«В тумане хижина моя…»
В тумане хижина моя, И смотрят звезды строго, И рдеет тонкая ладья У моего порога. Ах, что уносишь ты — беду Иль юность веешь дымкой? Уж не с того ли я бреду На людях невидимкой? И может было, может нет, Я ждать и плакать бросил, И сладок мне вечерний свет И след от тихих весел, — Вечерний свет, туманный круг, И парус твой рыбачий — Чудесный гость, безвестный друг, Недуг любви ребячьей!.. <1921> «Ты умирать сбираешься так скоро…»
Ты умирать сбираешься так скоро, И я с тревогой слушаю тебя. Страшусь я смерти, как ночного вора, Во всех, во всем златую жизнь любя. И жду я, — вот в ночи придет громила С отмычкою от тела и души, И смеркнет облик дорогой и милый, И я остануся один в тиши. Меж тем, глянь, утром против на погосте, Как в молоке, в цвету плывут кусты, И гонят из-за них лихую гостью Руками распростертыми кресты. <1922> «Родился я и жил поэтом…»
Родился я и жил поэтом, А жизнь поэта — страх и боль,— Любовь и боль, но и не в этом Поэзии и жизни соль… Пройдет все это и — в сторонку… Но вот уж мне за тридцать лет — Под кровлей: новый голос, звонкий, Такой же, как и я — поэт — Тепло укрытый и одетый, Немного неуклюж, раскос, И столько в нем разлито света И светлых беспричинных слез! Светец и зыбка, и чрезмерный Горластый, непосильный плач, — Залог единственный и верный Тревог, удач и неудач. И милы желтые пеленки, Баюканье и звонкий крик: В них, как и в рукописи тонкой, Заложен новой жизни лик. <1923> «В багровом полыме осины…»
В багровом полыме осины, Березы в золотом зною… Но стороны своей лосиной Я первый раз не узнаю… Деревня прежняя: Дубровки, Отцовский хутор, палисад, За палисадом, как в обновки, Под осень вырядился сад… Отец и мать за хлопотнею, Всегда нехваток, недосуг… И виснет вышивкой цветною В окне околица и луг… В лугу, как на рубашке проймы, Река-бочажница вдали… В трубу серебряную с поймы По зорям трубят журавли… Идет, как прежде, все по чину, Как заведено много лет… Лишь вместо лампы и лучины Пылает небывалый свет. У окон столб, с него на провод Струится яблочкин огонь… …И кажется: к столбу за повод Изба привязана, как конь!.. Солома — грива… жерди — сбруя. Все тот же мерин… тот же воз… Вот только в сторону другую У коновязи след колес… <1925> «Осень! Осень! Стынет роща зябко…»
Осень! Осень! Стынет роща зябко. Как кудель, с реки пушится пар. И закинул чучельную шапку — Серый облак ветер на стожар. Спряталось за ним златое солнце, И в полях бредет сугорбый день, И в деревне с злого самогонца Виснет злая ругань на плетень. И с утра кого-то жалко-жалко… Кто ль погиб, кого ль собрали в гроб? Плачет мать; отец шугает палкой Галок с копен, хмуря жутко лоб. Встретит, и улыбка не забрезжит — Стать ли улыбаться мужику? Он с улыбкой лишь скотину режет Да порой подходит к кабаку. Да еще, когда храпят полати (То ль во сне, а может, с пьяных глаз), Разойдутся стены в тесной хате, Брызнет светом тараканий паз, Всхлопнут крылья обветшалой крыши, Уносясь в неведомый полет… А к утру заноет сердце лише, И падет на речку первый лед. <1924> «Юность — питье солодовое…»
Юность — питье солодовое, Без опохмелки — дурман. Поле, калитка садовая… Месяц да белый туман… Только узнаешь по времени, — Горек и короток век — Выпадет проседь на темени, Вывалит по полю снег. Годы, как воды с околицы, Дни, как с горы полоза, Щеки щетиною колются, Лезет щетина в глаза. И не смекнешь, как под ношею К осени сгорбится сад, Как из гнезда пред порошею Выведешь в поле лисят. Только узнаешь по времени, — Горек и короток век. Не разгадаешь: зачем они, Реки, стекают из рек, — Воды сбегают с околицы, Ходят подоконьем дни, Теплит заря-богомолица В вечери, в утре огни? Только узнаешь по осени, — Был ты и есть ты, как тут! Были друзья, да небось они В белесь да темь не пойдут. Скрипнет вот вечер калиткою, Шукнет вот ночь у ворот,— Выбежишь: облак каликою По полю, сгорбясь, идет. Выпьешь тут ковшик до донышка, Стукнешь тут в донышко раз, И не покажет уж глаз Месяц — цыганское солнышко. <1923,1927> «Стих ветер, заря уж погасла…»
Стих ветер, заря уж погасла, В туман завернулся курень, И месяц закинул за прясла Твою уходящую тень. Уйдешь ты, слезы не уронишь, А вспомнишь — не дрогнет и бровь, Страшней, когда из дому гонишь Сам — мачеху злую — любовь!.. Не все ли равно теперь — снова Чьи руки протянут кольцо: Без боли не вымолвить слова, Без муки не глянуть в лицо! Стих ветер, а может случиться, Вернется… как прежде… к утру… Да кто же теперь достучится, Кому же я дверь отопру! Так часто глядишь и не веришь: Над кровлей как будто дымок, Как будто живут еще — с двери ж Чернеет тяжелый замок… <1923,1927> ЛИХО
