«Пломбированный вагон» подборка воспоминаний

Ленин, наверное, тоже уже пришел, но я его не видел. Спрашивать, где он, не хотелось, и я стал рассматривать собравшихся.

Внимание мое привлек столик, у которого сидели и пили пиво трое мужчин. Они о чем‑то говорили и смеялись. Один из них держался очень непринужденно и от всей души смеялся, слушая собеседников.

— Посмотрите на Ленина, он смеется, как ребенок! — сказал кто‑то позади меня.

Так это Ленин? — Я впился взглядом в Ильича, стараясь лучше разглядеть его.

Странно! Я представлял себе Ленина высоким, брюнетом, с усами и подстриженной бородкой, с длинными волосами, непременно в пенсне, статным и гордым. А он был среднего роста. Его красноватое, монгольского типа мускулистое лицо, сперва не привлекало внимания. Но стоило всмотреться в его блестящие, золотистые глаза, полные внутренней силы и энергии, как сразу чувствовалось, что это человек необыкновенный. Его высокий сократовский лоб был исключительно красив. Хотелось долго смотреть на него.

Ленин сидел и запросто разговаривал с товарищами.

В переполненном зале стоял гул голосов. Пришли все — и старые и новые эмигранты, большевики, меньшевики, бундовцы, социалисты–революционеры, анархисты и представители других партий.

При появлении «лидера» какой‑либо партии начиналось шушуканье.

— Это известный бундовец, он будет выступать сегодня!..

— А этот такой полемист, что его ничем не удержишь! Любит много говорить, но все без толку…

— А тот, что пошел в ту сторону, — эсер. У него что ни слово, то цитата!..

— А вот и Дан!

— Я думал, что он старик, оказывается, — молодой.

Все радуются тому, что будет ожесточенная схватка.

А вот еще новоиспеченный меньшевик, этот непременно будет говорить, хотя сам хорошо понимает, что по сравнению с Лениным он полное ничтожество. Ему все равно. Зато про него скажут — «Против Ленина выступал!..» Это все, что ему нужно!..

Ленин встал и, сдвинув брови, обратился к сидящим за столом товарищам:

— Не пора ли начинать?

Председательствующий позвонил маленьким колокольчиком. В зале все стихло.

Ленин подошел к столу с папкой в одной руке и стаканом недопитого пива в другой.

Председатель предоставил ему слово.

Обведя глазами аудиторию, Ильич начал… Начал так просто, как будто продолжал только что прерванную беседу. Но вот руки его задвигались, глаза заблестели. Он нагнулся над столом, стал искать нужную бумагу. Снова выпрямился и сделал шаг назад. Потом поднял правую руку, протянул ее вперед. Голос его звучит громче, и постепенно все тело приходит в движение. Он воодушевляется, подходит вплотную к столу.

С точки зрения ораторских данных в Ильиче как будто бы нет ничего особенного — голос чуть хрипловат, в конце фраз слегка причмокивает. А слушаешь с огромным наслаждением — сразу покоряют простота, стройность мысли, последовательность изложения, необыкновенная, железная логика.

Ленин говорит о революции І905 года и о ликвидаторах. Он жестоко осуждает контрреволюционные меньшевистские вылазки, защищает революционные традиции пролетариата, утверждает, что рабочий класс уже завоевал роль гегемона в демократической революции. Ленин ожесточенно клеймит тех, кто старается свернуть партию с прямого революционного пути, говорит об особенностях текущего момента и о вытекающей отсюда тактике борьбы, он говорит о создании партии нового типа, настоящей марксистской революционной партии.

Он говорил почти полтора часа и, когда закончил, в зале загремели аплодисменты.

Его речь произвела огромное впечатление. Да, перед нами настоящий революционер, подлинный вождь народа.

Десятиминутный перерыв. Одни вышли покурить, другие тут же начали оживленное обсуждение.

— Интересно, кто выступит?

— Разве кто‑нибудь осмелится?

— Конечно, найдется кто‑нибудь!

— Как ни говорите, это человек с железной логикой! Настоящий революционер!

— Да, да! Вы можете с ним не соглашаться. но не можете отрицать, что он настоящий марксист…

— Но, он же диктатор! Всегда хочет провести свое и никогда никому ни в чем не уступит. Плеханов потому и разошелся с ним.

— Однако нельзя отрицать, что он большая сила.

С большим нетерпением все ждут начала прений. Они‑то, в основном, и привлекают аудиторию. Ленин в полемике был неподражаем. Он моментально уничтожал противника своими вескими доводами, и спорить с ним было невозможно. Жестокий и беспощадный в своих доводах, он доказывал, убеждал и всегда оставался победителем.

