Василий Голицын. Игра судьбы

— Чушь, само собою. Но в те дни они вовсе стаей волков обернулись. Да и ныне вон твой любезной князь Хованский запел волгою песню.

— Сказывай, какую.

— Всему свое время, — уклончиво произнес Голицын.

— Ну тогда я отъеду, — обиженно процедила Софья. Ей уж донесли про вольные речи Тараруя, но она отказывалась верить. А извет был вроде как верный, от ближних к Тарарую людей. Будто после тех стрелецких бесчинств почуял он свою силу и стал-де говорить дерзостные речи.

«Ревнует Васенька», — думала она. И тут же ей пришло на ум, что не так ее князинька прост, чтобы ревновать к старику.

Она приехала к себе, твердо решив допытаться без помощи князя Василия, что же такое говорил меж своими и что замыслил Тараруй.

«На то он и Тараруй, чтобы нести околесицу, — размышляла она. — У него голова пустая да вздорная. Правда, стрельцы его любят, называют своим батюшкой, да ведь они переменчивы, как ветер, — сегодня одного возлюбили, завтра — другого. Они вот в боярине Артамоне Матвееве души не чаяли, он-де их радетель, сам был стрелецким головою и все их нужды ведает. А вот задуло по-другому, и подняли они его на пики да изрубили. Какой ум был боярин Матвеев, жаль, что в нарышкинском стане пребывал. Она давно поняла: не копьем побивают, а умом, и всякий ум — от Бога. А Тараруй — без ума, пустомеля, зато и прозвище свое заслужил».

А еще он был потворник расколу и ярых расколоучителей брал под свою защиту. Ей передали его слова перед выборными стрельцами-раскольниками: «Я и сам вельми желаю, чтобы по-старому было в святых церквах единогласно и немятежно, хотя и грешен, но несумненно держу старое благочестие, чту по старым книгам и воображаю на лице своем крестное знамение двумя перстами». — И сказав это, осенил себя двуперстием…

Послала она окольничего по стрельца Арефу. Он был у нее доверенным соглядатаем меж ближних к Хованскому людей, тайно к ней являлся с доносами. Верить ему было можно — Софья и к нему приставила доглядчика.

Стояли тихие благостные дни. Все уж отцвело и на деревах завязались плоды и семена. Небо было все в бело-розовых барашках, то смыкавшихся, то размыкавшихся, открывая чистую синь. Как всегда гомонили скворцы — на разные голоса, случалось даже по-кукушечьи, или то послышалось. Софья стояла в монастырском саду и словно впервые почувствовала эту благость. Она впитывала ее в себя, и душа, похоже, очищалась от скверны. Ждала Арефу и думала: неужто со всех сторон подкрадываются к ней вероломство и предательство. Она так верила Хованскому, так надеялась на то, что с его помощью укротит стрельцов и всю эту мятежную братию.

Вскоре явился Арефа, весь благообразный, борода чуть ли не по пояс, глаза прячутся под нависшими бровями, так что не рассмотреть. Голосом тихим, монашеским поведал он ей о том, что творилось в стане Хованского. Передал он и речь его к стрельцам: «Дети мои, знайте, что бояре грозят и мне за то, что хочу вам добра. Так что вы вольны промышлять, как желается. А за меня стойте, потому что ежели Господь промыслит так, как я задумал, то вам будет вольная воля». А промыслил он таково и говорил меж верных своих: я-де царственного рода, от самого Гедимина, а потому имею большее право на престол, нежели все нынешние. С вашей помощью я и взойду, сына князя Андрея женю на царевне Катерине либо на самой Софье, а всю нынешнюю династию, всех Милославских да Нарышкиных постригу по монастырям.

Эвон как! Разошелся Тараруй. Вскипела Софья, сгоряча хотела было преданный ей полк немедля послать за Хованскими и их клевретами, и, повязав их, доставить на правеж. Так всегда бывало: кровь в голову ударит, и она вспыхнет и действует без рассуждений. Только она хотела распорядиться, как случился тут кузен Иван Милославский, великий хитрованец, исподволь направлявший действия и властей, и самой Софьи, и Хованского. Теперь он взял ее сторону, хотя сам во все времена и смуты старался держаться в стороне.