Как странник, ходит Лихо человечье, И как его не пустишь ночевать: Войдет оно и прикурнет за печью Или мешком забьется под кровать… И будет вечер долог и недужен, За печкой заглотается сверчок, Остынет печь, в печи прокиснет ужин, И накоптит у лампы язычок… И дело ли шататься по соседям?.. Вдвойне не прок, коли зайдет сосед: Сидит, молчит, и ты глядишь медведем, Пока в избе сам не погаснет свет… Погаснет свет, а ночь черна, как копоть, И страшно на окошки поглядеть… …И всю-то ночь тревожно будет хлопать Петух крылом и не во время петь… …И не поймешь: тревога в сердце, в небе ль Такая темень от осенних туч… …И только в полночь, словно хилый стебель, На подоконнике согнется луч… А поутру жена поставит чашку, В тягучий квас накрошит мелко лук… …И сядет Лихо в образе монашка За хлеб и соль хозяйскую сам-друг!.. Оглянет всех уныло и устало: Так долго шел и вот идти опять… И подойдет себе и детям малым Жена благословение принять… Привстанет он и полу приоткинет, Ножом слегка надрежет в ряске шов… И, как из мглы, из черной рясы вынет С головкой сургучовой полуштоф… Пригубит сам из синего стакашка И хмурому хозяину мигнет… …Хозяин сядет около монашка, И гость ему большой стакан нальет… Разломит жизнь, как хлебную краюху, Большой ломоть за окна бросит псу, И пес залает и завоет глухо, Как бы напав на волчий след в лесу. Завоет глухо, словно в голодуху. Душистый хлеб страшней, чем мерзлый ком. …Глядь: не монах в углу, а молодуха Расчесывает косы гребешком… Сидит она и весело смеется И весело оглядывает всех… И серый глаз светлей воды с колодца, И смех свежей, чем первый белый снег… Жена заплачет, и заплачут дети, Все кувырком и встанет на дыбы… И сам тогда все проклянешь на свете, И доведешь весь дом до худобы… И если кто случится о ту пору, С дороги ль дальней навернется сват, Не загостит, а соберется скоро, Увидя под иконами ушат. И ни с того нахлестывая лошадь Большим кнутом во впалые бока, В пути он будет луг и лес полошить И не заметит сзади седока! Не прячь беду от свата и соседа И не скрывай ошибку иль вину — Как гончая на жировом гону, В следах людских беда собьется с следу! <1926–1927> ОЧАЖНЫЙ БЕС
Сидит он днем под рукомойником, Где паутина, словно лес, На рожках с клетчатым повойником, Как будто баба, а не бес… Повойник в клетку после бабушки Достался матери моей, Чтобы когда печет калабушки, Была проворней и милей… Чтоб все в руках у ней спорилося, Водились снохи и зятья, Чтоб брага вовремя варилася, Во время парилась кутья. Чтоб ладились блины и пакулы, Чтоб зря отец не колупал… И долго матушка проплакала, Когда повойничек пропал… Сидит в нем бес под рукомойником И только глянет: глазки врозь — И молоко уж из подойника В углу с залавка полилось… Не видит мать, в глазах — что марево, Отец с похмелья — только тронь… Шипит-бежит в опечье варево, И шею вытянул огонь… Беда, страда, и с роду по роду В углу один и тот же лик… И как заснул, расправя бороду, В руке отрепанный голик… От чаши ль с горькою отравою, От слез ли все в глазах мутит… А в печке красный лебедь плавает, И красный пух в трубу летит. А возле печки, словно староста, Пыхтит пузатый самовар И, задыхался от ярости. Курчавый выбивает пар… Сцепилась клюшка с сковородником И ни туда, и ни сюда — И вот на лавку под угодником Летит с блином сковорода… С похмелья долгого и тяжкого Отец зевнул и с лавки слез, — Ему под мышкой за рубашкою Лучинкою щекочет бес… Глядит отец, что ночь ненастная, И в лоб, как в дверь, стучит ладонь — И на плечах рубаха красная, Как на ветру в костре огонь… И стол гремит пред ним посудою, И встала на дыбы скамья — Все в груду валится — под грудою Лежит и ежится семья. И кажется он нам разбойником, Не борода — дремучий лес… И кружит с бабкиным повойником, И теребит порчину бес… Так целый день, и только к вечеру, Когда заря уйдет в овраг, На стол поставит матка печево, И теплотой дыхнет очаг… Отец вздохнет, водой окатится И даст — не в первый раз — зарок. От щей с бараниной под матицу Завьется голубой парок. От плошки с гречневою кашею Дух по избе, как с борозды,— И снова над избенкой нашею Зажгутся две больших звезды. И вылезут на дух кузнечики И застрекочут на светец, И, больно мне сжимая плечики, Ко мне подвинется отец… Приляжет рядом и забулькает, Заходит грудь, как жернова… В углу у матери над люлькою В дремоте сникнет голова… И снятся мне всю ночь покойники, И видится сквозь сон всю ночь, Что вон висит на рукомойнике Повойник бабушкин: точь-в-точь!.. <1925> «Забота — счастье! Отдых — труд…»
Забота — счастье! Отдых — труд! Пустить бы все напропалую: Что в наше время берегут? Нет, пусть уж дни мои бегут От жалкой ссоры к поцелую! Хотя беречь — не сбережешь. И нищему подать бы проще Судьбы полуистертый грош, Когда от счастья только мощи, А от любви осталась ложь! Пойти б, как зверю — наугад! Но разве лосю удалось бы Забыть лосиху и лосят? Нет, лучше слезы, ласки, просьбы, Очаг — тепло и едкий чад! <1927> «Сегодня в ночь взошла луна…»
Сегодня в ночь взошла луна, К земле склонившись, как к надгробью, Точь-в-точь как ты, моя жена, Когда ты смотришь исподлобья!.. Поля ж, как рукопись, лежат, А лес, как юноша, вздыхает… Чужие люди и не хают… А тут свои не дорожат… Ах, можно все простить, забыть: Коварство, горечь и измену… Любовь, как море, может быть, А нету берега без пены! А все же в берегах цветут, Как косы в ласке, водоросли… Все — ради счастья! — все ведь лгут И каются все после, после! Все можно, все забыть, простить, И счастье даже лучше с тенью, Когда нет верного решенья Скакать козлом или грустить! Но смерть, коль верная жена В постели рядом даже снится, Как эта скверная луна, Которая всегда косится! <1927> «Если б жил я теперь не за Пресней…»
