«Пломбированный вагон» подборка воспоминаний

Надежда Константиновна убрала со стола.

— Как хорошо было бы, — сказал Августул, — если бы в России сейчас собралась конференция, так человек пятьдесят — шестьдесят, и от имени партии выступила против войны.

— Что вы говорите! Пятьдесят—шестьдесят человек?! — вскричал Ленин. — Достаточно четырех–пяти человек, —один из Грузии, один или двое из Сибири и с Урала, один из Москвы и один из Петербурга. Если изо всех центров соберется пять человек, объявят себя партийной конференцией и выпустят воззвание против войны, это будет замечательное дело. Это был бы исторический акт, это очень помогло бы развитию революционного движения в России…

Не помню, сколько времени мы просидели у Ленина. Нам не хотелось расставаться с этим уютным уголком, не хотелось расставаться с Ильичем. Даже вещи, находившиеся в комнате, — стол, стулья, кресло, книги, — стали нам близкими, родными.

За все время долгого пребывания в эмиграции, вдали от родины, не припоминается ни одного случая, чтобы кто‑нибудь принял нас так душевно, с таким радушием.

Ленин беседовал с нами, объяснял «проклятые вопросы» так, как старший товарищ младшему.

Наконец, сообразив, что отнимаем у Ильича дорогое время, мы стали прощаться. Ленин долго пожимал нам руки, упрашивал остаться. Просил передать привет женевским товарищам.

— Никогда не забуду этот день! — произнес Августул, когда мы вышли на улицу.

— Что за человек, а? Какая энергия!.. Какой энтузиаст! — восторгался я. — Ты предлагаешь конференцию из пятидесяти человек, а он говорит, что достаточно пятерых.

— В том‑то и дело! Великий человек может начать великое дело даже с пятью товарищами, — ответил Августул.

Мы шли к вокзалу молча, погруженные в свои думы.

Когда сели в вагон, я сказал Августулу, что Ленин во время разговора обращал больше внимания на меня, чем на него.

— Ничего подобного! Это тебе так показалось, — начал спорить Августул. И мы чуть было не поссорились.

Вернувшись в Женеву, мы рассказали товарищам о нашем посещении Ленина.

Война продолжалась. Ей не было видно конца. Многие изменили революционным лозунгам и стали сторонниками империалистической войны.

Ленин возмущался:

— Все сподличали!

Только партия большевиков открыто выступала против войны: «Долой империалистическую войну! Да здравствует гражданская война!»

Противники Ленина встречали его со злобой и ненавистью.

С ними Ленин боролся особенно ожесточенно, ни на шаг не отступая и все больше воодушевляясь.

В декабре 1916 года Ленин писал Инессе Арманд: «Вот она, судьба моя. Одна боевая кампания за другой — против политических глупостей, пошлостей, оппортунизма и т. д.

Это с 1893 г. И ненависть пошляков из‑за этого. Ну, а я все же не променял бы сей судьбы на «мир» с пошляками».

Мысль Ленина, как стрелка на компасе, всегда клонилась в одну сторону — он всегда верил в победу пролетариата. Искренность и правдивость всегда были отличительной чертой его характера, поступков, намерений. Далеко видя будущее, он хорошо знал, что современники не всегда могли понять его поступки, действия, стремления. Но он хорошо знал также и то, что со временем, как он говорил сам, «все будет понято, все!»

27 февраля (12 .марта) 1917 года самодержавие пало.

Во главе государства стало Временное правительство. Но этому правительству и в голову не приходило вернуть на родину находившихся в эмиграции революционеров. Оно, наоборот, принимало все меры к тому, чтобы задержать приезд Ленина в Россию.

Медленно ползли дни.Я о революции узнал так: в феврале (марте) меня охватила острая тоска по родине. Я ходил по длинным женевским улицам, глядел на высокие дома и чувствовал себя пленником за тюремной решеткой.

Красиво отливало серебром Женевское озеро, величественно блестела белизной вершина Монблана, зеленели Плен–Пале и Бастион, но сердце мое стремилось на родину. Мне все время вспоминались родные места — Кура, Мгацминда и улицы Тифлиса… Вспоминалась тихая деревня—виноградники, поля и леса. С вершин гор нитями спускаются тропинки, а на склонах приютились одноэтажные, крытые дранью домики.

В селе тихо. Только иногда откуда‑то с горы донесется старческий голос:

— Эй, Иакинте! А–у-у! Не слышишь, бичо? Ау- у–у!

— Ау–у! Что надо? — откликнется с. другой горы юноша.

— Иди ко мне, скорее.

И снова—тишина.

Голос родины звал нас. Мы слышали его и наяву и во сне. Он не давал нам покоя, манил, звал.