Когда раздался звонок председателя, все начали шумно занимать места. Однако слушателей ожидало полное разочарование: слова никто не взял, и заседание было закрыто.

Раздались голоса:

— Струсили!

— Что же это меньшевики‑то, а?

— Жалко, жалко!

— Сегодня он был в особенном ударе. Здорово досталось меньшевикам!

— Таким я его еще не видел никогда, хотя слушать приходилось много раз.

— Вот потому меньшевики и не вышли.

Так говорили студенты, толпясь в проходах и в дверях.

…Я знал, что товарищи поведут Ильича в ближайший ресторан ужинать.

С одним из своих приятелей я остановился у дверей в ожидании Ленина. И когда он вышел, окруженный друзьями, мы незаметно пошли следом.

Они зашли в кафе–ресторан. Мы вошли за ними, сели неподалеку от них.

Официанты суетились, разнося заказанные блюда и пиво в больших кружках. Ильич заказал ужин. Официант быстро накрыл стол.

Тем временем Ленин снял с гвоздя висевшие на стене газеты: «Vorwarts», «Zuricher Zeitung» и качал внимательно читать их. Просматривая «Vorwarts», сердился, что‑то объяснял товарищам.

Когда принесли ужин, он повесил газеты на место.

Собеседники Ильича, очевидно, рассказывали анекдоты, смеялись. Ленин смеялся больше всех.

Я не думал, что Ильич такой простой и веселый. Весь вечер улыбка не сходила с его лица. Когда он смеялся, глаза его щурились, в них загорались озорные огоньки, и тогда он казался особенно привлекательным. Но бывали секунды, когда он хмурился, о чем‑то задумывался. На лбу появлялись морщинки. Мы были уверены, что в этот момент у него мелькнула какая‑то догадка и тут же оформилась в определенное положение, в определенный лозунг.

Закончив ужинать, товарищи Ленина потребовали счет. Ленин вынул из кармана деньги и положил свою долю на стол. Начался спор. Ленин не соглашался, чтобы за него заплатили, волновался, начал даже сердиться. «Зачем же? Зачем?» — говорил он и сунул деньги в руку официанта. Товарищи протестовали. Но Ленин все‑таки настоял на своем.

По его поступкам чувствовалось, что он самый обыкновенный хороший человек. Ильич был одинаково вежлив и обходителен со всеми, обращался со всеми совершенно одинаково, независимо от того, с кем говорил: с членом Центрального Комитета, известным политическим деятелем или рядовым работником партии.

В то время среди нас — студентов и эмигрантов — бытовало такое мнение, будто в обычной жизни мы должны держать себя особенно, не так, как другие, так как мы «не должны походить на буржуев». Так, нам казалось предосудительным вовремя заплатить долг, возвратить в срок товарищу и в библиотеку взятую книгу, своевременно платить хозяйке деньги за квартиру и т. п. Тех товарищей, которые поступали иначе, мы называли педантами, мелочными и, противопоставляя им себя, говорили: «Мы не похожи на них. У нас широкая русская натура».

Ленин вел жестокую борьбу с такими взглядами.

Из Цюриха я вскоре переселился в Женеву. Ленин к этому времени уже перенес свою политическую деятельность в центр эмигрантской жизни, в Париж.

В Женеве находился Георгий Валентинович Плеханов. Этот крупнейший пропагандист идеи марксизма в России, видный теоретик и публицист высоко ценился Владимиром Ильичем за ум и громадные знания.

В те годы, когда я был в Женеве, Плеханов издавал газету «Дневник социал–демократа», читал рефераты. Жил он на окраине города, в обособленной вилле, редко общался с женевскими эмигрантами, держался холодно и надменно.

Ленин же никогда не прерывал общения с эмигрантами, искал их и поэтому переселился в Париж. Жил он на окраине города. Вставал в восемь часов утра и на велосипеде ездил в Национальную библиотеку, которая находилась в центре города. Там работал до двух часов, затем посещал эмигрантские собрания, группы содействия партии, читал рефераты, руководил партийной школой. Остальное время работал дома.

Как‑то в маленьком городке Жювизи, около Парижа, демонстрировали полет аэропланов. Весь Париж устремился туда, — кто пешком, кто на автомобиле, мотоцикле, велосипеде, трамвае, фаэтоне. На улицах стоял невероятный шум. Можно было подумать, что в город вторгся враг и люди бегут, чтобы спасти жизнь.

И вот Ленин тоже мчится на своем велосипеде — среди этой толпы. Его перегоняют велосипеды и автомобили. Он лавирует среди машин, согнувшись, видя перед собой только колеса. И вдруг какой‑то автомобиль на повороте наскочил на велосипед Ленина. В мгновение ока Ленин спрыгнул с велосипеда в сторону. Велосипед разбился на куски. Ленин остался невредим.

