начальных классах, преподавал закон Божий детям Николая II, издал ряд трудов по богословию. После революции взрослые дети его эмигрировали, а самому о. Аполлонию довелось обосноваться в Краснодаре, где он был настоятелем Троицкой церкви, а потом служил в молитвенном доме в честь св. Николая на Дубинке. В сентябре 1927 го — да за борьбу против обновленчества и «антисоветские выпады» А. Темномерова арестовали, но 23 февраля 1928 года дело против него было прекращено. «Если бы даже обвиняемый Темномеров и призывал переходить в староцерковную общину верующих, — писал в заключении по делу прокурор Кубанского округа Быль, — это вопрос свободы совести каждого из них и не может считаться уголовно наказуемым деянием…»

В городском хозяйстве дыр было много. Наиболее запущенными участками хозяйства Краснодара являлись энергетика, вода, мостовые, трамвай, очистка города, жилье, гостиницы и связь. Василию Александровичу хотелось одним махом, объединив проблемы, все честно и открыто изложить товарищу Сталину. Но он отчетливо понимал, что средства из центра выделят минимальные. Он начал загибать пальцы, считая вслух: нужна новая планировка Краснодара, нужен железнодорожный мост, который соединил бы город с Закубаньем; необходимо возводить жилье; решать транспортные вопросы; устарела городская электросеть; надо перенести трамвай с улицы Красной на соседнюю (а будет ли рентабелен трамвай?). В городе имелось семь артскважин: на одну душу приходился 31 литр воды в сутки. При промышленных артскважинах город будет иметь 71 литр. Канализация осуществлялась только сетью водостоков. Водостоки сбрасывали воду в Кубань. Надо строить новые коллекторы. В городе убиралось всего 2 процента площади. Почти отсутствовал транспорт. Необходим был пневматический выгреб нечистот и биотермическая переработка. Смешно сказать, в городе было всего 4 бани, одна прачечная, одна парикмахерская. В катастрофическом положении дорожное покрытие…

Василий Александрович вдруг представил, как Сталин неторопливо раскуривает знаменитую трубку и накладывает резолюцию: «Согласен. Сталин».

4

Симончик часто вспоминал тот пленум Славянского райкома ВКП(б), на котором он впервые испытал потрясение, услышав фальшь в выступлении первого секретаря и чудовищный оговор ни в чем не повинных коммунистов. «А что предпринимать простым людям в подобной ситуации?» — размышлял он.

Как‑то рано утром Симончик пригласил в свой кабинет Саакяна и, приложив палец к губам, глазами указал на бумагу. Сан Саныч, мгновенно все поняв, начал читать, как бы прикрывая своим телом от любопытных глаз напечатанный текст. Это было письмо одного исключенного из партии работника Славянского райкома ВКП(б) об обстановке в партийной организации в связи с разоблачением «врагов народа». Письмо было на имя Сталина.

«Товарищ Сталин!

Обратите серьезное внимание на извращение линии партии в партийной организации Славянского района Краснодарского края. Здесь под флагом разоблачения и выкорчевывания врагов народа исключили из партии ряд районных работников — коммунистов, преданных партии, но у которых, как и у многих, были недостатки в работе. Эти недостатки квалифицировали как связь с врагами народа или пособничество троцкистам. Исключенные товарищи не являются врагами народа и их пособниками, не имели и связи с ними. Бюро райкома, по инициативе первого секретаря Шлихтера, исключало коммунистов из партии, основываясь на голословных заявлениях, не проверяя самого существа дела. Вошло в практику, что после исключения из партии местные органы НКВД по указанию секретаря арестовывали товарищей по выходе с заседания бюро. Были случаи, когда арестованного через несколько дней выпускали, не сообщая никаких результатов. Такой произвол ничего общего не имеет с линией партии и Вашими указаниями. Это грубое попирание прав человека и извращение Конституции нашего Государства. Это бдительность показная, она чужда партии. Среди партактива подорвано коммунистическое взаимодоверие. Партийные работники стремятся лучше перегнуть, [чем] недогнуть, и застраховать себя от всяких случайностей. У ряда работников чувствуется неуверенность в работе, т. к. они не гарантированы при таком положении, что и они [не] могут попасть в число врагов народа или их пособников с политическими и организационными выводами, исключением из партии.