— Пора, сестрица, пора вздрючить Хованских — больно круто они завелись. Ишь, чего захотели — на трон сесть. Но надобно действовать осторожно, осмотрительно. Ты бы снеслась с князем Василием: рубить с плеча опасно. За Хованскими — сила. Как-то заманить их надобно, но прежде самим взять предосторожность.

Ночь-полночь отправилась царевна Софья снова к князю Василию. А уж он лежал и дремал, занедуживши.

Подняла его с постели. Так и так, пересказала, что донес Арефа. А князь в ответ: все-де ему известно, и он размыслил, как поступить. Всей царской фамилии, всем, кто держит их сторону, отправиться на паломничество в Троице-Сергиев монастырь. Там, под защитою его неприступных стен, собрать земское войско и верные полки и призвать смутьянов на переговоры. А призвав, охватить и без промедления отсечь головы.

— Ах, князинька, можно ль обойтись без твоей головы. Разумна она, как никакая другая.

Все в Кремле были извещены: затевается поход на поклонение святыням в Троице-Сергиев монастырь. Сам, патриарх Иоаким его благословил и намерен возглавить.

Царевна Софья была полновластной распорядительницей по челобитью всех чинов Московского государства, как о том оповещалось в грамоте, разосланной во все концы, воеводам и духовным владыкам. Грамота эта висела у нее в покоях, и царевна время от времени взглядывала на нее. Там было начертано: «… по малолетству государей государыня царевна София Алексеевна, по многом отрицании, согласно прошению братии своей, великих государе и, склонясь к благословению святейшего патриарха и всего священнаго собора, призирая милостивно на челобитие бояр, думных людей и всего всенароднаго множества людей всяких чинов Московскаго государства, изволила восприять правление…»

В тяжкие свои минуты она взглядывала на грамоту и черпала в ней силы. Тем паче, что в ней объявлялось, что государыня царевна будет заседать со боярами в палате, будет принимать доклады думных людей и писаться во всех указах сообща с великими государями.

Ныне настал критический момент. Предстояло отречься от тех, кто сочинял эту грамоту, и обезглавить стрельцов — надворную пехоту. Зарвался Тараруй со присными, вознесся выше облак, решил, что воссядет на трон. Князь Василий был прав: время потачек минуло. Коли и далее уступать, то беды не миновать, так говорил он, и Софья убедилась, что ее возлюбленный глядит далеко вперед. А староверы из стрельцов, коих было большинство, и с ними Хованский, устами своего духовного пастыря по прозвищу Никита Пустосвят, потребовали от великих государей и царевны Софьи, правительницы «дабы патриарх служил по старым книгам и по семи просфорам, а не по пяти никонианским, а крест на тех просфорах был бы истинный, крестоставный, а не крыж еретический римлянский, и крестился бы он, патриарх, двумя перстами, а не никонианской щепотью, противной добрым христианам…»

И опять бунташная масса стрельцов вопила и грозила, наступала на бояр, потрясая бердышами да копьями. Нет, более сего терпеть было нельзя, и выход был один — всем двором удалиться под защиту непробиваемых стен Троице-Сергиева монастыря, как советовал ее князинька. Монастырь не раз выдерживал долгие осады. В смутное время к нему приступали поляки, да тщетно. Укрыться в монастыре и предъявить ультиматум; выдать главных злодеев, кои замыслили истребить всю царскую семью, всех бояр и самим сесть на царство.

Долго не решалась правительница потребовать головы своего прежнего радетеля князя Ивана Хованского. Но князь Василий, тож прежде благоволивший Тарарую, решительно потребовал его казни.

— Слухи ходят на Москве, Софьюшка: когда пойдем крестным ходом в Донской монастырь, по чтимую икону Богородицы, стрельцы нападут да истребят и великих государей, и цариц, и нас с тобой, а Тараруя посадят на царство.

— Так пускай крестный ход состоится, да только без нас, — решила Софья. И велела всему двору для начала переехать в Коломенское да готовиться к паломничеству.

