Помоги проекту - поделись книгой:
Уж Софья с князем своим советовалась, и в магические книги глядели, потому как дело потаенное и посвящать в него никого нельзя было. И как там прописано было, все сполняли. Ну ништо, ништо Петрушку не брало. И мачеху ненавистную.
А сейчас самое время. Стрельцы горячи, пока не остыли, за нее. Изменщики, конечно, и средь них есть, которые Нарышкиными подкуплены и их сторону держать готовы. Но князь Хованский уверяет, что его войско ее более всех почитает и за нее стоять будет горою.
Задумалась крепко. У Петрушки свое войско — потешным зовется. Верные люди сказывали, что Петрушка иноземцев привлек на выучку. То опасно. Стрельцы, те все по старинке действуют, выучки у них никакой, ровно татары кучею воюют. А ту кучу разбить ничего не стоит — она уж стала разбираться, князь выучил.
Робела отчего-то к своему князиньке с этим делом приступить. Мысль в ней крепко засела, покою не знала. Не то что днем — ночью о том думала. Сна вовсе лишилась. Негоже это. Доктора Матеуса призвала, чтоб он ей снотворное снадобье приготовил. Все едино — сон не брал.
Сказать князю — не сказать? Кабы на смех не поднял. А что, ежели и подымет, убудет от нее, что ли. Она — первая, она — главная, ее именем Вася все творит, хоть он и многими приказами ведает. А все от ее имени. Но ведь есть еще великие государи, она у них как бы сбоку…
Совсем запуталась Софья. Ходила вся не своя от тех дум. Уж ближние стали замечать: с государыней царевной неладно что-то. Помрачнела, с лица спала, отвечает невпопад, нечто про себя бормочет, будто бес в ней поселился и ответа требует.
Вроде бы сильно умалились Нарышкины. Побили многих, осталось совсем мало. И хоть в церквах поминали царя Петра Алексеевича за здравие, и царицу Наталью тож, однако безропотно повелели они постричь отца и деда царского в монахи под именем Киприана и сослать его подале — в Кирилло-Белозерский монастырь безсходно, потому как стрельцы того потребовали. Такого они страху на всю Москву навели, что им ни в чем отказу не было.
Главный заводчик стрелецкий был раскольник Алексейка Юдин — правая рука, можно сказать, князя Хованского, батюшки. Подали они великим государям челобитную:
«Бьют челом стрельцы московских приказов, солдаты всех полков, пушкари, зачинщики, гости и разных сотен торговые люди, всех слобод посадские люди и ямщики. 15 мая, изволением всемогущего Бога и Пречистая Богоматери, в Московском государстве случилось побитье, за дом Пречистая Богородицы и за вас, Великих Государей, за мирное порабощение и неистовство к вам, и от великих к нам налог, обид и неправды боярам князь Юрью и князь Михайле Долгоруким, за многия их неправды и за похвальная слова; без указу многих нашу братью били кнутом, ссылали в дальныя городы, да князь же Юрья Долгоруков учинил нам денежную и хлебную не додачу. Думного дьяка Ларивона Иванова убили за то, что он к ним же, Долгоруким, причислен; да он же похвалялся, хотел нами безвинно обвесить весь Земляной город, да у него же взяты гадины змеиным подобием. Князя Григорья Ромодановского убили за его измену и не раденье, что Чигирин турским и крымским людям отдал, и с ними письмами ссылался. А Ивана Языкова убили за то, что он, стакавшись с нашими полковниками, налоги нам великия чинил и взятки брал. Боярина Матвеева убили и с ним доктора Данилу за то, что они на ваше Царское Величество отравное зелие составляли, и с пытки Данила в том винился. Ивана и Афанасья Нарышкиных побили за то, что они примеряли к себе вашу Царскую порфиру и умы слили всякое зло на Государя Царя Иоанна Алексеевича, да и прежде они мыслили зло всякое на Государя Царя Феодора Алексеевича и были за то сосланы. И мы, побив их, ныне просим милости — учинить на Красной площади столп, и написать на нем имена всех этих злодеев и вины их, за что побиты; и дать нам, во все стрелецкие приказы, в солдатския полки и посадским людям во все слободы жалованный грамоты за красными печатями, чтоб нас нигде бояры, окольничий, думные люди и весь ваш синклит и никто никакими поносными словами, бунтовщиками и изменниками не называл, никого бы в ссылки занапрасно не ссылали, не били и не казнили, потому что мы служим вам со всякою верностию. А что ныне боярския люди к нам приобщаются в совет, чтоб им быть свободными, то у нас с ними никакого приобщения и думы нет».