Я жадно следил за газетами. Сердце трепетало при каждом новом известии о выступлениях пролетариата в России.

Мы ждали.

И вот в одно солнечное утро…

Я направился в университетскую библиотеку, чтобы прочитать критические письма Анатоля Франса.

В раздумье я шел по улице Каруж. Неподалеку заметил двух товарищей со светлыми сияющими лицами; они вели оживленный разговор. Увидев меня, оба засмеялись.

Не понимая, в чем дело, я нахмурился и подошел к ним. Увидев мое лицо, они захохотали.

Я уже хотел было рассердиться на них.

— Не знаешь?.. Ты ничего не знаешь?.. — вдруг набросились они на меня.

— В чем дело? — сердито спросил я.

— В России революция! Николай отрекся от престола! — в один голос ответили оба, — Если не веришь, поди купи газету и все узнаешь…

Я стремглав помчался к площади, где обыкновенно продавали газеты.

Еще издали увидел газетчика и, приближаясь к нему, услышал: «Требуйте газету «Трибуна»! Революция в России! «Трибуна»… Революция… — Трибуна»! Революция…»

Эти слова для продавца газет были так же малозначащи и безразличны, как и любые другие, и выкрикивал он их так же, как любую другую сенсацию.

Я подбежал к нему, схватил газету. Вместо пяти сантимов, сунул ему десять и повернул обратно. Развернув газету и пробежав ее, я убедился, что революция — свершившийся факт.

Я весь задрожал.

Читая газету, время от времени оглядываюсь по сторонам. Эти давно знакомые мне улицы, витрины и многоэтажные дома предстали передо мной как будто во сне!

Краткое телеграфное сообщение о революции в России я перечел несколько раз.

Кто‑то ударил меня по плечу. Только теперь я очнулся. Рядом со мною стоял, улыбаясь, товарищ.

— Дождались‑таки!.. Стало быть, едем в Грузию.

— Едем, едем! Как же, обязательно едем! — воскликнул я.

— Сомневаюсь я только, чтобы союзники — Франция и Англия — пропустили нас в Россию через свою территорию.

— Почему?

— Ясно почему! С приездом революционеров в Россию революция еще более углубится и общи к с союзниками боевой фронт ослабнет. А это, конечно, не в интересах Антанты.

— Правильно! Мы должны разжечь воину гражданскую.

— В том‑то и дело! Поэтому Антанта пропустит только социал–патриотов!

— А что же нам делать?

— Не знаю! Сегодня вечером в «Народном доме» назначен митинг. Придешь?

— Конечно!

…Вечером в большом зале «Народного дома» собрались старые эмигранты — народники, члены первых социал–демократических групп, бежавшие из Сибири и с каторги, старые социалисты–революционеры, польские социалисты, молодые эмигранты, — и все они целовались и плакали от радости. На собрание пришли и те, кто десятки лет жили в эмиграции и, потеряв всякую надежду на возвращение в Россию, давно уже числились гражданами Женевы.

Вот старик. Еще молодым бежал он от когтей самодержавия и приехал в Женеву. Он — старый террорист. Его партии давно нет, она распалась, его товарищи давно уже покоятся в холодной сибирской земле. Быть может, еще остался кто‑нибудь из них в живых и томится в глухой и холодной сибирской тайге, но они все давно потеряли связь и ничего не знают друг о друге. И вот они, быть может, встретятся снова. Вот другой! Старый социал–демократ. Его ровесников–товарищей также нет в живых. Но он вернется на родину!

В этом зале собрались многие представители разных партий и групп, боровшихся с самодержавием. Всеони бежали в Женеву, нашли здесь приют и защиту. Сегодня они вновь ожили. И до них дошел зов Родины.

В зале давка. Уже негде сесть. Шумно. Люди, радостно улыбаясь, перекликаются друг с другом, поздравляют, пожимают руки.

Раздается звонок, и председатель открывает собрание. Но его никто не слушают. Все кричат:

«Да здравствует Российская революция! Да здравствует Учредительное собрание!..» Председатель опять звонит, призывает к тишине И предлагает почтить вставанием память борцов, погибших за революцию.

Все встают. Воцаряется гробовая тишина. И вот среди тишины медленно, с благоговением бархатный баритон запевает:

Вы жертвою пали в борьбе роковой,

Любви безграничной к народу…

То тут, то там раздаются подхватившие песню голоса, потом их поддерживают со всех сторон зала, и постепенно голоса сливаются в единый могучий хор:

Вы отдали все, что могли за него.

За честь его, жизнь и свободу…

Теперь уже поют все — женщины и мужчины, старые и молодые. Песня гремит мощно, смело, вдохновенно и грозно:

Свой суд беззаконный над нами

Судьи–палачи уж давно изрекли.

Пойдем мы, гремя кандалами…

Все садятся.

Начинаются выступления представителен партий. Шовинистически настроенные оппортунисты призывают к продолжению войны до победного конца. Противники же войны — к победе революции в России и к гражданской воине. Споры продолжались долго. И собрание ни к чему не привело…

Мы опять продолжали искать выход из положения. Но ничего придумать не могли. Уже выяснилось, что Англия и Франция дают разрешение на проезд через их территорию только националистам. Этим путем выехали в Россию анархист П. А. Кропоткин, Г. В. Плеханов и многие их последователи.

Положение было очень трудное. Теперь, когда гнусного насильника — царского правительства — уже нет, когда мы могли бы смело ходить по улицам любимого Тифлиса и вновь продолжать революционную борьбу, нас лишили возможности выехать на родину; для нас туда дороги не было!..

И вот от Ленина из Берна пришла телеграмма, в которой он предлагал проехать в Россию через территорию Германии. Такой проезд устраивали партийные товарищи из Швейцарии и Германии.

Ленин призывал к поездке с ним как своих единомышленников, так и представителей всех других партий.

Среди эмигрантов это предложение возбудило большие толки. Было созвано специальное собрание по этому вопросу при участи» представителей различных партий, и почти все злобно выступали против смелого решения Ленина.

Как? — кричали многие исступленно. — Разве допустимо, чтобы мы использовали для проезда в Россию территорию врага, находящегося с нами в состоянии войны?!

А разве впустит нас после этого в Россию Временное правительство?

Представители различных партий ругали Ленина, угрожали всем тем, кто осмелится поехать путем, намеченным им, требовали привлечь Ленина и его приверженцев к суду, называли Ильича изменником, предателем.

Однако, несмотря на то, что не только социал–демократическая и все другие партии, но и вся эмиграция, насчитывающая несколько тысяч человек, не соглашалась ехать через Германию, несмотря на то, что все шовинистически настроенные лидеры и рядовые были против Ленина, он остался непоколебим.

От него была получена вторая телеграмма, в которой он вновь предлагал ехать с ним в Россию всем, без различия партий.

И вот из всех эмигрантов, проживавших в то время в Швейцарии, на зов Ленина откликнулось только тридцать человек.

Позже мы узнали, что Ленин, стремившийся скорее попасть в Россию, чтобы принять непосредственное участие в революции, намечал очень смелые планы. Сперва он решил выехать в Швецию через Германию по чужому паспорту, под видом шведского подданного, а ввиду незнания шведского языка собирался прикинуться немым. Эта мысль долго занимала Ильича, но впоследствии, послушавшись предостережения товарищей — «а вдруг вас узнают и тогда все пропало», — он отказался

После этого возникла мысль использовать помощь германских товарищей, Ленину этот вариант понравился, и он решил остановиться на нем.

В выполнении плана приняли участие швейцарские социалисты, которые должны были переговорить с немецкими социалистами и согласовать вопрос с ним. За организацию дела взялся член швейцарского парламента, известный социал–демократ Роберт Гримм. Но, получив принципиальное согласие немецких товарищей, Гримм вскоре испугался и свернул работу. Тогда за дело взялся швейцарский социалист–интернационалист Фриц Платтен.

Условия проезда через Германию были таковы: 1) проехать может любой эмигрант, независимо от его взгляда на войну; 2) в вагон, предназначенный для эмигрантов, могут войти только с разрешения Платгена; 3) контроль паспорта или провозимого багажа при проезде через Германию не допускается; 4) уезжающие обязываются организовать агитацию по приезде в Россию в пользу освобождения такого же количества военнопленных немцев, находящихся в России.

Перед выездом был составлен акт. Его подписали представители социал–демократических партий разных стран; в акте, между прочим, было отмечено: российские интернационалисты… могут организовать восстание пролетариата против своего правительства; героическая борьба российского пролетариата будет примером для других стран; ввиду сего, говорилось в акте, мы, интернационалисты нижепоименованных стран (Франции, Швейцарии, Польши, Германии), считаем не только правом каждого русского эмигранта выезд в Россию, но и его обязанностью использовать этот удобный случай, предоставляющий возможность выезда в Россию.

Момент был решительный. Нас могли всячески оклеветать, предъявить любые обвинения, могло также случиться, что Германия не пропустит нас в Россию и оставит на своей территории.

Известно, что Ленин, приняв однажды то или иное решение, уже не останавливался ни перед чем для его выполнения. И действительно! Рожденный для революции, гений революции, мог ли он бездействовать или медлить в тот момент, когда в его родной стране уже разгорался пожар революции? И он рвался в Россию.

Все отъезжающие должны были собраться в Берне.

Был назначен и день выезда.

Десять лет жизни в эмиграции закончились, открывался новый широкий путь.