Меж тем и сам Тараруй принял чрезвычайные меры опасения. Выезжал он с конвоем из полусотни стрельцов, а двор его охраняла постоянно целая сотня. Вот, мол, смотрите, дети мои, сколь я берегусь. А все потому, что бояре хотят меня вместе с семьей извести как вашего главного радетеля. А ведь прежде свободно ездил и никого не боялся. Все козни боярские да государские.

— Не дадим тебя в обиду, батюшка ты наш! — орали стрельцы.

— Сами опасайтесь, — продолжал Хованский. — В праздник новолетия, первого сентября, бояре подучили своих людишек напасть на ваших жен и детей да перебить их всех, а заодно и вас.

Так вот обе стороны стращали друг друга, и напряжение росло. Гроза должна была непременно грянуть. Вот только с какой стороны. И те, и другие опасались начать: весы казали ровно.

Но вот прибыл из Москвы думный дьяк Нифонтьев и с ним два подьячих и упросили Софью устроить думное сидение. И на этом сидении дьяк зачел грамоту: «…ведомо учинилось, что боярин князь Иван Хованский, будучи в Приказе надворной пехоты, и сын его, боярин князь Андрей, в Судном приказе, всякие дела делали без ведома великих государей, самовольством своим и противясь во всем великих государей указу; тою своею противности и самовольством учинили великим государям многое бесчестие, а государству всему великия убытки, разоренье и тягость большую. Да сентября во 2 число, во время бытности великих государей в Коломенском, объявилося на их дворе у передних ворот на них князя Ивана и князя Андрея подметное письмо извещают московский стрелец, да два посадских на воров и на изменников, на боярина Князь Ивана Хованскаго да на сына его князь Андрея: «На нынешних неделях призывали они нас к себе в дом человек 9 пехотного чина, да пять человек — посадских и говорили, чтоб помотали им доступать царства Московскаго, и Чтоб мы научали свою братью ваш царский корень известь, и чтоб прийти большим собранием в город неожиданно и назвать вас государей еретическими детьми и убить вас, государей, обоих, царицу Наталью Кирилловну, царевну Софию Алексеевну, патриарха и властей, а на одной бы царевне князь Андрею жениться, а остальных царевен постричь и разослать в дальние монастыри; да бояр побить: Одоевских троих, Черкасских двоих, Голицыных троих, Ивана Михайловича Милославского, Шереметевых двоих и иных многих людей из бояр, который старой веры не любят, а новую заводят; и как то злое дело учинят, послать смущать во все Московское государство…»

— Ну?! Что я вам говорил! — торжествующе провозгласил князь Василий. — Надобно немедля корень выдрать безо всякой жалости да оглядки. Решили: по подлинному розыску и по явным свидетельствам и делам, и тому известному письму охватить Хованских и ближних их людей и казнить смертию.

Было это уже в дороге к Троице, почти у самых ее ворот. Сколотили отряд из верных людей, в голове его поставили боярина Михаила Ивановича Лыкова, славного своею отвагою, и поручили схватить Хованских. Что и было сделано, несмотря на то, что старого князь Ивана окружала большая свита. Повязали его прямо у вотчинного села Пушкина, на походе, а князь Андрея в подмосковной его вотчине на Клязьме.

Привезли их в село Воздвиженское, где был царев дворец путевой; поставили пред очи думных людей. И разрядный думный дьяк Шакловитый Федор Леонтьевич зачел сказку об их винах. А поминалось в ней еще о том, как старый Хованский роздал цареву казну без указа, как дозволил всяких чинов людям ходить в государевы палаты без страха и совести, и о многих других его бесчинствах.

— Господа бояре, — взмолился Тараруй со слезали на глазах, — доправьте, кто был настоящий заводчик бунта стрелецкого. Донесите их царским величествам, чтобы нас изволили выслушать и так скоро и безвинно не казнили…

Когда о том донесли царевне Софье, она тотчас смекнула, что Тараруй может открыть глаза на ее связь с ним и ее подговоры, а потому повелела:

— Казнить их безо всякого промедления!