Создана тяжелая обстановка. Коммунисту встречаться с исключенным и разговаривать с ним запрещено, исключенные по полтора — два месяца ходят по учреждениям, ищут работы, но их не принимают с характеристикой бюро райкома.

Я принадлежу к числу исключенных из партии. Во — первых, за то, что некоторое время работал в одном партийном аппарате с бывшим начальником политотдела, затем вторым секретарем райкома, который оказался немецким шпионом и разоблачен после продолжительной работы его в партколлегии при ЦК ВКП(б) по Азово — Черноморскому краю. Никакой связи с этим врагом не было у меня. Во — вторых, зав. отделом народного образования Славянского района разоблачен как контрреволюционер, а в связи с этим и меня исключили из партии как пособника троцкистов. В чем заключается мое пособничество, я не знаю, а то, что приписали, я не могу согласиться, т. к. это чистый вымысел.

Родители мои крестьяне. До революции и после считались небольшими середняками, с 1930 года работают в колхозе. Сам я с 1920 года живу самостоятельной трудовой жизнью. В партии состоял с 1925 года, в комсомоле — с 1923. Не имел ни одного партийного взыскания. В партии работал честно, отдавал все свои силы и способности, всегда стоял за линию нашей партии и активно проводил ее. Вот почему я не могу быть пособником троцкистов. Я до конца предан только нашей родной большевистской партии. Поэтому мое исключение меня из партии считаю неверным и очень обидным. Прошу Вашего вмешательства во все дела Славянской райпарторганизации и тем самым ускорить возвращение меня в ряды нашей родной партии. Свою преданность ей оправдаю на любой работе».

— Сан Саныч! — вдруг неожиданно спросил Василий Александрович. — Какого ты мнения об Артемии Шлихтере? Ведь это камешек в его огород.

— Ничего плохого сказать не могу, — снизив голос, проговорил Саакян. — Вроде бы честный мужик. Но зачем он это делает, ума не приложу.

И в самом деле, Василий Александрович отчетливо вспомнил, как еще летом 1920 года Шлихтер принимал участие в подавлении антоновского восстания на Тамбовщине, затем работал в Московском комитете РКСМ. Окончил коммунистический университет имени Свердлова, после чего работал в Ижевске, в областной совпартшколе и Ижевском заводском райкоме партии.

— Я помню его по началу 30–х годов, — словно угадав мысли Симончика, включился в разговор Саакян. — Тогда он заканчивал экономическое отделение Институга красной профессуры в Москве, а затем работал заместителем управляющего Всесоюзным объединением по электрификации сельского хозяйства и одновременно, с 1932 года, директором Всесоюзного научно — исследовательского института электрификации сельского хозяйства.

— А как он оказался на Кубани? — раздумчиво спросил Симончик. — Впрочем, вспомнил. Из института он был на правлен на работу начальником политотдела Усть — Грязновской МТС Азово — Черноморского края, а затем был избран секретарем Белокалитвенского райкома ВКП(б).

— Да, да… — подтвердил Сан Саныч. — Я ведь его хорошо знаю по работе заведующим сельхозотделом Азово — Черноморского крайкома партии. Именно с этой должности он и возглавил Славянский райком на Кубани.

— Опытный работник, — констатировал Симончик. «По глупости, либо недомыслию делает он все это, а может, и в самом деле служака?» — про себя подумал Василий Александрович. А вслух сказал: — Вот и поди распознай человека. В нашей партии столько прекрасных товарищей, …есть исполнители чужой воли, а имеются и инициативные организаторы преступных деяний…

Симончик пытливо посмотрел в глаза Сан Саныча и, крепко пожав его руку, на прощание сказал:

— Все равно этому рано или поздно придет конец. Сталин не может не знать о произволе. «Только доживем мы до этого светлого времени? — про себя подумал Саакян. — Сталин возможно и знает, да далеко и высоко он. Не достучаться». И закрыл дверь.