Чла царевна челобитье не раз и не два — ей оно было подано — потом князя Василья призвала, а уж после него государям. И было с общего согласия решено дозволить такой столп соорудить, дабы наступило полное умиротворение. И воздвигли его на лобном месте.
Столп этот облегчил ей душу. Стала она молить Пресвятую Богородицу и угодников Божиих, дабы укрепили ее в таковом дерзании. И прежде совета с князем решила зазвать к себе Алексейку Юдина, Стрельцова заводчика. Глянулся он ей человеком верным, ежели посулить ему короб денег да чин, вовсе предан ей будет до гроба. И приказала она его к ней зазвать?
Явился не залупился. Покланялся ей низко, но робости не обнаружил. Собою не видный, ростом не вышел, борода сединою пронизана, глаза черные, пронзительные.
— Готов служить тебе, государыня царевна. За каковою нуждою призвала?
— Глянулся ты мне, Алексей Митриевич. Пытала я князя Ивана Хованского, каков ты есть, отвечал он — верный да праведный. И решила я тебе доверить думку свою, на тебя положиться. Но прежде слово дай на кресте восьмиконечном, что ни одна душа, кроме нас с тобою, о том, что тут говорено будет, не узнает.
— Христом Богом клянусь, государыня царевна, что сказанное меж нас со мною умрет! — торжественно произнес Юдин.
— Знаешь ты, каково распростираю я милость к надворной пехоте. Она есть мой щит, меч и заступление. С вами я готова государством править, вам — все мои заботы, вам и казна открыта.
— Знаю, государыня царевна. И мы за тебя горою стоим, ты — наша единая заступница.
— Ну вот, а коли так, начни со товарищи говорить, что надобно и на меня корону царскую возложить. Что я за то радеть о вас буду, яко за собственных сестриц царевен и в том на сем же кресте даю клятву.
Замялся Юдин. Не ждал он, видно, такого оборота. Молчал, собираясь с мыслями. Наконец сказал:
— Ты ноне правишь, так отчего ж не возложить на тебя венец царский. Потолкую я с товарищами. Мы все за тебя стоим, государыня, — уже решительней прибавил он. — Согласны будем.
— От себя действовать будешь.
— Знамо дело от себя, — и, помявшись, решительно произнес: — А коли станешь за старую веру, мы все за тебя пойдем.
— Не могу я, — развела руками Софья, — не женское это дело в церковные дела мешаться. Коли меж нами было бы — я не прочь: пущай всяк молится, как сердце велит. А так, перед патриархом да государями, того быть не может.
— Пожалуй, — согласился Юдин. — Так я почну за твой венец толковать с братьей.
— Ступай же, я на тебя надеюсь, — и Софья размашисто перекрестила его.
Теперь она решила поговорить об этом с князем Васильем. Поехала к нему. Князь тотчас отпустил приказного дьяка, с которым толковал о деле, непритворно обрадовался.
— Софьюшка! А я о тебе думал. Давно мы с тобою не любились.
— Давно, — согласилась Софья. — Зовешь в мыльню?
— Как не звать. Ровно ты не хочешь?
— Да я завсегда тебя хочу, князинька, — проворковала Софья. — Сладко мне с тобою.
— Ну, коли так, то разболокнись. Больно много на тебе всего.
Долго лежали потом — отдыхивались. Князь наконец промолвил:
— Ну ты севодни, голубица моя, все превзошла. Откуда в тебе столь великая женская мочь?
— От тебя, Васенька. Как гляну на тебя, так все во мне воздымается. Ты меня пробудил к таковой сладости. Без тебя оставалась бы кукольной девой. Жаром великим ты пышешь и меня поджигаешь.