И стрелец Стремянного полка, верного государям, отрубил головы обоим Хованским прямо на площади у большой дороги. Одновременно взошла звезда Федора Шакловитого. Он приглянулся царевне и своею статностью, умными речами и решительностью. Приблизил его к себе и князь Василий.

Меж тем стрельцы из свиты Хованского поскакали в Москву с известием о позорной казни их батюшки и благодетеля. Мутил стрельцов и младший сын Хованского комнатный стольник царя Петра Иван-младший. Он пугал: бояре-де со своими людьми и земским ополчением идут на Москву и начнутся казни великие и разорение. Поднялся переполох: стрельцы вооружились, выставили караулы у всех московских ворот, захватили Кремль и царские дворцы.

Так, в томительном ожидании, прошло несколько дней. Наконец из Троицы пришла грамота. Ее сочинил князь Василий, а подписала правительница Софья от имени великих государей. В ней говорилось:

«Вы бы их, князей Хованских, явную измену ведали, и никаким прелестным и лукавым словам и письмам не ведали, на себя же нашей опалы и никакого гнева не опасались и никакого сомнения в том не имели, потому что нашего гнева на вас нет».

В грамоте говорилось не о стрельцах, а о надворной пехоте. Но страсти не улеглись. С кремлевского Пушечного двора вывезли все пушки, побрали ядра, порох, свинец. Горлопаны требовали разграбить и зажечь все боярские дворы, да, вооружившись, идти на Троицу походом.

В Троице об этих речах заводчиков немедля прознали. Кинули клич к земским людям, заперлись и стали готовиться к осаде. Разумеется, главное начальство над ополчением было поручено самому разумному да распорядительному: князю Василию Голицыну. Он, впрочем, вел успокоительные речи: как бы стрельцы да солдаты ни ярились, Троицу им не взять. И дело не во многом ополчении — это при осаде лишние едоки, а в крепости и несокрушимости ее стен. Пушки на стенах ощерились жерлами, картечи да ядер было запасено в достатке, запасен и провиант — живой скот да зерно вволю, равно и овес и сено для коней.

— Припас костей не ломит, — говаривал князь Василий, — а предосторожность не мешает. А уверен я в том, что сии приготовления без надобности: не пойдут стрельцы походом на Троицу, ведают, что она неприступна — раз, сила наша их пересилит — два. Они безначальны, головы у них нет. А голова в воинском деле едва ли не главное.

По его слову и вышло. Попаниковали стрельцы да солдаты, а с ними и посадские люди, а потом напал на них такой страх, что стали они бить челом патриарху Иоакиму, чтоб замолвил за них слово, что покорны они и просят великих государей и весь двор воротиться в Москву.

— Коли покорны, так пусть пришлют от каждого полка по двадцать выборных, и мы их тут рассудим, — распорядилась Софья.

Пошел с выборными суздальский митрополит Илларион, как страховщик, что им-де зла не будет. Софья самолично вышла к ним и стала их распекать. А выборные подали ей сказку, в которой было писано: «Деды, отцы, дядья и братья наши и мы сами великим государям служили и ныне служим и работаем всякие их государские службы безызменно, и впредь работать безо всякой шалости рады; услышим от кого-нибудь из нас или от иных чинов людей злоумышленные слова на государское величество, на бояр думных и ближних людей, таких будем хватать и держать до указу, как будут государи в Москву из похода, а у нас никакого злоумышления нет и вперед не будет; ратная казна, кою мы взяли, пушки, порох и свинец теперь в полках в целости, полки, коим велено идти в Киев на службу, все готовы».

Напряжение, которое владело всеми, с таковым покаянием спало. Пришла весть и от боярина Михаилы Петровича Головина, назначенного управлять Москвой, что все смирны и покорны и ждут не дождутся прихода великих государей со всем двором и боярами.

От такого известия легко стало на сердце у Софьи. Хованских более нет — стало быть, и свидетелей ее соумышления со злодеями нет, Алексейка Юдин тоже головы лишился.

Легко, да не надолго. Не давал ей покоя царь Петрушка. Входит он в возраст, а как войдет — не станет с нею церемониться.

