Василий Голицын. Игра судьбы

— Нешто я виновата, — сквозь слезы выдавливала она. — Я с полной душою, с любовию, как патриарх наставлял. Несвычна я, государь мой.

Иван был обескуражен. С Варькой все было так хорошо и просто. Она старалась за него. А Параша не умела.

— Ты помогай мне, помогай. Приникай сколь можно.

Нет, не получалось. Рассерженный Иван слез и начал влезать в порты.

— Ты куда, господин мой? — испугалась Прасковья.

— Пойду у сестрицы наставления просить, как действовать далее.

— Нешто она наставит? — Свесила ноги царица. — И я пойду.

— Нет, тебе не надобно. Я сам вызнаю.

И с этими словами он исчез за дверью.

Случилось царевне быть за пиршественным столом. Встрепанный, обескураженный, ввалился царь Иван.

— Что с тобой, братец? — в свою очередь переполошилась царевна. — В непотребном ты виде да и сам не свой.

— Не могу войти, сестрица.

— Да куда войти-то, кто осмелился тебя не пускать? — все еще ничего не понимая, удивилась Софья.

— К жене моей войти, к Параше.

— Бог с тобой, братец. Параша твоя — дева смирная да податливая. Что ж, неужто она заперлась?

— Заперлась, сестрица. И я, сколь ни стараюсь, не могу войти.

— Да где она заперлась-то. В опочивальне? Вот я пойду да и проберу ее!

— Так ведь она с охотой. Плачет, а не впускает. Варька, та сама способствовала, а Параша несвычна.

Софья невольно прыснула — поняла наконец, куда не впускает венценосного братца его молодая супруга.

— Ты бы наставила ее, сестрица, — продолжал. Иван.

Софья развела руками, не в силах сдержать улыбку:

— Я тут, братец, не помощница тебе. Параша твоя хранила для тебя, суженого своего, девство, дар бесценный. Ты его должен разрушить. Таковая честь дорогого стоит. Худо ты старался. А посилься еще, напружься. Это в самом начале тяжко, а потом, как ты сведал, станет сладко. Станет она тебя впускать с радостью да с охотой. Ступай, старайся. Параша твоя безвинна, тебе помочь, как ни старается, не может. Ты — муж и будь мужем.

Все еще плохо понимая, какую преграду воздвигла для него молодая супруга и что такое девство, отправился он назад, в опочивальню.

— Сестрица велела стараться, — сообщил он юной царице. — Давай, Парашенька, будем стараться вместе.

Долгонько Иван старался, и наконец усилия его увенчались успехом. Вошел, разрядился, и удовлетворенный, вздремнул. А Прасковья, как наставляли подружки, испытывая и боль, и стыд, сдернула простыню и понесла им.

— Брак честен есть и ложе не скверно! — заплясали женщины, воздымая простыню, словно знамя, словно священную хоругвь. И хоть пиршественные столы сильно поредели — кто свалился прямо под них, а кто побрел к себе, — нешумное ликование снова воцарилось в Грановитой палате.

То была как бы вершина свадьбы. Новобрачные стали истинными мужем и женой, познали друг друга. Особенно ликовали Салтыковы — теперь уж неможно поворотить, теперь их кровь пролилась на царское ложе. Царица Прасковья Салтыкова вошла в династию, и отныне они — тоже царского рода.

Царевна Софья тоже пребывала в радости. Ее братец обсеменил молодую царицу, и теперь оставалось только ждать благого результата. Ее все поздравляли, словно она была виновницей торжества. Ведомо всем было, сколь старалась царевна братца оженить. А от наиболее проницательных не могло укрыться и то, какой расчет вкладывала она в эту свадьбу. Только расчет расчетом, а просчет просчетом. Видели, какую силу набирает молодой царь Петр. Понимали: одолеть его будет невозможно. Понимали и то, что царь Иван, узилище немощей, недолго протянет. И вряд ли произведет на свет здоровое потомство.

А царевна Софья целиком положилась на молодую царицу. И ядрена она, и здоровьем так и пышет: такой и ущербное Иваново семя принять и выносить ничего не стоит. Стала царевна часто наведываться во дворец молодых в селе Измайлово. Досталось оно им от батюшки благоверного царя Алексея Михайловича. Богатое имение. Все там было свое — и лес, и пашни, и дворни не счесть, и пруды да озера, полные рыбы, и службы разные, и даже зверинец свой с заморскими зверями. Любил Измайлово и покойный царь Федор Алексеевич — да пребудет он в райских кущах, — и много тут строил. Его заботами и дворец каменный возвели, и башни по углам царского двора, и мост крепкий.

Софьина золоченая карета часто въезжала в ворота Измайлова. В неделю неявнее трех раз. Братец Иванушка, когда не был занят на какой-либо официальной церемонии, обычно простаивал на молитве в домовой церкви. А царевна прямиком спешила к Прасковье.

— Ну что, царица-сестрица, чуешь что-нибудь? — вопрошала она с порога. На что обычно следовал ответ:

— Нету чувства, — Прасковья все еще робела перед Софьей, и потому ответ ее звучал виновато.

— А скажи-ка мне, месячные-то отходят?

— Отходят, — со вздохом отвечала Прасковья.

— Стало быть, не понесла.

— Не понесла, — чуть не плача, отвечала Прасковья.

— Часто ли приходит к тебе государь?

— На неделе раза три, а то и четыре.

— Ты его побуждай приходить чаще. Ежели мужа не расшевелить да по одному месту не провести, не погладить, он сам не воспылает, — со знанием дела укоряла Софья. Она все еще считалась в девах, как положено было царским дочерям, но уж всем известно было, что пребывает она в любовницах у князя Василья Голицына, в метрессах. Однако об этом говорилось вполголоса. Знала это и молодая царица — да и как было не знать, коли тем слухом вся Москва полнилась. И потому Софьиным вопросам не дивилась.

Царевна же продолжала допекать царицу-сестрицу нескромными вопросами:

— А много ль семени от него исходит?

— Откуль я знаю — много то или мало? — удивлялась Прасковья с обычным своим простодушием. — Все в себя принимаю.

— Старайся, голубица, — с натужной ласковостью произносила царевна. — На тебя вся наша надежда. Ты у нас ноне главное лицо, у Милославских да у Салтыковых. Родишь царевича — златом да драгоценными каменьями осыпем. Всему государству будет великая радость да угожденье.

— Я стараюсь, сестрица, — виноватилась Прасковья, закрывая лицо ладонями. — А как не стараться? Уж и батюшка мой, и матушка с молитвою о зачатии приходили. Вместях и молились о даровании нам плода.

— А просили ли мужеского рода? — интересовалась Софья.

— Как же, как же, сестрица. Наследника просили, царевича. Истово, а матушка со слезою.

— Пойду к братцу, с ним потрактую.

Царь Иван с умиленным видом клал поклоны чтимой иконе Богородицы «Утоли моя печали». Увидев сестру-наставницу, он обрадовался:

— Ко времени, сестрица, ко времени. Становись рядом да попроси Матерь Божию о здравии моем, об исцелении от недугов.

— Просила и просить, буду, — ворчливо произнесла царевна. — А молил ли ты, братец, о даровании наследника царевича?

— Ох, запамятовал, сестрица, запамятовал, — виновато отвечал Иван.

— Как же ты мог о столь важном запамятовать, — укорила его Софья, — когда почитай все государство о том просит и молит. Сказывала мне Параша, что ты к ней нечасто входишь.

— Попервости я старался, — отвечал Иван. — Исходил семенем, как ты велела. А вот сей месяц худо встает. Понужаю его, понужаю: никак.

— Ты Парашу проси, чтоб она тебя оглаживала да не стеснялась.

— Не-е-е. Она робеет. Время надобно. Токмо начали мы жить. Вот Варька, та умела. А Параша еще не выучилась.

— Небось плохо учишь, — допытывалась царевна. Никакого стеснения она не испытывала. Брат ее был прост, как юродивый. Он, по правде говоря, мало чем отличался от тех юродов, кои просили грошик на церковных папертях. Разве что был отмыт и холен, в одеждах царских!

— Учу ее, сестрица, как могу. А могу-то я худо, потому как за меня Варька старалась.

— Ты про Варьку-то забудь. Нету ее более и не будет. Ты сам жену-царицу учи — наука-то нехитрая.

— Знаю, сестрица, все знаю. Худой я учитель, — признался Иван.

— Старайся, — вымолвила Софья и вспомнила, что тот же совет — стараться — дала и молодой царице.

— Уж я стараюсь! Так стараюсь, сестрица, что мочи моей нет, — уныло отвечал Иван.

— Мы, Милославские, глаз с тебя не сводим, братец, — ободряла его Софья. — Коли ты постараешься, наша династия жива будет и процветет.

С этим и уехала. Но опасения ее не покидали. И всю дорогу она размышляла, ища выхода. Ясно, что царь Иван был гнил. Стало быть, и семя у него гнилое. И не будет у него потомства. Хоть и сказывала ей девка Варька, что семени у него много, как у здорового мужика, но оно, видно, не взойдет в лоне Прасковьи.

— Поспешайте к князю Голицыну, — приказала она окольничему Афанасию, распоряжавшемуся ее свитой.

Князь — светлая голова, наверняка даст безотказный дельный совет, уж он что-нибудь придумает.

Князь по обыкновению заседал в Посольском приказе и был у него неотвязный француз де Невиль.

«Какой он француз, — думала Софья, пока они вели меж собою оживленный разговор на тарабарском языке, коего Софья не понимала, — ей знающие люди говорили, что прислан он от польского короля, дабы выведывать российские намерения, проще говоря, шпынь он обыкновенный. Она о том говорила князю, а тот усмехнулся да молвил в ответ: не так-де я прост, что сего не ведаю. Но он собеседник изрядный да и в самом деле природный француз на польской службе. А Франции он тоже служит и поручение от тамошнего министра — королевского маркиза де Воллана — имеет. Я, отвечал князь, его не опасаюсь потому-де, что в намерениях наших никакого секрета нет, мы о них в грамотах великих государей открыто трактуем. А сей де Невиль человек затейный и сведущий, беседы с ним поучительны».

Долгонько пришлось ждать. Наконец француз откланялся, и князь оборотился к ней:

— С чем пожаловала, государыня царевна?

— До разумения твоего, князинька. Дело, скажу я тебе, высшей деликатности.

— А коли так, поехали ко мне. Там, на свободе, и потолкуем.

В самом деле, кабинетов в Посольском приказе не водилось, всюду сидели дьяки да подьячие — глаза да уши. И так про них с князем невесть что болтают. Что она у князя в метрессах при живой его жене, что они-де всякий стыд потеряли и у князя в хоромах соитием открыто занимаются. Была бы это неправда — легко снесть. А то ведь чистая правда. А правда, известно, глаза колет.

Приехали. Как водится, начали с трапезы — проголодался князь Василий. Повара у него были первостатейные, а блюда самые затейные, какие приняты у иноземцев, чуравшихся русской кухни. Она и названий-то их не могла упомнить. Какие-то соте да пате.

— Что за дело у тебя такое, Софьюшка? — спросил князь, отвалившись и отослав услужающих.

— А вот что. Без твоего совета да разумения его никак не решишь.

Засмеялся князь. Подергал себя за усы да и говорит:

— А ведь дело это проще простого решить.

— Ну уж ты скажешь, — обиделась царевна. — Такой узелок распутать не всякой сумеет.

— Да я его вмиг распутаю, — отвечает князь с тем же смешком.

— Старайся. А я погляжу да поучусь.

— Учись, голубушка, ученье — разуменье.

— Опасаешься ты, что семя у Ивана неплодное и справедливо опасаешься. Сильно хворый он, твой братец. Да и вся мужская поросль блаженного царя Алексея Михайловича тож гнила отчего-то была. Все до времени скончались, в молодых-то летах. И старший брат твой Федор недолго процарствовать изволил. Призвал Царь Небесный к себе до срока земного царя. А вот женская ветвь Милославских — она крепка. Отчего так — нам не уразуметь. Стало быть, надобно у кого-то здоровое семя взять, чтоб наверняка взошло. Прасковья — девка ядреная, коли будет здоровое семя, непременно понесет. Что ты на меня воззрилась? Галант ей надобен — крепкий мужик, вот что.

Софья растерялась. В самом деле, выход-то был прост. Она постучала себя по лбу.

— Ах ты, мой разумник! И как это я не додумалась! Но, послушай, ихнее супружество только зачалось, она вовсе проста да неопытна. Скажи я ей это, она сквозь землю провалится.

— А ты погоди-ка, погоди. Поглядим, что у них по праведному-то житью выйдет. Может, семя Иваново росток даст. Выждем с годок, может, и поболее. А там молодка наша во вкус войдет, истинною женой станет. Глядишь, и сама меж придворных молодцов кого-нибудь выберет. По любви ведь добрые дети рождаются.

— Да ведь она больно робка. Федор Салтыков ее в страхе Божьем держал.

— Самозваный он, Федор, — ухмыльнулся князь. — Крестили его Александром, а имя Федора он взял себе самозвано. Воеводою он был в Енисейске, а как дочь-то его стала царицею, пожаловали его в бояре да переместили из Сибири в Киев воеводою да правителем. Он же на Москве жить желает. Близ дочери. Неужто ты сего не знаешь?

— Как-то мимо ушей проскочило. Мужик-то он видный, откормленный.

— На воеводстве как не откормленным-то быть. Все ему несли. От сытости он как жеребец носился. Дважды женат был. От первой был у него сын и две дочери, а вторая вот неплодная.

— И все-то ты знаешь, князинька.

— По должности обязан все знать, — самодовольно отвечал князь. — Коли я Царственные большие печати Оберегатель, стало быть, правая рука царская. А вообще-то род Салтыковых верховой, из тех шестнадцати, кои, минуя чины, сразу в бояре производятся. Вот и стало средь них шестеро бояр.

— Выбирала! Чтоб кровь была благородная. Я на Прасковью давно глаз положила. Великую надежду на нее возлагаю.

— Прасковья-то что, Прасковья выносить может. А вот что вынашивать, коли не всходно. Я тебе скажу без утайки: ты почаще с нею сходись, дабы доверием к тебе прониклась. И чрез какое-то время сама поймешь, заговорить с нею про галанта.

— Да она и сама, когда в царицах-то обсидится, таковую мысль возымеет.

— Сама-то сама, но надежней будет, коли ты ей направление дашь.

— Попробую, — сказала Софья. — Мыльню-то велел приготовить?

— Эх, Софьюшка, плох я нынче. Что-то за сердце хватает.

— Отчего же доктора не позовешь? — встревожилась Софья.

— Был он у меня в Приказе. Велел декохт пить. Аптекарь приготовит.

— Эх, сгубили стрельцы занапрасно доктора Гадена. Такой был искусник в своем деле. Уж как я напросила — озверели вовсе, оглохли спьяну. Порубили беднягу на куски. Мол, он с боярином Матвеевым царя Федора отравою извел.