5

Вспоминая о том далеком и драматическом времени, вошедшем в историю как роковой для судеб многих сограждан 37–й год, невольно ловлю себя на мысли о характере труда первого председателя Краснодарского крайисполкома Василия Александровича Симончика. Ведь чтобы плодотворно работать и эффективно творить, тем более созидать, необходимы были соответствующие условия: спокойная рабочая обстановка, нормальный политический и нравственный режим, поддержка и взаимовыручка друг друга, отсутствие страха перед грядущими трудностями, да и друг перед другом. Всего этого не было и в помине. Более того, все общество, а не только партийные и советские работники, действовали в условиях чудовищного страха, вызванного репрессивной, зачастую не поддающейся осмыслению политикой органов НКВД. Василий Александрович хорошо знал об одном из «черных» дел органов. Еще в 1934 году следователи НКВД расследовали дело о Северо — Кавказском филиале так называемой контрреволюционной организации «Российская национальная партия». По делу проходили арестованные в 1934 году профессора Краснодарского пединститута и другие лица, всего семь человек. Вот, например, какие нелепые «показания» чекисты выбили у одного якобы из бывших сотрудников белогвардейского ОСВАГа (осведомительное агентство Добровольческой армии А. И. Деникина) профессора Р. К. Войцика: «…Наша организация считала необходимым ввести в тематику пропагандистской и агитационной работы вопросы террора и диверсии. Эти моменты должны были быть использованы для широкого укрепления среди фашиствующих кругов (молодежи, научных работников, станичной интеллигенции) мысли об оправдании террористических актов, их необходимости и своевременности, исключительной значимости в борьбе с Соввластью. Так, рекомендовалось в беседах со студентами поддерживать случаи поголовного отравления лошадей в колхозных конюшнях и вообще скота, подчеркивать, как легко и незаметно можно вывести из строя трактор, и т. п. Фактическое осуществление этих актов должно было быть поручено очень надежным людям… Поэтому пришлось всячески форсировать установление связей с боеспособными контрреволюционными элементами в станице в целях скорейшего выявления тех единиц, которым можно было бы поручить выполнение указанных заданий, главным образом террористической деятельности…»

Аналогично излагались и «связи» Р. К. Войцика с «зарубежными фашистскими формированиями»: оказывается, профессор информировал родственников консула (имен которых не знал) при случайных встречах на краснодарских улицах «об общем экономическом и социально — политическом положении в Союзе, об образовании в Краснодаре нац, — фашистской организации, ее деятельности…»

Какое отношение имел известный краснодарский профессор, устроитель выставки японских гравюр в городе в январе 1922 года, в 1927–м прекрасно описавший коллекции городских музеев в путеводителе «Кубань и Черноморье» к «случаям поголовного отравления лошадей в колхозных конюшнях»? Или, например, «дело» об известном и уважаемом Василием Александровичем первом секретаре Адыгейского обкома ВКП(б) Шахан — Гирее Хакурате. Симончик хорошо помнил, что 10 октября 1935 года состоялись похороны Ш. — Г. Хакурате, скончавшегося 5 октября 1935 года в Кремлевской больнице в Москве. Тогда тысячи жителей Краснодара встречали поезд с телом Хакурате, во время похорон улица Красная и площадь возле здания на углу Красной и Рабфаковской (ныне Гимназическая), где размещался тогда Адыгейский облисполком, были заполнены людьми, казалось, с Хакурате прощалось все население города. Горсовет принял постановление об увековечении памяти Ш. — Г. Хакурате: его именем были названы Рабфаковская улица и Краснодарская фельдшерско — акушерская школа.

Жизнь и деятельность Шахан — Гирея Хакурате давно и тесно были связаны с Краснодаром. Уроженец аула Хаштук (родился в 1883 г.), он окончил в 1905 году Екатеринодарскую военно — фельдшерскую школу и некоторое время работал в Кубанской войсковой сельскохозяйственной школе. В 1921 году Хакурате — председатель Горского исполкома (действовавшего на правах отдела Кубчероблисполкома), а с 1922 года, после образования Черкесской (Адыгейской) автономной области — председатель исполкома областного Совета; с 1932 года — первый секретарь Адыгейского обкома ВКП(б). По его инициативе и при непосредственном участии в Краснодаре были созданы Адыгейское национальное издательство и периодическая печать, Адыгейский музей и учебный городок (в него входили педагогический техникум, кооперативная, сельскохозяйственная, оперная, театральная школы, совпартшкола), открыт Адыгейский дом культуры. Много сделал Ш. — Г. Хакурате и для строительства Адыгейского консервного комбината, а также трамвайной линии, проложенной к нему от городского парка до моста через р. Кубань. На прокладку линии он добился необходимых ассигнований. Как член ЦИК СССР и ВЦИК РСФСР Ш. — Г. Хакурате вел прием граждан, лично вникал в проблемы жизни города. Сам он, по рассказам современников, жил скромно, занимал две комнаты в одноэтажном доме, воспитывал сирот — племянников от рано умершего старшего брата.