— Как же мне быть, Васенька? Ведь он меня, злодей, со свету сживет. Он уже сейчас ходу не дает, во всем перечит.

Князь Василий был в затруднении. У царя Петрушки норов крутой, хоть и молод он, но самовит. Если против него пойти — сомнет, успеха не будет. И сила за ним не малая, хорошо выученная иноземцами да им самим. Какие они потешные — не потешные вовсе, а регулярное войско. Нет, не взять его в лоб, и обходом его не взять.

— А как? — спросила царевна, хотя знала — никак.

— Говорил я не раз, — сердито отвечал князь Василий. Оттого сердито, что упрямилась Софья. — Только замирением, только в полной дружбе и покорстве.

— Нет, — мотнула головой Софья. — Не будет этого! Не пойду на поклон! Ни за что!

Глава пятая

Куда весы качнутся…

Грозен враг за горами, а грозней — за плечами.

Двум саблям в одних ножнах не ужиться.

Стрелец стрельца зрит издалека.

С медведем дружись, а за топор держись.

Народные присловья

Свидетели

По вступлений в правление, царевна София для своих плезиров завела певчих из поляков, из черкас, также и сестры ея по комнатам, как царевны: Екатерина, Марфа и другия, между которыми певчими избирали своих галантов и оных набогащали, которыя явно от всех признаны были.

…что принадлежит до женитьбы ея с князем Васильем Голицыным, то понимали все для того, что оной князь Голицын был ее весьма галант, и все то государство ведало и потому чаяло, что прямое супружество будет учиено…

В 1689-м царица Наталья Кирилловна, видя сына своего в возрасте лет полных, взяла резолюцию женить царя Петра Алексеевича. И к тому выбору многия были из знатных персон привожены девицы, а особливо княжна Трубецкая, которой был свойственник князь Борис Алексеевич Голицын, и всячески старался, чтоб на оной женить. Но противная ему, князю Голицыну, партия Нарышкиных и Тихон Стрешнев не допустили того, опасался, что чрез тот марьяж (брак) оной князь Голицын с Трубецкими и другими своими свойственниками великих фамилий возьмут повоир (силу — фр.) и всех других затеснят…

А именовалась царица Евдокия Федоровна и была принцесса лицом изрядная, токмо ума посреднего, нравом несходная своему супругу, отчего все свое счастие потеряла и весь род свой сгубила… Род же их, Лопухиных, был из шляхетства средняго, токмо на площади знатного, для того, что у делах непрестанно обращалися до своей квалиты (фр. — положения в обществе) знатных, а особливо по старому обыкновению были причтены за умных людей их роду, понеже были знающие в приказных делах, или, просто на звать, ябедники. Род же их был весьма людной, так что через ту притчину супружества, ко двору царскаго величества было ведено мужескаго полу и женскаго более тридцати персон. И так оной род с начала самого своего времени так несчастлив, что того ж часу все возненавидели и почали рассуждать, что ежели придут в милость, то всех погубят и воем государством завладеют. И коротко оказать, от всех были возненавидимы, и все им зла искали или опасность от них имели.

О характере принципиальных их персон (то есть главных) описать, что были люди злые, скупые, ябедники, умов самых низких и не знающие нимало во обхождении дворовом, ниже политики б оной знали. И чем выступали ко двору, всех уничтожили, и Тихона Стрешнева в краткое время дружбу потеряли, и первым злодеем себе учинили.

Князь Борис Иванович Куракин. «Гистория…»

Ох, женила мачеха царя Петрушку. Стало быть, подала знак, что вошел он в возраст и отныне станет царствовать самостоятельно, и в правительнице царевне Софье нужды не будет. Братец-де ее старший царь Иван давно в возрасте, женат, так что куда ни кинь, а правлению ее конец пришел.

Что делать-то? Как быть? Извести бы Петрушку с матерью-мачехой наговором, отравою, колдовством. Стала Софья сама не своя, мечется туда-сюда, места себе не находит.