Довольная улыбка разлилась по лицу князя. Софья же, рассудив, что настал подходящий момент, медленно заговорила:
— Зазвала я, Васенька, Алексейку Юдина, он тебе ведом. И повела с ним разговор, чтоб он меж стрельцов обо мне речь молвил. Что-де я ихняя радетельница и не худо бы меня венчать царским венцом…
— Что-о-о?! — князь Василий был явно ошеломлен. Он некоторое время сидел с открытым ртом, и, наконец, придя в себя, выдавил:
— Бог с тобою, Софьюшка! В своем ли ты уме? Ты и так высоко поднялась, выше некуда. Кабы не сбросили, когда Петрушка в возраст войдет. Иванушка твой, сама знаешь, гнил, долго не протянет, иной же опоры у нас нету.
— А вот я что задумала. По-быстрому оженить Ваню, и коли семя у него сгодное, родит ему царица наследника. Мы с тобой и с бояры сего младенца законным царем возгласим, истинно царского корня Милославских. Петрушку-то и задвинем.
— Нет-нет-нет! — воскинулся князь Василий. — Сего неможно, да и не пойдут бояре за нами.
— Я бы правительницею осталась, — плела свое Софья, хотя по ее виду можно было предположить, что она потеряла уверенность в успехе своих предприятий.
— Выкинь дурь-то из головы, — бесцеремонно произнес князь Василий. — Истинно дурь это в тебя втемяшилась. Да все как вскинутся противу нас с тобой, рухнем мы в грязь. Воистину из князи в грязи.
Софья была натурой упрямой и своевольной. Она была уверена в Юдине, в Хованском, в стрельцах, коих она облагодетельствовала, открыла им погреба и казну, поименовала надворной пехотой, то есть своею опорой. Они не выдадут, они, как уверил ее Юдин да и сам стрелецкий голова, батюшка Князь Иван и Хованский, будут стоять за нее горой.
Опять же женитьба царя Ивана была делом решенным — до поры до времени скрываемым ею ото всех и даже от самого братца. Она и невесту ему приглядела — ладную, крепкую, собою миловидную — Прасковью Салтыкову. Род знаменитый, старинный, прославленный. Сама девка с виду рожать будет безотказно, лишь бы семя у Иванушки было доброе. Уж она братца просветила по части мужеских радостей, уж бабу ему опытную подсунула, и та его всему обучила. Сказывала царевне, что уж Иванушка во вкус вошел и семени у него много и на запах оно сгодное. Молодка та была гулящая, опытная по части плотских утех, и Софья на нее понадеялась.
— Нет, князинька, ты как хочешь, а я к сему делу приступилась и уж от него не отойду, — сказала она, тряхнув головой. — Юдин станет стараться — ему я чин посулила и награжденье.
— Ну и что? Да николи на Руси не бывало, что баба царским венцом была венчана. На смех тебя подымут, помяни мое слово. Греха не оберемся…
— Погодим, Васенька, как оно обернется. А то и отступимся, коли, как ты говоришь, на смех подымут. — При этих словах сердце в ней взыграло, и она дала ему выход:
— Худо ты обо мне думаешь, князинька мой. А я все наперед расклала, и вышло, что удача будет. Мне и бабка Агафья, ведунья известная, гадала и на воске, и на картах, и фасоль раскидывала. И всякий раз выходил выигрыш.
— Хрен цена твоей бабке и ее гаданью, — сердито буркнул князь. — Коли ты меня слушать станешь, как прежде слушалась, то все ладом пойдет.
— В этом деле, Васенька, я сама себе госпожа, — самолюбиво бросила Софья.
— Ну, как знаешь. Живи своим умом и на меня не пеняй, ежели что.
— Не серчай, князинька, — примирительно заговорила царевна. — Разве же я могу без тебя, разве не отдалась я тебе вся, и свою девью честь, и все желанья безоглядно? Нету мне без тебя жизни. Но уж коли начала я таковое рисковое дело, дозволь мне его и закончить. Молилась я Пресвятой Богородице и святым угодникам, просила заступленья и покровительства. Глядишь, и дойдут мои молитвы. И ты помолись.
— Я-то помолюсь, — все еще недовольным тоном произнес князь. — Да только впредь, коли задумаешь что, прежде совет со мною держи. Чтобы промашки не дать. Высоко мы с тобою вознеслись, Софьюшка, тут каждый шажок соразмерять надобно.