Если б жил я теперь не за Пресней, Где труба заслонилась трубой, Ах, вот если… еще бы раз если… За ворота я вышел бы с песней И расстался бы нежно с тобой! Я ушел бы в туман на поляну И легко перенес бы обман… И подплыла б луна, как беляна… И вспылала б звезда-талисман! А теперь эти дни как оглобли! Словно скрип от колес — эта жизнь! Не навек ли тогда, не по гроб ли Мы, не ведая слез, поклялись? Кто же думал, что клятва — проклятье? Кто же знал, что так лживы слова? Что от нежного белого платья На заплатки пойдут рукава? Юность, юность! Залетная птица! Аль уж бороду мне отпустить? Аль уйти и ни с кем не проститься, Оглянуться с пути и простить? И страшусь я и жду сам развязки… И беглец я, и… скорый гонец! Так, у самой затейливой сказки Нехороший бывает конец… И когда я в глаза тебе гляну, Не поймешь уж теперь… не поймешь, Что луна на ущербе — беляна, Аль из сердца исторгнутый нож?.. Ну и что ж? — Плакать тут, на народе, Душу черпая с самого дна? Всякий скажет: «Чудак или… вроде… Видно, кость ему ломит к погоде, И виски бередит седина!» <1927> «Да, разные пытки бывают…»
Да, разные пытки бывают! Испанские, например, сапоги, Которые сами слезают И кожу с мясом сдирают с ноги. Костры также в средневековье… И все же вот бичеванье тоской, Обманом и лживой любовью, Страшной медлительностью колдовской! Уж то ли бы русская плаха, Молодцеватый палач и топор! А, кажется, я бы без страха Ему в глаза загляделся в упор! Не дрогнул бы, кажется, бровью, Под дыбою не исказил бы лица… И все же вот пытки любовью Не дотерпел, не пронес до конца! Теперь ты, как прежде, украдкой Не выглянешь, не пройдешь из угла… Навеки суровая складка, Судьбы расписка — на лбу пролегла! Не сникнешь, как встарь, к изголовью, А я не гляну в глаза, не дыша! Сгорела на пытке любовью В костре седая колдунья — душа! <1927> «У нас в округе все подряд…»
У нас в округе все подряд, Зубами расправляя кожу, Цветные туфли мастерят Для легких и лукавых ножек… У туфель золотой обрез И, словно в танце, узкий носик… Кругом болото, топь да лес, Таких у нас самих не носят! Ни в поле бы работать в них, Ни выйти прогуляться в праздник… И верно, что придумал их Какой-то влюбчивый проказник… Чтоб только вывесть напоказ Сударушку в такой обутке… Не шутки только тут, у нас Не день работают, а сутки! А кто подумал бы узнать, На липочке себя угробив, Где проживает эта знать, Кому нужна такая обувь?.. Не все ль равно, за ремеслом Здесь каждый умирает с честью… И вслед им сердцем, как веслом, Гребу и я в страну безвестья! В том сказочном ином краю, Как сон, огнем пылают зданья, Туда и сам я продаю Счастливое мое страданье! Там феи в туфельках цветных (У туфель, словно в танце, носик Быть может, не читая их, Под мышкой книги мои носят! Там мудрецов не перечесть, До буквы все рассмотрят в лупу. И только то, что было здесь, Там будет выдумкою глупой… <1927> «Нерадостная муза…»
Нерадостная муза — Неверная жена. Чья ласка как обуза, Улыбка как вина! Бедно и неуютно В избе и пред избой, А ты как гость минутный, Дарованный судьбой… И, знать, уж так решила Судьба мне на беду, Чтоб ты всегда спешила, Целуя на ходу… С изломанною бровью Стояла у крыльца, С отхлынувшею кровью Румяного лица… Не говоришь, а рубишь И чаще хмуришь бровь… А знаю — меня любишь, Быть может: за любовь! И как-нибудь под вечер, Когда в окне огонь, Войдешь и вдруг на плечи Положишь мне ладонь… И шепчешь, напевая. Смеясь и строя нос… А я не поспеваю От радости и слез… Дрожит в руках бумага, Скользят карандаши, И слов, и рифм ватага Бежит со дна души… И карандаш ненужный Тогда, как смертный грех, Забуду ли жемчужный Твой лепет и твой смех?.. Запомню все до слова И будто бы без Слов, Пока не крикнут совы, Не шукнется засов… Не скрипнет половицей Подгнившее крыльцо, И день зеленолицый Не глянет мне в лицо! Тогда, согнувши плечи, Прилягу в уголок И горестно замечу, Что снова одинок… Что ты ушла из дому К другому, кто милей… И вспомню лишь изломы Твоих крутых бровей. Закинутую косу И под глазами тень… И снова, как колеса, За днем тяжелый день. И снова бросят люди Недоуменный взгляд… И тяжек бред мой будет, И человечий ад! Но, знать, судьба решила На счастье иль беду, Чтоб ты всегда спешила С улыбкою: «Приду!» <1927> «Я мир любил да и люблю…»