Как же так? Неужто с властью придется расстаться? Ввергла себя в великое искушение, вырвалась из теремного узилища, познала вкус свободы, вкус власти. Вкус-искус.

Да-да, вкус-искус! О, Господи, помоги! Научи! Научи, как быть, что делать, к чему припасть.

Молила князя Василия — надоумь. Хмыкает. А ведь это и его интерес. Власть его через нее. Не станет она правительницей — не станет и он Царственные большие печати Сберегателем. Не оставят его во главе приказов. Петрушка его терпеть не может, сживет.

— Помоги, князинька, дай совет, — стала его молить.

— Давал я тебе совет, Софьюшка, — отвечает холодно. — Замириться надо было с Петром-царем. Вовремя замириться. Может, пошел бы он тогда на согласность. Как-нибудь поделили бы власть.

— Пошел бы он на замиренье? — неуверенно спросила царевна. — Разве? Ты так мыслишь?

— Сказать по правде — не пошел бы. Властолюбив очень. Сильный умом и характером. Волею своею.

— Сжить его со свету надо, вот что! — выкрикнула Софья. — Ничего другого не остается. Думай, Вася, как к сему приступить.

— Думали ужо. Да занапрасно.

— Ищи выход! — зло бросила Софья. — Тебе же не поздоровится.

— Я вот что тебе скажу: упустили мы время. Поздно теперь руками-то размахивать. Теперь он нас и близко к себе не подпустит. Чует в нас врагов своих. — И, помедлив, спросил: — Пошто Прасковья не родит? Уж более года прошло.

— Что? Иваново семя несгодно.

— Мы с тобой толковали, дабы завела она галанта с добрым семенем. Ты ей намекала?

— Как не намекать. Не понимает, туповата.

— Коли не понимает, режь впрямую.

— Пожалуй.

Поняла Софья — тупик. Оборониться надо со всех сторон. Загородиться верными людьми. Давно положила глаз на Федора Шакловитого. Статен, силен, умен. Расторопен. Свой, одним словом. Глаз с нее не сводит и охотки своей не прячет. С князинькой дружбу завел, чтоб чаще с ней видаться. Она-то чует.

Запала царевне в голову одна мысль. Не стала она пока делиться с князем Василием. А призвала Шакловитого и напрямки спросила:

— Ты, Федор, был бы не прочь, коли я бы тебя стрелецким головою сделала?

Упал на колена, стал ловить ее руку, приложился — еле оторвала.

— Благодетельница! Госпожа ты наша премудрая! Да я тебе как пес верный служить буду. Что прикажешь — все сделаю.

— Смотри же. Я верных ценю. Жди указа.

Поехала в Измайлово, наставить братца Иванушку.

Он, само собой, в церкви бил поклоны. Потянула его за рукав.

— А? Что? — обернулся, глаз мутный, безумный. — Ах, это ты, сестрица?

— Пойдем, братец, потолковать надо.

— Зачем? Здесь и потолкуем.

— О мирских делах в храме Божием не толкуют, — рассудительно сказала Софья.

Пошли в покои. Отчего-то все окна закупорены, пахнет ладаном и деревянным маслом. Душно. Сдвинула раму волокового оконца, стало легче дышать.

— Остудно, сестрица, — вякнул Иван.

— Ништо. Эвон, и мухи дохнут.

— Это они от ладанного духа. Не выносят, — заметил Иван. — Воскуряем, дабы очиститься. Все нечистое он уносит.

— Дело меня привело к тебе, братец, — начала Софья, — важное — усеки.

— Что ж, я готов. Как ты скажешь.

— Ты думного дьяка Федора Шакловитого помнишь?

— Ну?

— Что читал указ о винах князей Хованских в Воздвиженском?

— Ну? Я при сем не был.

— Все равно — был, не был. Я тебе толкую. Он верный нам слуга. Нам с тобою, понял?

— Ну? Понял.

— Я указ заготовила. Поименован он в нем, яко глава Стрелецкого приказа. Ты сей указ брату Петру дай подписать, а сам подпиши прежде. Тогда он не откажет. Вот он, указ. При мне подпиши. Когда у вас сиденье?