— Разве ж я не понимаю? Разве я тебя когда-либо ослушалась? Да только тут сам Алексейка Юдин набился да князь Хованский его подвиг, — нашлась она. — А тебя в те поры близ меня не было, вот я и решилась, — все это она выговорила с легким сердцем, дабы ни малейшей тени не легло на их отношения. Она и в самом деле уже начинала раскаиваться, что затеяла столь рискованное дело без совета с князем Василием. Все-таки он оставался главным в их отношениях, несмотря на ее звание правительницы, несмотря на то, что имя ее поминают в церквах рядом с именами молодых царей Петра и Ивана.
Но женитьба Ивана была все-таки делом решенным. Впрочем, и князь Василий сей проект одобрил. Коли Иван в самом деле мужчина годный к супружеству, отчего ж не испытать его. Может, и в самом деле произведет наследника, и тогда все можно будет повернуть по-другому. Впрочем, он еще не придумал, как оно обернется в этом случае, но ему одно было ясно: расклад сил изменится. В пользу ли Милославских, он еще не знал. Но, несомненно, изменится.
Следовало соблюсти старинный обычай: смотрины невест. Как водится, свезли в Москву, в Грановитую палату, девиц с ближних городов и из самой столицы — боярских и дворянских дочерей родовитых фамилий. Самых что ни есть пригожих. Лестно было: а вдруг молодой царь остановит выбор на дочери — стало быть, коронуют ее царицей.
Молодой же царь братец Иванушка был с изъяном. Тяжелы были у него веки, сами собою закрывались, будто оберегая очи. А они у Ивана царя были подслеповаты. И все невесты из острильного оконца казались ему на одно лицо. Все-все, должно быть, хороши собою. Так что он целиком доверил выбор сестрице Софье. Уж та не даст промашки, выберет девицу ядреную да пригожую. Чтобы не зазорно было короновать ее. Ведь каковую честь оказывают!
Но обычай есть обычай. Собрали девиц близ полусотни. Царевна сама отбирала, сестер своих привлекла. По секрету им, правда, открыла, которую сама избрала. Да вышел у них спор. Царевна Катерина стала не согласна. Ей более приглянулась дочь боярина Шереметева. И перекорливая царевна Марья тоже была против Прасковьи. Но голос Софьи все иные перевешивал.
Начались приготовления к свадьбе. Ох и долгими они были да основательными! С обеих сторон — со стороны жениха и невесты — полнились сундуки разным добром: сукнами да жемчугами, мехами собольими да лисьими, посудою золотою да ценинною.
Готовились и столы пиршественные. На сколь персон — не счесть.
Не простая ведь свадьба, не боярская даже, а царская, где молодых венчать станет сам патриарх, а в дружках и подружках — другой царь, Петр, да тетки царские, да царицы вдовые, да первые бояре, да царевны.
Хлопот — полон рот. Поваров нагнали отовсюду, меж них царские стольники да кравчие, окольничие да спальники — всем дело есть. Одним его делать, а другим — приглядывать, чтоб все было чинно, благородно. Поднялась такая суета, что ни в сказке сказать, ни пером описать.
Салтыковы вовсе ополоумели. Такая честь, такая честь на долю дочери выпала, хоть жених с великим изъяном — а все ж царь. Царь! Все тут сказано. Они свою Прасковью чуть ли не в молоке купали. Начали было сурьмить да румянить, а тут отец взвился.
— Вы что мне девку портите, она кровь с молоком в натуре, а вы из нее чучело огородное норовите сделать.
— Да ведь так принято, папаша, — пробовала было урезонить его сестрица. — И на смотринах все были набелены да насурьмлены.
— Плевать я хотел на ваши смотрины! — ярился Федор Салтыков, — не дам портить дочь! Смойте все.
Не смели ослушаться! Грозен был палаша и на руку, тяжел. Отвесил оплеух комнатным девкам, кои под присмотром супруги украшали невесту к венцу. Те мигом сгинули. Отмыли-таки, Федор сам командовал, глядел, чтобы лик очистился. И в самом деле, гляделась Прасковья без притираний свежей да приманчивей.