Я мир любил да и люблю Душой теперь уже неполной, Мне люди были, словно волны В безвестном море кораблю! Прекрасна среди волн гроза, Бездумна тишина морская! Одно запомнили глаза: Немое дно и птичьи стаи! Не жаль мне было корабля, И сердце трепетало в крике, Когда качалася земля, Вдали взнося щиты и пики! Вот в непреложный, в вещий срок Свершится сон золотоглавый! И кто открыть тогда бы мог Судьбу с улыбкою лукавой? Что может быть и так, и сяк… Но где тут понять издевку, Когда полощет кровь в костяк, Как флаг, без надписи по древку! Прошли года и вот: земля И счастье горестней напасти! Давно сошел я с корабля И на чердак запрятал снасти… Болит уже к погоде кость, И в сердце столько недоверья, Когда зайдет случайный гость И тихо постучит за дверью… Привет тебе, закатный свет! Но кто же, вспоминая, тужит, Когда сынишка-непосед Пускает корабли по луже?.. В кудряшках лучик от зари… А хорошо теперь и мне бы Подуть на лужьи пузыри И опрокинутое небо?!. И вот, когда к окну прильну, Следя за ним, иль так прилягу, Черчу я лодку на бумагу И уплываю на луну!.. <1927> «Среди людей мне страшно жить…»
Среди людей мне страшно жить, Мне, как ребенку среди ночи, Так хочется порой смежить Души наплаканные очи. Как на покойницу убор, Легла на землю тень от плахи. — Ты слышишь, что бормочет бор? — Скажи ж, о чем щебечут птахи?. На всех, на всем я чую кровь, В крови уста, цветы, ресницы. О, где ты, мать людей, — Любовь? Иль детям о тебе лишь снится? Спаси, помилуй, пожалей, И не для казни и расплаты Сойди и свет среди полей Пролей на пажити и хаты. Родимый край угрюм и пуст, Не видно рыбаря над брегом. И лишь улыбка чистых уст Плывет спасительным ковчегом. <1922> «В слезах ненужных и невзгодах…»
В слезах ненужных и невзгодах Промчался бирюзовый век, И, словно страннику ночлег, Мне грезится чудесный отдых На берегу лазурных рек. От дикой ненавистной злобы Укрыться б в голубую сень, Где от креста синеет тень, Но не истлеть под кровлей гроба, А в новый народиться день. Чтобы уста, как птицы, пели О светлой радости земли, Чтоб два крыла мои цвели, Что лишь незримо шелестели, В дорожной волочась пыли… <1922> ЩИТ-СЕРДЦЕ
«Весной на проталой полянке…»
Весной на проталой полянке, Где виснет туман пеленой, Устроили зайцы гулянки И встречу весны под луной. И зайцы по-заячьи пели, Водили за лапки зайчих, И радостно сосны шумели, И звезды качались на них. Всю ночь я бродил всё и слушал. Ах, друг мой, откроюсь тебе: За бедную заячью душу Я так благодарен судьбе. <1921,1927> «Люблю тебя я, сумрак предосенний…»
Люблю тебя я, сумрак предосенний, Закатных вечеров торжественный разлив… Играет ветерок и тих, и сиротлив Листвою прибережних ив, И облака гуськом бегут, как в сновиденьи… Редеет лес, и льются на дорогу Серебряные колокольчики синиц. То осень старый бор обходит вдоль границ, И лики темные с божниц Глядят в углу задумчиво и строго… Вкушает мир покой и увяданье, И в сердце у меня такой же тихий свет… Не ты ль, златая быль благоуханных лет, Не ты ль, завороженный след Давно в душе увядшего страданья? <1922> «Осенний день прозрачно стынет…»
Осенний день прозрачно стынет, Звеня охотничьей трубой. Прощаюсь я с весною синей, С тобой и с далью голубой… Склонилась синева над чащей, И очи сини и строги… И в чаще тающей, шуршащей Как бы дыханье и шаги… То, настороживши верхушки, В прохладе слушает и ждет, И тихо кружит по опушке Берез умолкший хоровод. И лишь одна, как над могилой, В необлетевший рдяный куст Нагие руки уронила И тонких пальцев горький хруст… И так торопится кому-то Листком, всколыхнутым едва, С вершины, ветром изогнутой, Сказать последние слова. <1922–1923> «Я от окна бреду с клюкою…»
Я от окна бреду с клюкою К запорошенному окну, Но злою участью такою Я никого не попрекну. Сума на рубище убогом, Как крест голгофный, тяжела, И пыль взметают по дорогам Незримо два мои крыла. До срока меж людей я, нищий, Иду, как меж могильных плит… Но в сумке под насущной пищей Свирель с лучом рассветным спит… И в светлый час, когда ресницы Обсохнут, слезы отряхнув, Лечу я заревою птицей С свирелью, обращенной в клюв… <1922> «Куда ни глянь…»
Куда ни глянь — Везде ометы хлеба. И в дымке спозарань Не видно деревень… Идешь, идешь,— И только целый день Ячмень и рожь Пугливо зыблют тень От облака, бегущего по небу… Ой, хорошо в привольи И безлюдьи, Без боли, Мир оглянуть и вздохнуть, И без пути Уйти… Уйти в безвестный путь И где-нибудь В ковыльную погудь Прильнуть На грудь земли усталой грудью… И верю я, идя безбрежной новью, Что сладко жить, неся благую весть… Есть в мире радость, есть: Приять и перенесть, И, словно облаку закатному, доцвесть, Стряхнув с крыла последний луч с любовью!.. <1922,1927> «Земля и небо, плоть и дух…»
Земля и небо, плоть и дух… Из сини в синь равно бежит дорога, Весна — туман, зазимок — белый пух, И лето — дождь в свой срок прольют из рога… Незримый страж у птичьего гнезда, Чудесный страж у каждой хаты нашей. Над хатой и гнездом в свой час горит звезда, Горит звезда, как золотая чаша… В свой час с земли и лунь, и певчий дрозд Уносят ввысь изношенные перья. Путь по земле лишь человеку-зверю Проложен от купели на погост… Темна, тесна могилы узкой клеть, Печален крест под придорожной пылью, Одной душе даны, как птице, крылья, Чтоб в смертный час вспорхнуть и улететь… И мирно ляжет тело под исподь, И погребенья сами взалчут кости. Цветут цветы в полях, и на погосте Земля и небо, дух и плоть… <1923,1927> «Дорога кошелка нищему…»