…Началась империалистическая война. Социалистические партии были охвачены шовинистическим угаром. Шла война. Партия переживала кризис. Казалось, что весь мир был окутан черной пеленой.

Ленину, задержанному в начале войны австрийской полицией в Поронино (Галиция), удалось освободиться и приехать в нейтральную Швейцарию. Здесь Ильич повел решительную борьбу со всеми, кто изменил делу революционного движения и стал поборником воины.

У меня и у моего друга Мелитона Пилия (он был известен под партийной кличкой — Августул) было очень мрачное настроение.

— Давай поедем в Берн, к Ленину, — предложил мне Августул. — Поговорим с ним дома. Он нас ободрит. Ты бывал когда‑нибудь ѵ него?

— Нет.

— А я с ним встречался. Вот увидишь, он нас примет очень хорошо.

— Поедем, — охотно согласился я.

На другой же день мы поехали к Ильичу. Бодро поднялись по лестнице. Позвонили. Сердце учащенно билось — то ли от того, что быстро поднялись по лестнице, то ли от предстоящей встречи с Ильичем.

Дверь открыла жена Ленина — Надежда Константиновна Крупская.

Она была одета в простое домашнее платье. Волосы были гладко причесаны, так, как и у всех пожилых женщин.

— Вы хотите видеть Ильича?

— Да, — ответили мы.

— Пожалуйте…

Пригласив нас в коридор, она открыла дверь в комнату и сказала:

— Володя, к тебе пришли.

Мы остановились у дверей.

Ленин встал из‑за письменного стола, подошел к нам и радушно произнес:

— Входите, пожалуйста, входите!..

Мы вошли и остановились около стола.

Надежда Константиновна ушла в другую комнату, и мы остались с Лениным с глазу на глаз.

По приглашению Ильича сели, стали осматриваться. Воцарилась тишина. Кабинет Ленина ничем не отличался от обычных комнат. Два окна, на которых висели занавески, давали достаточно света. На стенах не было никаких картин. У одной стены стояли диван и книжный шкаф. На большом письменном столе — много книг, бумаг, чернильный прибор, ручки, карандаши, пресс–папье… Заметно было, что Ленин только что оставил работу, — еще мокрое от чернил перо лежало на листе бумаги. Около стола у стены стоял книжный шкаф с открытой дверцей. В комнате было уютно

Августул напомнил Ленину о встрече с ним в Париже. Потом вспомнили Миха Цхакая, Карпинских, и разговор завязался.

Владимир Ильич пододвинул свой стул, положил нам на плечи руки. Мне сразу стало легче.

Многие сошли с революционного пути после начала войны. А как женевские товарищи, — многие оказались социал–патриотами? — спрашивал Ленин.

Он встал, прошелся по комнате, заложив по своей привычке большой палец левой руки за жилет. Разговаривал он с нами так, как будто мы были старыми знакомыми.

Чувствовалось, что ему тяжело переносить создавшееся положение. Ведь Каутский, Плеханов, Гед, Вандервельде и другие, почти весь Интернационал.

— Возможен ли возврат Плеханова к нам? — спросил Августул.

— Возможен, — ответил Владимир Ильич. — Но думаю, что он уже не исправится.

Августул интересовался товарищами — кто где находится, кто что делает.

— Вы еще молоды, — продолжал Ленин, — вы не знаете, как это иногда бывает. Часто случается, что у члена партии личное заслоняет общественное, партийное. Такой товарищ временно отходит от партии и перестает работать активно. Когда же его личные дела поправятся, он снова возвращается в лоно партии. В этом нет ничего особенного. Такова жизнь.

В комнату вошла Н. К. Крупская, неся в руках поднос, на котором лежали бутерброды, булочки, стояли чашки, кофейник, сахарница, молочник. Ленин пододвинул маленький столик, приглашая нас. Мы растерялись.

— Пожалуйста, кушайте! Пейте кофе!.. С дороги‑то, небось, проголодались! — говорила Надежда Константиновна, наливая нам кофе с молоком.

Пришлось сесть к столику. Я настолько смутился, что забыл размешать сахар. Он так и остался на дне чашки.

Ленин с аппетитом ел бутерброды, пил кофе и в то же время разговаривал. Он ругал меньшевиков:

— Это настоящая ликвидаторская сволочь! Клянутся Марксом, а на деле бессовестно ему изменяют.

— Ну, какой же ты, Володя, право! Дай людям выпить кофе! Ругать всегда успеешь!.. — говорила Надежда Константиновна.

— Каутского я сейчас ненавижу больше всех. Нет ничего более вредного для пролетариата чем самодовольство и двуличие Каутского!

Ленин все больше возбуждался.

— Центризм Троцкого, — говорил он, — явление не случайное.