А что ж жених, царь Иван? Он тоже готовился. В моленной. Клал поклоны перед чтимыми иконами, ставал на колени и бил лбом о пол, прикладывался к ликам. Великий был молебщик. Иным занятиям не предавался: книг, как братец Петр, не читывал, на бранные потехи не хаживал, чревоугодию не предавался — постничал. Одно слово — монашек.
Однако сестрица Софья, коей он беспрекословно повиновался, ввела-таки его в плотский грех. Подложила ему блудницу девку Варьку, предвари ее чистою, отмытою да доктором освидетельствованную. И та царя-девственника приохотила к плотский забавам. Мало-помалу вошел он во вкус. Но каждый раз девка Варька его руководствовала, и он к этому привык. Не то, чтобы очень часто, но дважды на неделе призывал он ту девку, и она его услаждала весьма искусно, потому что в ее обычае было никому в своем теле не отказывать, коли кто позарится — окольничий либо рында.
Правда, на то время, когда она Ивана ублаготворяла, запретила ей Софья строго-настрого с кем-либо соититься. И приставила к ней двух мамок строгих, чтобы за ней следили. Но Варька, как говорилось, была слаба на передок и ухитрялась из-под их глаза уходить, выскальзывала. И в постановленные дни как ни в чем не бывало являлась ко двору исполнять свои почетные обязанности.
И хоть взяла с нее царевна Софья страшную клятву никому о том не обмолвиться, да ведь как удержаться, коли, сам царь на ней ездить изволит, равно как и она на нем.
Болтнула подружке своей, а та другой. И пошло-поехало. Мужики дворовые стали на Варьку заглядываться, ее всяко ублажать да заманивать. Решили: видно сладка девка, раз самого царя пользует. И отбою у нее не стало от домогателей. Благодаренье Всевышнему: до ушей царевны Софьи то не дошло. А то бы пришлось Варьке худо.
Тем временем день бракосочетания приближался. И женихова сторона да невестина вовсе с ног сбились, известно: перед свадьбою не надышишься. Обряд венчания постановил патриарх Иоаким провести в Богоявленском соборе. А пиршественные столы расставила частью в Грановитой палате, частью же — для народа и убогих людей — на Ивановской площади.
И вот настал день торжества. С утра вся Москва благовестила. Карета за каретой, одна другой краше да пышней, въезжали в Спасские ворота. Столь же великое множество нищих да убогих собралось на папертях со всей Москвы. Притекли, заслышав о дармовом угощении да раздаче денег.
Набилось полно народу и в Богоявленский собор. Рынд поставили на паперти оттеснять нищебродов, тут же была и надворная пехота, дабы порядок блюсти и благочиние меж кремлевских соборов да Чудова монастыря, куда молодые должны были допрежь всего для родительского благословения явиться.
Наконец жених и невеста в окружении близких явились в собор, где уже поджидал патриарх с причтом. Все — со свечами воженными. Кадильный дым облачками возносился к куполу. Хор грянул величальную.
— Блаженны все, боящиеся Бога, — возгласил патриарх. — Слава тебе, Боже наш, слава тебе, — подхватил хор.
Храм гудел от возгласов и пения. Под куполом метались голуби.
— Жена твоя, яко лоза плодовита, — продолжал патриарх. — Во странах дому твоего. И сынове твои яко новосаждения масличная, окрест трапезы твоея.
Обряд длился долго, и патриарх подустал: глаза набрякли, лицо сморщилось — всю силу своего не очень-то звучного голоса вкладывал он в оглашение.
— Благословен еси, Господи Боже наш, иже тайнаго и чистаго брака священнодействителю, и телеснаго законоположителю, не тления хранителю, житейских благий строителю: сам и ныне владыка в начале создавый человека и положивый его, яко царя твари…
— Господи, помилуй! — рявкнул звероподобный дьякон Иннокентий, чей бас был прославлен на всю Москву своею мощью, и в руках врачующихся дрогнули свечи, а у царевны Екатерины свеча и вовсе вывалилась из рук.
— Вот это возгласил, — восхищенно протянул Федор Салтыков. — Эдак и кондрашка хватить может.