Дорога кошелка нищему, А жизнь дороже все ж. Оттого за голенищами И прячет нищий нож… Прячет нож, и мне бы нужен он: Я слаб, а враг свиреп. Только вот я сам за ужином Ножом лишь режу хлеб… Славя мир и вечерь тайную, И дым над очагом, Рад я мякоть каравайную И кров делить с врагом. Для друзей, какие б ни были, Не жаль и жизнь отдать. Но страшней самой погибели Над сердцем рукоять… Лучше все отдать разбойнику И бросить в битве меч, Чем в холодный гроб с покойником Живой душою лечь… Жизнь жива живою пищею, А смерть и злоба — ложь… Оттого-то в сумку нищую Я и не прячу нож… <1926> «В жизни всему свои сроки…»
В жизни всему свои сроки, Всякому лиху пора… Две белоперых сороки Сядут на тын у двора… Всё по порядку гадалки Вспомнят, что сам позабыл, Что погубить было жалко И, не губя, погубил… Словно бродяги без крова, В окна заглянут года… Счастье — как пряник медовый! С солью краюха — беда! Лень ли за дверь оглянуться, Палкой воровок спугнуть… Жалко теперь обмануться… Трудно теперь обмануть… Вечер пройдет и обронит Щит золотой у ворот… Кто ж тебя за руку тронет, Кто же тебя позовет? Те же, как веточки, руки, Те же росинки у глаз… Только теперь и разлуки Не посулят ни на час… Юность — пролет голубины Сердце — пугливый сурок! То лишь краснеет рябина В стрекоте вещих сорок! <1924> «На речке вода убывает…»
На речке вода убывает, Ольхой розовеет погост, И день, как весной лишь бывает, Встает поутру во весь рост… Как взбиток, белеется пена, В два пальца свистят кулики, И роща взошла по колена В поемные воды реки… Весна раскидала кладинки, От моста лишь сваи торчат, И стукают льдинки о льдинки, Как чарки в застольи стучат… А солнышко! — Словно с разбегу, С холма из-за лысых ракит Свою золотую телегу Все выше и выше катит. И редко, средь синего взгорья, Привстанет под облако в тень Вздохнуть, от зари да на зорю Звеня бубенцами весь день… <1923> «Пухлый снежок словно заячьи лапки…»
Пухлый снежок словно заячьи лапки, Красное солнышко — заячья кровь. Как виноватые, скинувши шапки, Смотрят две ели на ворохи дров. Вёсну и лето тутукали дятлы — Два душегуба — колун да топор,— С сосен сшибая зеленые патлы, С елей срубая зеленый пробор. Вёсну и лето, и в осень по лесу В прохолодь пела пила-верезга. Некуда деться полесному бесу, Некуда лосю укутать рога. И не заметил никто, как в тумане Рос из земли за сугробом сугроб, Заступ-могильщик на грудь глухомани Насыпь — змею земляную — нагреб. Выбег на насыпь нечаянно ночью, Рельсу попробовал на зуб барсук: Эх и в каком это вырос урочье Этот без листьев и веточек сук! Фыркнул и с ветром смахнулся с дороги, В норке свернулся в щетинистый ком. Жадно следил, как шевелятся ноги Сосен, упавших под топором. В норке тепло, как в избе, и уютно, Пахнет сосновой смолою песок. Только беда вот: все ждешь поминутно, Кто бы с обоих крылец не поджег. В сумерках в снег залегла и загробла Девы-зари золотая коса, И над зарею по вечеру облак — Словно над печью на пялках лиса… В сумерках вдруг заорет, что есть духу, Бык однорогий — шальной паровоз; Выйдет на вырубку верба-старуха, Поросли крестит и шепчет под нос. Ели оденутся в заячьи шубки, Выпадут звезды, как заячий след, И на накат от саней по порубке Сыпется иней и с инеем свет. <1923> МЕДВЕЖАТА
Давно тому железную дорогу Вели у нас среди лесных болот… …В кустах нашли последнюю берлогу И в ней двух медвежат — сирот… Смешные два такие медвежонка, Уж больно были глупы и малы… …И с той поры таежную сторонку Сковали рельсы, словно кандалы! …Пушистый мох закрыл следы и тропки, Нахмурил бровь в сухмень сосновый яр, Когда от искр из паровозной топки С конца в конец прошел большой пожар… …Ушли медведи, и подались лоси, На гари леший обернулся в пень… …И самому мне тоже довелося Перескочить за дедовский плетень… …Теперь столбы шагают из болота, Неся в руках стальные провода, И в ноги им спадает позолота, Плывет с реки осенняя слюда… …Совсем в сторонке лес стоит как нищий, Гнусаво тянет про себя аминь!.. …Взойдет луна и словно что-то ищет И цедит сверху золото и синь… …И у села, куда в овес нежатый От облака ложится полусвет, Играют золотые медвежата, И бродит бурый муравьед… <1925> «Иду в поля за Божьей данью…»
Иду в поля за Божьей данью На голоса привольных птиц. Ах, я устал клониться ниц, Тая надгробное рыданье У человеческих гробниц… Еще пылает мак, как пламя, Как душ непогребенных след, Но нет отчаяния — нет; И в узелочке за плечами Такой неизъяснимый свет. И я слежу живые звенья С зари летящих журавлей — То вестники грядущих дней Отдохновенья и забвенья И обновления полей… <1922> «Глядят нахмуренные хаты…»
Глядят нахмуренные хаты, И вот — ни бедный, ни богатый К себе не пустят на ночлег,— Не все ль равно: там человек Иль тень от облака, куда-то Проплывшая в туман густой; Ой, подожок мой суковатый, Обвитый свежей берестой, Родней ты мне и ближе брата! И ниже полевой былинки Поникла бедная душа: Густынь лесная и суглинки, Костырь, кусты и пустоша — Ой, даль моя, ты хороша, Но в даль иду, как на поминки! Заря поля окровенила, И не узнать родимых мест: Село сгорело, у дороги Стоят пеньки и, как убогий, Ветряк протягивает шест. Не разгадаешь: что тут было — Вот только спотыкнулся крест О безымянную могилу. <1922> «Монастырскими крестами…»
Монастырскими крестами Ярко золотеет даль. За прибрежными кустами Спит речной хрусталь. За чудесною рекою Вижу: словно дремлет Русь, И разбитою рукою Я крещусь, крещусь. Вижу: скошенные нивы, По буграм седой костырь, Словно плакальщицы, ивы Склонены в пустырь. По лесам гуляет осень, Мнет цветы, стряхает лист. И над нею синь и просинь И синичий свист. Та же явь и сон старинный, Так же высь и даль слились; В далях, в высях журавлиный Оклик: берегись! Край родной мой (все, как было!) Так же ясен, дик и прост, — Только лишние могилы Сгорбили погост. Лишь печальней и плачевней Льется древний звон в тиши Вдоль долин родной деревни На помин души, — Да заря крылом разбитым, Осыпая перья вниз, Бьется по могильным плитам Да по крышам изб… <1922> «У моего окна такая высь и ширь…»
У моего окна такая высь и ширь, Такая тишина, отрада и обилье: Под ношей гнется сад, за ним, как плат, — чигирь, А по бокам дубки стоят, сложивши крылья. Забудь же, друг, беду, сгони с унылых глаз Печаль и глянь без слез хоть раз с любовью: Звезду прекрасную принес вечерний час И свет для нас зажег у изголовья. О, тих ты и прозрачен, синий полог звезд, И я живу, живу, — не ожидая срока. И лишь, как памятка о родине далекой, Вдали с крестами деревянными — погост. Лежат там пахари, степные косари, Переодетые в солдатские шинели,— И запеклись уста, и щеки посинели, И очи на зарю, но холодней зари. И донесение последнее, — в обшлаг Вспехах засунута напутная молитва. О, будь благословен твой каждый робкий шаг, И друг, и враг, бежавший с поля битвы. <1920,1923> ЛИСИЦА
Певчей птице ли, зверю ли, рыбе ль Положен свой зарок и свой век, И один лишь, взлюбивший погибель, Без зарока живет человек… Пробежит ли по насту лисица-воровка, А цепочка за ней у толка — Потому-то петлей бельевая веревка Часто вдруг упадет с потолка… Не заметит хозяин: огонь у соседа, Сплюнет в угол, поправит очаг И не видит, не ждет, что охотник по следу Размыкает со сворки собак. Станет зыбко и жутко: да вдруг и повиснет Все до времени, все до поры: Человечьи следы у могилы, а лисьи Пропадают всегда у норы. <1922> «Стала жизнь человечья бедна и убога…»
Стала жизнь человечья бедна и убога, Зла судьба, и душа холодна. Каждый втайне грустит: как уютна берлога, Где ютились один и одна. Ведь у двери есть уши, и видят нас стены. Слепо сердце, немотна любовь,— Оттого за любовью и ходит измена, А вино так похоже на кровь… Стали наши часы и минуты короче — Мы родимся к утру неспроста: За туманом — заря, за обманами — очи, И дурманом дымятся уста… Суждено человеку лихое кочевье, И тоска по одной и одном; А ведь, может, в лесу тоже ходят деревья: Шапкой в небо, а в землю — корнём. <1923,1927> ЛУНА
У мира нет нигде начала, И значит, нет ни в чем конца, Как нет заветного причала У бесприютного пловца… А мы по телу и по духу Начало знаем и конец: Из жизни в смерть земля-старуха Несет свой заревой венец!.. И будет час: из рук от страху Дорожный выпадет костыль — И впереди не будет праху, А позади лишь прах и пыль!.. Не потому ль и не за тем ли Глаза подлобные луны, Когда они глядят на землю, Людской судьбой удивлены: На лоб завьется прядь от чуба, Зальет ресницы синева, Но судорожно шепчут губы Насторожённые слова… И по щеке слеза немая Бежит с отяжелевших век… …Но сладко спит вся тварь земная, Не взглянет в небо человек!.. Не видит он, как синь с сусалом Под бровь в полусмеженный глаз На лике строгом и усталом Кладет суровый богомаз!.. <1926–1927> ИВАНУШКА
Иванушка — рубаха-парень, Кровь с молоком, в плече — сажень, Крутая грудь — кузнечный сварень, Да ходит сваха — злая старень: Ему высватывает пень… Из леса, где шумят березы, Глядит пенек с речной косы,— На нем в урочные часы Горят Аленушкины слезы Светлее утренней росы. И не прогонишь злую сводню, И не отмашешь от окон Ни свечкой, ни крестом господним, Ни черным словом преисподним, Ни вербным прутиком с икон. Зато и святки с ней — не в святки,— Не до гульбы, не до потех: Эх, даже кудри — только смех, Коли зипун — латы да латки, Да дыры черные прорех… Коли у барыни в палате Щенков выкармливает мать, А тяти нет — давно нет в хате: Ушел он в каторжном халате За суку барскую страдать… Глядит в окно луна-сычиха, В окно стучит сиротка-ель, Грозит веревкою качель, И гонит девок Салтычиха — Простоволосая метель… Метель селом бредет вразвалку, В руке колодезная жердь… Сидит Аленушка за прялкой — И ей не больно и не жалко, Что скоро в гости будет смерть. У Салтычихи руки — крюки, На пальцах — когти как крючки, И бородавки как сучки, И шевелятся две гадюки В бровях нахмуренных — зрачки… Как в терему, под белой елью Горит крещенская свеча,— Сидит подружка за куделью, И кровь с иглы на рукоделье, Как нитка красная, — с плеча… Подружка шьет ему рубаху, Обводит ворот кумачом, Чтоб не тужилось ни о чем, Чтоб — коль судьба — так уж без страху На плаху лечь пред палачом… Палач угрюм и нем, как рыба; Широк у Салтычихи двор: Среди двора качель, как дыба, Под дыбой — плаха и, как глыба, На плахе — пудовой топор. И кто качался на качели, Тому не мил был белый свет,— О том уж и помину нет, О том и ветры отшумели И замели поземкой след. Иванушка нескладно скроен, Замешан круто, крепко сбит; Вскормлен землей, слезами вспоен И весь он — как Аника-воин, А сердце — как аникин щит… От века — доброта и сила, От века — могута и лень: И, знать, занялся в кудрях день, Иль то гнездо Жар-птица свила Под рваной шапкой набекрень?!. В очах — два озера и небо, В плечах почила ширь полей, А зубы с черствой корки хлеба, С воды озерной — на потребу — Озерной кипени белей… Глядит в окно луна-сычиха, И белой ручкой ель стучит, А кровь с иглы точит-сочит, И кровь, как нитку, Салтычиха Из груди девичьей сучит… Подружка ждет его и манит, До пяток косы — два пайма, В очках как будто роща вянет. Когда за рощею туманит И от зари плывет кайма. Подруга шьет ему рубаху, Кладет на ворот багрянец, Чтоб по селу с конца в конец Прошел Иванушка на плаху, Как красной горкой под венец… Не плачь, Аленушка, на кику, Не порти белого лица: Есть у Иванушки-Аники Зубец от вил, острее пики, Коса, вернее кладенца… Над ним крещенской полуночью Сквозь кровлю светится звезда; В руках луч месяца — узда; Как колокольчиком, стрекочут Сверчком запечным повода… Под ним, как конь, звенит подпругой И пышет глиняная печь, И мчит его в пургу и вьюгу, — И не зипун уж, а кольчуга Спадает с богатырских плеч. Закинет соху он за тучу И на полях нахмурит бровь, И потечет по полю кровь, И прорастет крапивой жгучей Мечом запаханная новь… И руки вспружатся, как клешни, И на устах замрут слова, И там, где годы в сини вешней Качалась под окном скворешня, — Качнется вражья голова… Не будет песен и запевок, Замолкнет колокольный звон, Зайдет луна за небосклон, И семьдесят безумных девок Стучаться будут у окон… Стучаться будут у порога, Будить и звать хребетный люд,— И, кто вчера молился Богу, В полуночь выйдет на дорогу И будет яростен и лют. Как в пашню, втянется в заплечье, Не будет пить, забудет есть… Как листопад — куда невесть — На ветер жизни человечьи Вскружит Иванушкина месть! Но не для ради злой потехи Он будет ратовать и мстить: В полях заря поставит вехи, Где наземь сбросит он доспехи, Чтоб всё забыть и всем простить. <1924,1927> «Дрожит, трясется и боится…»
Дрожит, трясется и боится, Но льнет к забору слабый зверь! И, пролетая мимо, птица С тоской оглядывает дверь… А вдруг да где-нибудь объедок, Сухая корка от куска? Вот только что-то зверь стал редок, И птица сделалась редка?.. Дубна мелеет и на плесе, Как плешь, за тростниками мель, И разве только на откосе От леса уцелела ель… Пройдешь по гарям и по сечам, И пнем прикинется глухарь… Да, похвалиться больше нечем, Как раньше похвалялись, встарь! Ни медведей уже, ни рысей, Вот разве кошек много зря… И, всё старей и белобрысей, К селу склоняется заря… И даже с поймы тонкошёрстый Подался заповедный лось… Не диво: вширь и вдаль на версты Село у леса разлеглось! И я им вслед за тонкой дымкой Укромной песенки моей Иду неспешной невидимкой Для зрячих и слепых людей… <1927> «Врага я зорко чую за собою…»
Врага я зорко чую за собою, Хотя немного у меня врагов! И сам-то рад я уступить без бою Мою любовь, пристанище и кров! И не услышу я, и не замечу, Хоть напряжен до боли глаз и слух, Когда пройдет с улыбкою навстречу Иль тихо вслед меня окликнет друг! Уж лучше друга верного обижу, Чем попаду врагу в несытый рот. Увы, метла панельная мне ближе, С которой я ночую у ворот! По крайности мы с нею друг у друга Не вырвем ничего из-под руки: Я луг косил, она цвела средь луга, А потому и здесь мы земляки! Здесь у нее и у меня приметы: От неба — взор, улыбка — от зари! И словно хвост от бешеной кометы, Из улиц в переулки фонари! Из переулков в улицы — погоня! Кто враг? Где друг? В чем жизнь и что судьба? В ответ мятутся огненные кони, Гудит, ревет булыжная труба! И не спастись, не скрыться и не крикнуть, Разбившись головою о помост, И к этим синим клочьям не привыкнуть, Где нет ни крыл заоблачных, ни звезд! <1926,1930> «Грибы садятся у дороги…»
Грибы садятся у дороги, По пояс зарываясь в мох, Чтоб мог их и старик убогий Собрать в плетеный кузовок! И чем тропа лежит прямее, Тем возле ягода крупней, Но человек, не разумея, Шагает в жадности по ней! Да хуже он, чем зверь рыскучий: Раскрывши рот, нахмуря бровь, Не видит, как с его онучей Стекает ягодная кровь… Он рвется в глушь, все дальше в чащу, Куда не проникает свет, Как будто ягода там слаще… А там и ягодника нет! И всё ж, когда пышна опушка, И близко стройка и вода, Как звонко счетница-кукушка Кукует сроки и года! Как льется синь тогда на реку, И за рекой — какой покой! Ах, даже травка к человеку Под окна тянется рукой! И даже скучная ворона Летит на пашню, как на пир, Когда заря венчает мир, Как новобрачная корона! <1927,1930> «Была душа моя светла…»
Была душа моя светла Той теплотою человечьей, С какою глупая ветла Хватает путника за плечи! С какой приземистая рожь Отвешивает всем поклоны… С чего же, милый друг, с чего ж Под бровью огонек зеленый?.. Иль за плечами добрый дух Сложил лазоревые крылья?.. Уж не с того ли, верный друг, Порою зол, порой уныл я? Ах, знаю я, что злоба — ложь, И нету тяжелее муки Познать, что чаще прячут нож, Когда на сердце держат руки! Что часто и друзья мои В признанья, сказанные с дрожью, Мешают тайный яд змеи, Что на друзей и сам похож я? О, эта золотая дрожь И взгляд, с участьем обронённый, С каким отвешивает рожь И под серпом земле поклоны! Тяжка людская коловерть! И все ж, смирясь душою сирой, В ней надо встретить даже смерть, Как нежное лобзанье миру! <1927> В ГОСТЯХ У ЖУРАВЛЕЙ
«Люблю наедине слагать свои молитвы…»
Люблю наедине слагать свои молитвы И не хожу молиться в многолюдный монастырь… Тут с боку у меня поля, покос и жнитво, С другого — сроду позабытый, брошенный пустырь. А прямо предо мной всегда на зоркой страже Стоит чертухинский и ныне знаменитый лес… Я сроду не видал и не увижу даже, Что кто-нибудь из вас сюда в зыбель мою полез. Есть, правда, на юру чудесная полянка. Там я пишу, там редко кого можно повстречать. И вот вдруг если б там устроили вы пьянку, Я стал бы полоумничать, стал плакать и кричать, Пусть даже бы мои справлялись именины, Иль даже больше: мой сорокалетний юбилей. Друзья! Шли мимо вы, идите с той же миной! А я свой праздник справлю сам в гостях… у журавлей. <1929> «Не зря, лукавая луна…»
Не зря, лукавая луна, С фатой прозрачно-синей, Тебя в иные времена Считали за богиню… Да и поныне человек Глядит с нескромной думой В излучины тяжелых век И в росчерк лба угрюмый… Кто, слушая невнятный смех, Один в ночи не блудит, Поверив, что счастливей всех, И если нет, то будет?! И кто ж не отдавал в тоске, Метаяся по свету, Рябой гадалке по руке Последнюю монету?! Смешав полынь и белену, Я понял, что напрасно Считали в древности луну Богинею прекрасной… Недавно я открыл обман, Мечтая в полнолунье: То просто с табора цыган Сбежавшая колдунья!.. И с той поры я ни о чем И ни о ком не грежу, Да и она ко мне лучом Заглядывает реже… Но чтобы не попасть в беду И веря в мудрость предков, Я за окно всегда кладу На легкий сон монетку… Не зря в седую старину Считали за богиню Луну, лукавую луну, С фатой прозрачно-синей. <1929> «Любви откровенные речи…»
Любви откровенные речи Для всех нас ехидну таят. Мешая разлуку со встречей, С отрадой отраву и яд… Загадки ее без отгадки, Невидимы пропасть и свих… С того мы в конце так и гадки В возвышенных чувствах своих… Кому суждено без печали И не искажая лица, Занятную сказку в начале С улыбкой дочесть до конца? <1928> «Лежит заря, как опоясок…»
Лежит заря, как опоясок, И эту реку, лес и тишь С их расточительностью красок Ни с чем на свете не сравнишь! Нельзя сказать об них словами, И нету человечьих слов Про чащуру с тетеревами, Про синеву со стаей сов… Но вставши утром спозаранья, Так хорошо склониться ниц Пред ликом вечного сиянья, Пред хором бессловесных птиц… <1928–1929> «Я тешу и лелею грусть…»
Я тешу и лелею грусть, Один брожу по дому И не дивлюсь, и не дивлюсь На ясном небе грому… У всех у нас бывает гром В безоблачной лазури, И сердце ходит ходуном От беспричинной дури. От вздорных мимолетных слез Никто, никто не слепнет. И жизнь, как с дождика овес, Корнями только крепнет. И после нехороших слов, С которых враг зачахнет, За тыном луговой покров И роща гуще пахнет. Но вот когда без глупых бурь Неведомо откуда Вдруг с сердца опадет лазурь, Как старая полуда, Когда на миг застынет кровь, С лица сойдет улыбка,— Без слов поймешь, что не любовь, А велика ошибка. Что по ошибке роковой, Все проворонив сроки, Безумный год сороковой Встречаешь одинокий. Что за такую уйму лет, Лишь вынутый из рамки, И схожесть сохранил портрет, И две счастливых ямки, — И глаз поддельную эмаль Из-под узорной шали… Но мне не жаль теперь, не жаль Ни счастья, ни печали. Всему пора, всему свой час — И доброму, и злому… И пусть луны лукавый глаз Кривится из-за дома! <1929> «Словно друг, сверчок за печью…»
Словно друг, сверчок за печью Тянет разговор, И глядит по-человечьи Маятник в упор. От тревог и неудач уж Желоба на лбу… Что ты плачешь, что ты плачешь На свою судьбу? От окна ложится тенью С неба синий свет, След далекого виденья, Память прежних лет. От твоих слез сердце сжалось И стучит в крови, Значит, мне еще осталась Жалость от любви… <1928> «Страданья много в жизни…»
Страданья много в жизни, Но больше лжи и чуши: Узнай ее да вызнай Чудную штуку — душу! В ней, как в бездонной торбе, За каждыми плечами Набиты туго скорби, Удачи и печали. Душа — лихая штука, А вызнать душу — жутко: Живет в ней часто мука, Похожая на шутку! <1929> «В свой черед идет год за год…»
В свой черед идет год за год, И захочешь сам ты, нет ли: В верный срок морщины лягут, Словно после зайца петли. И прикроют их седины, Словно белою порошей, И кому-то все едино, Что плохой ты, что хороший! <1929>