Самые тесные связи поддерживал Хакурате с краснодарской интеллигенцией. Совместными усилиями строилась адыгейская государственность, готовились национальные кадры. Так, при Краснодарском пединституте в 1932 году был открыт набор в адыгейскую группу литературного факультета, а в 1934 году — химико — биологического; ученые из ОЛИКО, в частности, Б. М. Городецкий, участвовали в разработке материалов по истории и дальнейшему развитию Адыгеи; известные медики — профессора П. И. Бударин, В. Я. Анфимов, К. Д. Вачнадзе оказывали помощь Адыгейской областной больнице. Среди друзей Ш. — Г. Хакурате был Дмитрий Жлоба…

В их судьбах оказалась общая трагическая черта: оба были объявлены «врагами народа», только Ш. — Г. Хакурате был оговорен уже посмертно — в 1938 году. На 9–й областной партконференции его обвинили в проведении «вражеской работы». Конференция ходатайствовала «о снятии имени Хаку — рате с района, улиц, колхозов, совхозов», что и было осуществлено, несмотря на отсутствие официальных обвинений; тогда же ликвидировано почетное захоронение Хакурате в сквере на улице Красной.

Ныне в память Ш. — Г. Хакурате на здании, где в 1922–1936 годах размещался Адыгейский облисполком (на углу улиц Красной и Гимназической), установлена (в сентябре 1987 г.) мемориальная доска; его именем названа улица в Краснодаре.

Так вот, в один из сентябрьских дней 1937 года направлялся Василий Александрович Симончик на заседание оргбюро ЦК ВКП(б) по Краснодарскому краю как раз по делу Д. П. Жлобы. Ставился вопрос об исключении его из партии, как «врага народа». Он даже Сан Саныча успел предупредить: «Все дело рук Малкина. Если Жлоба арестован как враг народа, не сносить и многим из нас головы. Берегись, Сан Саныч…»

И вот слушается дело героя гражданской войны, командира полка, затем дивизии, получившей название Стальной за боевые заслуги. Награжден двумя орденами Красного Знамени. В марте 1920 года Первый конный корпус под его командованием освобождал Екатеринодар от белых. В 1921–1926 годах Д. П. Жлоба был председателем Кубанской областной детской комиссии, затем возглавлял Плавстрой и Кубрисстрой. Арестован в июне 1937 года по обвинению в подготовке на Кубани вооруженного восстания против Советской власти. Следствие велось в обстановке особо строгой секретности, фамилию заключенного в здании краевого УНКВД произносить запрещалось, и он фигурировал как «объект № 01».

10 июня 1938 года на закрытом заседании выездной сессии Военной Коллегией Верховного суда СССР Д. П. Жлоба был приговорен к высшей мере наказания и в тот же день расстрелян.

Докладывал заведующий сельхозотделом крайкома ВКП(б), как показалось Симончику, человек, абсолютно не веривший в то, о чем он говорил. А произносил он и впрямь чудовищные и нелепые слова: «Проверкой сельхозотделом крайкома состояния и работы рисосовхозов установлено, что злейший враг партии и народа Жлоба с помощью подобранных им классово — враждебных нам кадров продолжительное время орудовал в рисосовхозах края. В результате их вражеской работы рисосовхозы Красноармейский, Черкесский и Тиховский, вредительски построенные, вне всякой увязки с рациональным хозяйственным освоением земельной территории,

до сих пор находятся в развале, дают чрезвычайно низкую урожайность (от 7,5 до 32 центнеров с га, в то время как передовые колхозы в несколько раз перекрыли эту урожайность), большие потери и убытки.

Вредительски заболачивались лучшие наиболее плодородные земли Ивановского, Красноармейского районов, в то время как приплавневые земли под рисосеяние не использовались.

Вредительство в планировании и строительстве оросительной системы привело к тому, что 70–80 процентов риса не поливалось или поливалось неравномерно, что гибельно отражалось на всходах и урожае. Враги делали все возможное, чтобы не допустить механизации рисового хозяйства. В этих целях они осуществили постройку так называемой туземной системы, рассчитанной на применение ручного труда.

Капиталовложения в рисосовхозах использовались вредительски. Так, например, на постройку канала в 1932 году затрачен один миллион рублей, канал не достроен и заброшен, существенной пользы рисосовхозам не принес.

В 1933 году на строительство жилищ барачного типа израсходовано 2200000 рублей. Вредительски построенные жилища, не простояв двух лет, стали рушиться (развалились столовая, клуб и ряд бараков в Красноармейском рисосовхозе, и сейчас в совхозах рабочие не обеспечены квартирами, живут в тесноте и не пригодных к жилью бараках).

Враги выводили из строя механическую силу рисосовхозов. С этой целью механические мастерские в Красноармейском рисосовхозе построены на грунтовых водах, крыши раскрыты, текут, в результате станки ржавеют и приходят в негодность, в Кубрисстрое установленный двигатель находится под открытым небом.

В 1937 году раскулачили и сдали в металлолом 60 тракторов, из них СТЗ-59 и ЧТЗ-1. Враги народа Жлоба и его помощники умышленно не создавали нормальных культурно-бытовых условий рабочим рисосовхозов. Рабочих, как правило, оставляли без топлива, их квартиры не ремонтировали, содержали в антисанитарном состоянии и допускали проживание в одной комнате 2–3 семей. Наряду с этим директора совхозов, поощряемые Жлобой, грубо, издевательски относились к рабочим, зажимали самокритику, изгоняя из совхозов лучших рабочих, осмелившихся выступать с критикой руководства совхозов. Это явная линия врагов на создание недовольства рабочих. Вместе с этим враги превратили рисосовхозы в свою черную кассу, усиленно самоснабжали продуктами и деньгами приближенных к себе лиц.

Орудуя долгое время в рисосовхозах края, враг партии и народа Жлоба при прямом участии своих помощников громадные капиталовложения в рисосовхозы вредитель — ски размещал без всяких проектов и планов хозяйственного освоения и организации рисовых хозяйств. Десятки миллионов рублей, вредительски затраченные на строительство оросительной системы, ежегодно дополнялись новыми крупными затратами на так называемое «переустройство» оросительной системы. Это переустройство и новое строительство до сих пор осуществляется вредительски, без хозяйственных планов освоения, без утвержденных систем полей севооборота.

Вместе с заклятым врагом партии и народа Жлобой полностью несуг ответственность за вредительство и развал рисосовхозов как его прямые соучастники! […J.

В результате их вражеской работы рисосовхозы доведены до развала, уборка риса сорвана».

Василий Александрович видел, как напряжен и расстроен был первый секретарь крайкома ВКП(б) Иван Александрович Кравцов, как молча сидел, потупив взор, и как взорвался на неуместное замечание Малкина: «Да ведь не «враг народа» Жлоба и исключать его из партии нет видимых оснований…»

Симончик поддержал тогда Кравцова, и Малкин, стиснув зубы, глухо проговорил:

— Смотрите, как знаете… Боюсь только, что соответствующие выводы сделают в Москве. Вы что, не доверяете органам НКВД?

Большинством голосов вопрос отложили, и Симончик уходил с заседания оргбюро с тяжелым осадком на сердце.

Да, их полагалось «воспитывать», а воспитывать по понятиям того времени — это значило действовать по хорошо опробованным установкам «вологодского конвоя», о чем выразительно написал в свое время Александр Галич:

Репортеры сверкали линзами, Кремом бритвенным пахла харя, Говорил вертухай прилизанный, Непохожий на вертухая, «Ворон, извиняюсь, не выклюет Глаз, извиняюсь, ворону, Но все ли сердцем усвоили, Чему учит нас Имярек?! И прошу, извиняюсь, запомнить, Что каждый шаг в сторону Будет, извиняюсь, рассматриваться Как, извиняюсь, побег!

6

С Сан Санычем они условились встретиться за городом, на развилке дороги, ведущей в станицу Динскую. Они хорошо знали эти места и, едва стемнело, появились на условленном месте минута в минуту. Солнце уже зашло за горизонт, стояла чуткая тишина, и только крик пастуха, немолодого и по — крестьянски неторопливого человека, изредка нарушал спокойствие. Однако в воздухе царило какое‑то напряжение, возможно, надвигался циклон с северо — востока, о котором накануне предупреждали местные синоптики, по небу, словно черные демоны, угрожающе двигались тяжелые дождевые тучи. Где‑то в направлении к Ростову раздавались глухие удары грома. Все явно говорило в пользу того, что вот — вот погода резко переменится и пойдет дождь. Возможно, будет буря. Уже упали первые капли дождя, по — осеннему холодные, но в данный момент желанные. Хотелось не просто дождя, впрочем, нежелательного в период уборки, они ждали какого‑то очищения и втайне рассчитывали, что этот неожиданный дождь, который настиг их на развилке дорог, и будет очищением не тела, а души.

— Понимаешь, Сан Саныч, — сказал Симончик, на самые брови надвигая картуз. — Я ведь для себя давно все решил. Мы оказались в западне, и нам, мне кажется, из этой мышеловки не вырваться. Чувствую я, она вот — вот захлопнется. Ты ведь знаешь, что как «враг народа» арестован Дмитрий Петрович Жлоба, и сегодня на заседании оргбюро Малкин лютовал… Но мы не дали согласия на исключение Жлобы из партии.

— Вы не дали, другие дадут… — с тоскою в голосе проговорил Сан Саныч. — Я не рассказывал тебе, кое‑что теперь скажу. Малкин и его молодчики допрашивают меня уже почти месяц. Хотят пришить вредительство… Вот и я для себя давно все решил.

— О чем ты? — поднял глаза Василий Александрович. — Что ты решил?

— Не сегодня — завтра арестуют, а там порядки известные. Оттуда редко кто возвращается живым.

— Но это ты брось! — решительно сказал Симончик. — Мы им сумеем дать по зубам…

— Да разве дело в малкиных? — поднял голову к небу Сан Саныч. — Там, наверху, все творится, как в этой погоде… Надвигается гроза, и ничего не сделаешь, ее придется переждать.

Не паникуй! — крепко взял Саакяна за плечо Василий

Александрович. — Как‑нибудь разберемся… Тоже не лыком шиты. И на малкиных управа найдется, — затем всем корпусом повернулся, и они, словно перед смертью, по — мужски крепко обнялись.

— Ты где пропадал ночью? — спросил у Василия Александровича по телефону Кравцов.

— Да ведь дождь, Иван Александрович, по токам поехал, мало чего, пропадет зерно, — уклонился от ответа Симончик.

— Ты не забыл, что сегодня совещание секретарей городских и районных комитетов партии о подготовке к выборам в Верховный Совет Союза ССР? — подытожил Кравцов. — Приходи, будут вопросы и к тебе.

На совещание Симончик направился пешком. Он, отметив время, неторопливо шел по Красной, пристально рассматривая все, что попадалось по пуги: неуютные магазины, мелкие лавки с кое — каким товаром, редких прохожих, бродячих собак, дружным лаем встречавших каждый автомобиль. Попался один пьяница, бесцветными глазами взиравший на предмет гордости краснодарцев — огромную цветочную клумбу в самом центре города. Пьяница, по — видимому, хотел сорвать цветок. Он наклонился и, не удержав равновесия, лицом упал прямо в тот цветник. Воздух разрезал милицейский свисток, и Симончик увидел постового, бегущего к клумбе.

«Проза жизни, — про себя с тоской подумал Василий Александрович. — Впрочем, постовой молодец. Вовремя сориентировался».

Вдруг пьяница вскочил и истошным голосом заорал: «Ты ж мэнэ пидманула, ты ж мэнэ пидвила…» В руках были сорванные цветы. Тут его и настиг постовой.

И вновь в выступлении Кравцова фигурировал Славянский район. Он, как показалось Симончику, с демонстративным возмущением в первую очередь перед Малкиным, приводил примеры «вредительской» работы в районе. Кравцов упомянул о какой‑то контрреволюционной листовке, которая якобы имела, несомненно, выборный характер. Эта листовка начиналась и заканчивалась вопросами: за что колхозник платит самообложение? За что колхозник выполняет мясопоставки? Затем Кравцов перешел на обобщения, заявив: «Не только в Славянском районе, я должен прямо сказать, что за последнее время в нашем крае мы имеем обактивление (прямо так и сказал — обактивление!) меньшевиков, эсеров, попов, кадетов, троцкистско — зиновьевских извергов, которые готовятся по — своему к предстоящей избирательной кампании. Причем в ряде случаев обактивление попов и других мракобесов явилось следствием прямой помощи этим попам со стороны еще не разоблаченных заклятых врагов, троцкистско — зиновьевских извергов…

Василий Александрович, словно в полузабытьи, с тупой болью в голове, воспринимал слова выступавших, ему казалось, что он не на партийном совещании, а где‑то в другом, страшном и жестоком мире, возможно, даже на другой планете. Пришел в себя, когда его фамилию упомянул очередной выступавший — первый секретарь Красноармейского райкома ВКП(б) В. П. Малых. Взглянув на Малых, он мгновенно подумал: «А ведь он из станицы Полтавской, опуда в декабре 1932 года, как из «наиболее контрреволюционной», по постановлению ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 14 декабря 1932 года «О хлебозаготовках на Украине, Северном Кавказе и Западной области», было выселено 2158 семей (9187 человек). В 1933 году станица была заселена крестьянами из северных областей и демобилизованными красноармейцами и переименована в Красноармейскую.

«О чем он говорит? — пытался поймать мысль Симончик. — А… о керосине».

— Да, Василий Александрович, именно прошу вас помочь с керосином. Там, где мы слабы в работе, действует враг. Красноармейская станица, подходя к большой работе — выборам, сейчас не имеет керосина. Вокруг керосина эта сволочь, извиняюсь за выражение, ведет большую контрреволюционную работу среди красноармейцев…»

Василий Александрович утвердительно кивнул головой и для видимости что‑то записал. Ему решительно ни о чем не хотелось думать. Голову сверлила только одна мысль: с какой целью посредине совещания из зала медленной походкой вышел Сан Саныч в сопровождении невзрачного на вид, но с нагловатым взглядом не известного ему, Симончику, человека. Впрочем, он с ходу во всем разобрался, когда увидел Малкина. Их глаза встретились, но у одного во взгляде торжествовал вызов, у Василия Александровича — тупое равнодушие и обреченность.

Далее все развивалось стремительно, словно в фантастическом фильме. Менее чем через месяц ночью был неожиданно арестован как «враг народа» первый секретарь крайкома ВКП(б) Иван Александрович Кравцов. Чуть позднее, в феврале 1939 года, Саакян был осужден Военной коллегией Верховного Суда СССР к высшей мере наказания — расстрелу.

Самого же Василия Александровича Симончика ноябрьской ночью 1937 года срочно отозвали в Москву. И пропал, затерялся его след. Ни весточки, ни какого‑либо знака родным…

В то время, когда писалась эта глава о Василии Александровиче Симончике, рука случайно потянулась к книге большого русского поэта Анатолия Жигулина, названной удивительно точно и образно: «Черные камни». Не ведаю, почему это произошло: видимо, хотелось, тяжко вздохнув, и по русскому обычаю, словно за упокой, опрокинуть чарку горькой, а если точнее — горькую чарку.

В его судьбе было все: дворянский род, мальчишеская попытка исправить режим, настоящая подпольная организация в Воронеже в конце 40–х (КПМ — коммунистическая партия молодежи, названная впоследствии антисоветской), лапы госбезопасности, десять лет исправительно — трудовых лагерей от ОСО и самого Абакумова (особое совещание при министре ГБ, дававшее сроки без суда), Колыма, рудники, поздняя реабилитация и спасшая его поэзия.

И я нашел в его обжигающих строках эту чарку, словно горькую правду…

В серый дом Моего вызывали отца. И гудели слова Тяжелее свинца… — Враг народа — твой сын! Отрекись от него! Мы расшлепаем скоро Сынка твоего!.. — Я не верю! — сказал он, Листок отстраня. — Если сын виноват, Расстреляйте меня.

* * *

В понимании сущности и механизмов функционирования советского общества 30–х годов в западной (а в последние годы и в отечественной) историографии противостоят друг другу два главных направления: «тоталитарное» и «модернизаторско — ревизионистское». «Тоталитаристы» считают Октябрь 1917 года «не пролетарской революцией, а заговором и государственным переворотом, осуществленным монолитной… большевистской партией», сталинизм — органичным результатом ленинизма, а советскую систему — тоталитарной, державшейся на терроре и лжи, с точки зрения морали, идентичной нацизму и фашизму. Согласно представлениям «ревизионистов», Октябрь — это пролетарская революция, Сталин — «аберрация» ленинской нормы, советский режим при всей его социалистической риторике и мрачном сталинистском прошлом фасаде — основа для «развития» индустриализации, урбанизации и массового образования, подобно «авторитарным» режимам в других отсталых странах, причем в ходе дальнейших изысканий часть «ревизионистов» пришла к заключению о демократических корнях сталинского пятилетнего плана и о том, что сложившийся советский строй представлял собой взаимодействие «групп интересов».

Какое это было «взаимодействие», со всей отчетливостью видно на судьбе первого председателя Краснодарского крайисполкома В. А. Симончика и его окружения.

БОГДАНОВ

От времени и от людей можно ожидать решительно всего.

Вовенарг

1

Причину появления Ивана Семеновича Богданова в должности председателя Краснодарского крайисполкома после отзыва В. А. Симончика в Москву следует, по всей вероятности, искать в словах Михаила Ивановича Марчука, сменившего И. А. Кравцова на посту первого секретаря крайкома ВКП(б). На одном из своих первых совещаний с заведующими отделами крайкома партии о подборе руководящих кадров из среды казачьего населения края в декабре 1937 года М. И. Марчук недвусмысленно заявил: «Надо взять решительный курс и поискать среди казачьего населения преданных нам людей до конца. Если среди них будет даже, допустим, секретарь райкома русский или другой национальности, честный и проверенный человек, и вместе с тем несколько ниже стоит казак, ставить нужно казака. Вот политика. Если, например, я русский немного выше или даже, допустим, на голову выше казака, который, конечно, исключительно проверенный наш советский человек, его нужно ставить первым секретарем, а меня вторым».

Иван Семенович Богданов был выходцем из казаков. Родился он в 1893 году в станице Попутной Отрадненского района. Мне довольно легко судить о казаках из тех краев, поскольку детство и юность мои прошли именно там, в Отрадненском районе и соседней с Попутной станице Удобной. В тех местах были казаки особого свойства: довольно высокие, крепкие и жилистые, лихие наездники и рачительные хозяева. Помнится, как на казачий манер обучали они меня искусству верховой езды. Незлобно ухмыляясь, бросали на круп необъезженной лошади, взятой из табуна, и вполголоса, сдержанно говорили «добре», когда лошадь сбрасывала меня, но я не плакал, а только крепче сжимал зубы и просил подсадить еще…

А однажды, когда я научился весьма свободно чувствовать себя на лошади, чуть не произошла трагедия. Отец, завхоз в местном колхозе, направил меня в поле на культивацию кукурузы. Колхозный жеребец Мальчик шел впереди, а позади него, обнажившись по пояс и держа за рукоятки культиватор, шагал конюх, как звали его сельчане, — Юхимович, вместо Ефимович. Я чувствовал себя на лошади настолько свободно, что перекинул ногу через круп и сел боком. Конечно же, я потерял бдительность. Лошади по своей природе необычайно пугливы. Так произошло и в тот раз: ветер взметнул прошлогодние бодылки кукурузы, и от неожиданности Мальчик осел, а затем рванул, будто птица. Постромки ослабли, и одна из них захлестнула мою ногу мертвой петлей. Слава Богу, что барка отцепилась от культиватора. Жеребец пустился в дикий галоп, а я, словно приговоренный к смерти через растерзание лошадью, хватаясь за землю обеими руками, волочился по ней, как бревно для укатки почвы. Мальчику хватило ума не волочить меня по недавно раскорчеванному полю, где там и сям виднелись острые пни. Он скакал по пашне. Это и сохранило мне жизнь. Не знаю, как удалось высвободить ногу.

Скажете, что я после этого никогда не садился на лошадь? Еще чего! Какой же казак не любит верховой езды! Поводив Мальчика с полчаса за узду, я снова взобрался ему на спину.