Хоровод священнослужителей закружил возле жениха и невесты, святая вода лилась словно дождь, кадильный дым застил аналой и самого патриарха.
Передохнув, он стал говорить традиционное поучение новобрачным:
— Ты убо чесаный женише должен еси супруге твоей верность сожития, любовь правую, и немощен снисхождение женским. Ты паки честная невеста, должна будешь мужеви твоему такожде верность присную в сожитии, любовь нелестную и послушание велений его яко главы твоея: ибо яко же Христос есть глава церкве, тако муж жены глава есть…
Ноги у царя Ивана подгибались. Он с тоской ждал конца церемонии, а она все длилась и длилась. С купола на него строго и даже, казалось, осуждающе глядел Пантократор — Вседержитель. Глаза у бедного жениха, и так подслеповатые, слезились, и все пред ним расплывалось, теряя всякие очертания. Царь Иван страдал, он уже не видел своей невесты, потому что веки против его воли смежились. И он был не в силах их поднять.
— Парашенька, ты тута? — вопросил он.
— Тута я, тута, супруг мой благоверный, — вполголоса ответила Прасковья.
Наконец обряд завершился. К новобрачным подошла царевна и облобызала их. Впереди ждал свадебный пир — новое испытание для жениха.
Глава четвертая
Брак честен есть и ложе не скверно!
Рассыпайся, трубчата коса, расплетайтесь, русы волосы!
Что наткалось, напрялось, то и в приданое досталось.
У меня была умна, а ты, как хошь, для себя учи!
Злато с златом свивалось, жемчужина с жемчужиной скаталась.
И понеже царевна София Алексеевна была великаго ума и великой политик, хотя себя укрепить вечно в правлении дод именем своего брата царя Иоанна Алексеевича, взяла резолюцию его, брата своего женить. И женила на дочери Федора Салтыкова, из добраго шляхетства, которой был тогда воеводою в Енисейске, в Сибирском королевстве. И сию женитьбу в том виде учинила, чтоб видеть сыновей от брака сего и наследников короне.
…И усмотря, что дочери родятся, тогда начала свой план делать, чтоб ей самой корону получить и выйти б замуж за князя Василья Васильевича Голицына. О сем упомянуто токмо как разглашение было народное, но в самом деле сумневаюсь, ежели такое намерение было справедливое.
Правда ж, подозрение взято в сем на нее, царевну Софию, от ея самых поступков.
Первое, что принадлежит до получения сей короны, оная царевна начала ходить во все процессии церковная и публичныя с братьями своими, что было противно царю Петру Алексеевичу. И единожды так ж вражда случилася публично, что был ход ко Казанской Богородице, и сперва, по обыкновению, пришли оба государя и она, царевна София Алексеевна, в соборную церковь, откуль пошли в ход. И вышел из соборной церквы царь Петр Алексеевич, просил сестру свою, чтоб она в ход не ходила. И между ими происходило в словах многое. И потом царь Петр Алексеевич понужден был, оставя ход, возвратиться в свои апартаменты, понеже сестра его, царевна София, не послушала и по воле своей в ход пошла с братом своим царем Иоанном Алексеевичем.
Также она, царевна София, почала делать червонцы под своею персоною и в короне, и имя свое внесла титула государственнаго. Также учинила себе корону и давала овдиенция публичный послам польским и швецким и другим посланникам в Золотой палате…
— Ты придвинься ближе, Парашенька, да ляжь на спинку, — тихим голосом поучал молодую царицу Иван. — Вот так-то. А теперя я на тебя взлезу. Да ты не опасайся, сладостно будет.
Взлез. Долго пыхтел, но отчего-то не получалось так, как с девкой Варькой. Там он входил легко, и она его принимала всего. А тут, сколь ни старался, — преграда.
— Ты, Парашенька, не противься. Ты меня пусти, — бормотал он.
— Да я что, государь ты мой, — чуть не плача, отвечала царица. — Я и не противлюсь. Как можно. Да только болезно мне как-то. Никакой сладости не чую.
— Ты старайся, Парашенька, старайся. Ну пусти же!
Нет, ничего не выходило, ничего не входило. Царь Иван даже расстроился, а потом и рассердился. Царица плакала навзрыд.
Поделиться книгой: